Книга жизни

... Могут ли сжатые заметки, написанные на основе источников, посвященных Тебризу, показать огромное место Тебриза в нашей истории?!

Сотни и сотни бедствий на протяжении веков не смогли сокрушить великий дух Тебриза.

Тебриз вновь пестует будущих великих граждан, подвижников и вольнолюбцев.

Тебриз живет и созидает.

Тебриз снова борется.

Тебриз верит, что он рано или поздно восторжествует и эта его убежденность, эта его вера волнами вновь и вновь накатывается на все города и села Южного Азербайджана.

Тебриз смеется. Дух Тебриза - это дух оптимизма, веселья, шутки, юмора. Без этого трудно понять природу этого города, характер его жителей. Тебризец уверен, что никто не устоит перед его шутками. Однако...

Некий бедный, неграмотный сельчанин из прилежащих к Тебризу сел приезжает в Тебриз на базар. Вскоре, управившись с делами, найдя укромное тенистое место, он решает отдохнуть и дождаться вечера, чтобы присоединившись к другим сельчанам, отправиться домой. Здесь же на месте, его сморил сон. Продавец близлежащей лавчонки - любитель розыгрышей и озорных проказ, увидев спящего сельчанина, решил подшутить над ним. Он жевал хурму, а косточками "выстреливал" в спящего. Сельчанин проснулся от попадания первой же косточки, но притворился спящим, чтобы узнать обидчика. Со второй косточки он успел заметить его, но продолжал делать вид, что все еще не проснулся... Потом он "проснулся", расстелил платок перед собой и медленно, тщательно собрал в него разбросанные косточки. Когда платок наполнился, сельчанин взял его в руки и подошел к лавочнику. Протянув ему сверток, он говорит:

- Родственничек, прошу тебя, взвесь этот сверток.

Лавочник, ничем не выдавая себя, кладет на чашечку весов сверток, на другую - гирю, и невозмутимо говорит:

- Более фунта!

Сельчанин медленно протягивает руку, но вместо того свертка хватает гирьку и стукает ею лавочника по голове.

- Я человек занятой и у меня нет времени кидать каждую косточку в отдельности... Долг свой я возвращаю тебе разом!

И у нас нет возможности - люди мы занятые - по штучно возвращать брошенные в нас "косточки". Может быть, мудрость сельчанина пригодится и нам...

* * *

Аракс, протекающий через Нахичевань - прозрачен. Готурчай, который течет с гор Карадага, красновато-бурый, впадает в Аракс... Долгое время воды Аракса и Готурчая текут не смешиваясь. Аракс течет двухцветный, одна сторона прозрачная, другая красноватая, мутная. Значительно ниже того места, где Готурчай впадает в Аракс, два потока наконец смешиваются - мутная вода побеждает прозрачную и возникает красноватый оттенок реки.

Я боюсь того, что когда-нибудь эта долгая разлука станет привычной: я привыкну к этой двойственности, к этим мутным водам, к этой своей судьбе.

* * *

Один мой друг, прокурор, шутил: Вот бы открылась дорога через Аракс! Бросив все дела, я помчался бы в Тебриз. Согласен быть там "прокурором" одного кустика, одного деревца...

Моя самая большая мечта - когда-нибудь на том берегу работать учителем самой обыкновенной начальной школы. Только бы дороги были открыты!

Открылись бы дороги... Это полуторавековая мечта древнего, умудренного многострадальным опытом народа.

* * *

Течет Аракс... Несется поезд. Аракс вырывается из узких тисков крутых скал в широкую пойму. У этого приречья - Аразбасар - своя жизнь, своя бесконечная история. С чего ее начать, - с описания дивной природы, рассказа о мужественных людях, живущих здесь, или с повествований о местах, заросших травой, тоскующих по звуку человеческих шагов?

Там, где карабахские горы уступами спускаются к Араксу, на территории Джебраильского района, на расстоянии 200-250 метров друг от друга находятся два древних моста, соединяющие два берега: Худаферинский мост, и Сынык-кёрпю - Сломанный мост...

Нет азербайджанца не земле, который мог бы спокойно взирать на эти мосты. Самый хладнокровный, самый бесстрастный содрогнется, вздрогнет, ощутив внезапно пронзившую боль.

Вспоминаю, как впервые увидел эти мосты. Сначала мы пошли в сторону Худаферинского моста. Уже восемь веков этот мост, построенный из камня и красного кирпича, сопротивляется натиску Аракса. Поверхность его заросла травой.

Несколько в стороне от того места, где мост достигает противоположного берега, находится небольшая башня.

"Сторожевая! - объяснял мне один из жителей селе Худаферин, с нашей стороны. - Таких сторожевых башен - множество от Дербента до Бейлагана и дальше до Тебриза, вдоль азербайджанских гор! И одна из них прямо над нашим селом - на Диридаге. А по ту сторону - ровно ей двойняшка!".

Хорошо сказано! Похожие на двойняшек! И противоположные берега, и противоположные горы, и стоящие друг против друга башки, и люди по обеим берегам реки... близнецы!

Несколько пролетов Сынык-кёрпю разрушилось, не он сохраняет свою величественность. Опоры, кажется, вырастают из подводных скал, являются их естественные продолжением. Этот мост напоминает мне античные виадуки. В разрушенной части моста виден большой проем напоминающий зев пещеры. Как оказалось, это отверстие проходит сквозь весь мост и имеет инженерное значение.

Отделившись от своих спутников, я поднимаюсь на одну из разрушенных опор моста. Мне трудно удержать слезы. Затем спускаюсь вниз, сажусь на выступающую из воды скалу, опускаю но ноги по колено в воды Аракса. Отсюда виден не только сам Аракс, но и отражающиеся в нем высокие горы напротив. Течение реки завораживает меня своим ритмом, своим вечным движением. И мне кажется, что я плыву вверх по течению реки...

Отступление: Через два года мне вновь пришлось побывать в этих местах. Мужчины села Худаферин с тревогой говорили: "Гляди, что творится! Вот-вот вода затопит Сынык-кёрпю! Он исчезнет под водой!".

Меня потрясла сама мысль об этом. Два моста выжили, сохранились в разрушительном потоке времени, один из них в качестве Сломанного моста... и оба заросли травой, но этого мало, мы равнодушны к тому, что они разрушаются, мы безразличны к тому, что оба моста могут оказаться под водой. Мы собираемся именно здесь строить плотину, так как два берега очень близко сходятся, и можно сэкономить... Экономия! И во имя такой экономии, во имя кругленьких рублей мы готовы пожертвовать бесценным богатством народа!

* * *

Зангеланский и Кубатлинский районы остались позади. Спешит Аракс, спешит поезд... Но я должен помедлить, оглянуться назад.

Слева виднеется гряда Малого Кавказа - снежные вершины карабахских гор окутаны облаками. Горы манят меня к себе. Прощай, Аракс! Я прощаюсь с тобой, прощаюсь в надежде встретиться вновь...

МИР КУРГАНОВ ИЛИ

КУРА-АРАКСИНСКАЯ КУЛЬТУРА

Реки на карте похожи на ветвистые деревья. Ветка к ветке, листок к листку, оплели мир. На этих ветках "подвешены" города - как плоды дерева.

Человек тянулся к огню, тянулся к воде, к горе, к морю. Наверно, потому первые плоды созрели на ветвях этого "дерева" по берегам Орхона и Енисея, Хана и Баяна, а пойме Тигра и Евфрата, у побережья Нила, между Сыр-Дарьей и Аму-Дарьей, в бассейнах Хуанхе, Янцзы, Ганга, вокруг Волги, Дона, Днепра и Дуная... И еще... В Кура-Араксинской низменности...

В разные времена года бывал я в этих краях. И каждый раз мне казалось, что именно это время года самое прекрасное здесь. Хребет Карадага, высящийся на южном берегу Аракса, к северо-востоку снижается и смыкается с Муганской степью. А на Севере гряда Малого Кавказа - карабахские горы постепенно переходят в Карабахскую равнину.

Кура-Араксинская низменность - это огромная территория, которая тянется до Каспийского моря, окаймленная Большим Кавказом и цепью Карадагских гор.

Однако границы Кура-Араксинской культуры более широки и на протяжении последних 8-10 тысяч лет они включали в себя не только Южный и Северный Азербайджан, но и Грузию и Армению.

Следы этой древней культуры рассыпаны по этой территории в бесконечных холмах и курганах.

На протяжении многих лет эти холмы бездумно раскапывались со всех сторон, они испещрены подземными ходами, а то и просто снесены бульдозерами. Но мы так и не смогли по-настоящему изучить великую культуру, которая сокрыта в этих холмах и курганах.

Достаточно сказать, что в таком районе как Джебраил, практически в "пуповине" всего Азербайджана, как Северного, так и Южного, на пересечении дорог, идущих из Грузии, Карабаха, Гянджи и Шеки, через Худаферин, в Тебриз, где на каждом шагу история оставила свои неизгладимые следы, до сих пор не велось системных и серьезных археологических раскопок, - только "золотоискатели", потрошители могил, подобно кротам, по ночам прокладывали подземные ходы, чтобы грабить древние поселения человека.

Не изучены памятники горы Диридаг, пещера Дагтумас, длина которой предположительно тянется на 7-8 километров, десятки других памятников. Разрушается могила Ашуга Курбани, творчество которого составляет одну из вершин нашей ашугской поэзии.

Когда знакомишься с экспонатами Джебраильского историко-краеведческого музея, расположенного всего в четырех комнатах профессионально-технической школы, поражаешься, какое здесь собрано богатство и одновременно сожалеешь, как мало и поверхностно оно изучено. Наши историки и археологи практически к их изучению еще не приступали.

Отступление: Директор историко-краеведческого музея с горечью рассказывал, что часто приезжают неизвестные люди со специальными машинами, техникой, копают местные холмы и курганы, и никто не знает, что они выкапывают, что закапывают. Мы не можем даже спросить, что же они нашли. Нет у музейных работников таких прав.

К сожалению, история фальсифицируется не только с помощью расхищения чужих богатств, но и "фальсифицируя" находки. На вертолетах или на машинах отправляются в горы, закапывают нужные "образцы", потом через некоторое время "обнаруживают": вот, мол, доказательство, здесь жили наши предки, это наши земли, их отобрали у нас. Нашим научным учреждениям известны подобные факты, но они так и не принимают необходимых мер.

В этой связи вспоминается мне книга великого грузинского писателя Ильи Чавчавадзе "Армянские ученые и вопиющие камни".

"Недовольствуясь тем, что позорят наше имя, лишают нас национального достоинства, они, чтоб окончательно сжить нас со света, упраздняют и всю историю нашу, и летописи, и исторические остатки и памятники, все, кровью обагренные, заслуги наши пред христианством и все, принадлежащее нам, наше историческое достояние, путем разных плутней, приписывают себе. Правда, "у лжи ноги коротки", и, отнимая или умаляя чужие достоинства, своих не приумножишь, но "раб своих вожделений туг на ухо и горазд на язык", как говорит грузинская пословица.

Ради чего поднята такая туча пыли, ради чего мечутся мнимые молний и гремят громы? Ради того, чтобы доказать миру, что в Закавказье существует лишь одна армянская нация, издревле существующая, и будущее принадлежит скорее ей, так как она-де исторически доказала свою моральную и физическую мощь и незыблемость и величие ума своего". (И.Г.Чавчавадзе. "Армянские ученые и вопиющие камни". Тифлис, 1902. стр. 3).

Оказывается, подобные перетасовки со стороны иных армянских "историков" и "археологов" не в наши дни родились, и всегда борьба против подобных фактов была очень непростой.

"По мнению их, мы должны кланяться в пояс, когда поносят всю нашу нацию, а они возмущаться, когда мы защищаемся и обнаруживаем шашни известной лишь группы наших поносителей, не касаясь ни словом нации. Вы-де о нашей, даже отдельной, группе не смеете говорить и слова правды, из опасений огорчить нас, вызвать недовольство наше, нам же нет, мол, дела до ваших чувств, если даже оскорбим всю вашу нацию и прибегнем ко лжи, чтобы запятнать вас. Что это за справедливость, что это за либерализм!! Это фарисейство, наглое надувательство, пресмыкательство, прятки, укрывание головы в норе и оставление хвоста вне ее, но никак не либерализм. "Между честными врагами посредницею бывает совесть". (Там же, стр. 9-10).

"Разве мы не знаем, что творящему зло не по душе обличение, - но разве это уважительная причина закрывать глаза, затыкать уши и налагать на уста молчание, когда это зло обрушивается всею своею тяжестью, на нас вопиет, к стыду нашему, на весь мир о нашем, якобы ничтожестве?! Почему мы должны молчать!". (Там же, стр. 10-11).

Далее писатель пишет: "Они отлично понимают, что факт, как его ни замалчивай, нельзя скрыть: он рано ли, поздно ли скажется. Весь вопрос уничтожить факт: или стереть, или выскоблить историческую надпись, или же переиначить ее в свою пользу". (Там же, стр. 16-17).

Песня чинары. История создается и в наши дни. Было бы ошибочным считать, что героические традиции наших предков - дело прошлого - о них можно узнать только в книгах, в памятниках, в музеях.

Обхожу небольшой райцентр - Джебраил, который живет своей неторопливой, мудрой, размеренной жизнью. На моей памяти и на слуху - имена творцов культуры, писателей, ученых, взращенных этой благодатной землей.

Зоркий, глубокий мастер нашей прозы Сабир Ахмедов, неутомимый и взыскательный переводчик Мехти Миркишиев, автор книг о шахматах и нардах Шахрияр Кулиев, талантливый прозаик и публицист Ясиф Насирли, недюжинные ученые - языковеды Тофик Гаджиев, Кямиль Велиев, Исмаил Мамедов, Газанфар Кязымов, Сархан Абдуллаев, самобытный поэт Вагиф Джебраилзаде... Яркие личности...

Здесь, у подножия гор, спит в своей последней обители рано ушедший из жизни писатель Сабир Сулейманов, с которым еще недавно почти каждый день встречались мы в Союзе писателей, в редакции журнала "Азербайджан". Днем раньше, когда уже смеркалось, мы ходили поклониться его могиле. Поэт Сардар Асад, недопевший свою песню, навсегда остался в Баку...

На главной улице города возвышается памятник Герою Советского Союза Джамилю Ахмедову, одному из многих наших героев, пожертвовавших жизнью во имя Родины. Отсюда он ушел на фронт, бесстрашно сражался. И вот он вернулся домой... памятником. Мы приехали на открытие музея в школе, в которой он когда-то учился. Я смотрю на Сабира Ахмедова, который стоит под деревьями, усеянными нежными весенними цветами, слетающие от дуновения ветра лепестки опускаются на его седую голову, слепят глаза; я всматриваюсь в его сосредоточенное лицо, на котором будто отпечаталась память о прошлом, печаль о брате, и вдруг ясно осознаю, что у его смелой и острой прозы, говорящей о наших трудностях, о наших самых болевых точках, есть соавтор: Джамиль Ахмедов!

Кто знает, в какой мере личность Джамиля, его мужество, непримиримость, воля к борьбе отозвались в духе брата-писателя, как отточила его перо, как не давала успокаиваться; во всяком случае в активной, не знающей устали писательской деятельности Сабира Ахмедова, я ощущаю желание восполнить несказанное, не воплотившееся в жизни его брата, погибшего девятнадцатилетним, стремление быть достойным его памяти.

В воображении моем простирается дорога из прекрасного, зеленого школьного двора, старой чинары в центре небольшого городка к сиреневой вьюге далеких польских садов, к аллеям высоких каштанов, к братской могиле в окрестностях Варшавы... В центре широкой площади установлен памятник. Налево и направо от него, могилы, покрытые мрамором. Писатели из многих стран возлагают на могилы цветы и возвращаются в автобус. Но я никак не могу вернуться. Дух Джамиля Ахмедова, почившего здесь вечным сном, не отпускает меня. Этот дух проникает незримой гравитацией. И на языке вечного безмолвия вопрошает о своем брате, моем многолетнем друге - вопрошает о Родине своей, об Азербайджане...

* * *

Я вырос в горах, и на равнине мне постоянно чего-то не хватает: мне кажется, я становлюсь меньше ростом, постоянно мне обо что-то хочется опереться, к чему-то прислониться: если найдется хоть небольшая возвышенность, меня тянет взобраться на нее, чтобы увидеть чуть больший размах, чуть большую даль...

Может быть, потому меня с первого взгляда заворожили курганы и круглые холмы в Ленкоранской низменности, в Муганской, Мильской, Ширванской или Карабахской степи. Тогда я еще не понимал тайну этих холмов, не знал, что большинство этих курганов - рукотворны; не всегда мне казалось, что эти холмы о чем-то говорят мне, я всегда чувствовал в них непонятную мне притягательность, теплоту, родство.

И еще я был очарован названиями этих холмов: каждое из них было своеобразным окном в историю, было бы кому открыть.

Предметы, найденные при раскопках Кара-тепе (Черного холма), были исследованы в Тебризе самыми современными техническими средствами, оказалось, что они относятся, к IX-VIII тысячелетиям до нашей эры.

При раскопках кургана Гюль-тепе в Нахичевани, на глубине восьми метров обнаружен уголь в кострище, которому 4996 лет. Приблизительно таков же возраст медной посуды из кургана Гей-тепе в Урмии.

Примерно в то время существовала жизнь и на месте кургана Гей-тепе в Джалилабаде, а на Мугани была уже известна обработка металлов.

Находки в Шому-тепе близ Шамхора позволяют судить о том, что в VI тысячелетии до нашей эры здесь выращивалась пшеница и другие злаки. Следы этой культуры, в особенности изделия из кости и рогов очень напоминают образцы мессопотамской культуры.

Сходная культура была раскопана в курганах Иланлы-тепе в Агдаме, Кара-копек - в Физули, в долине горы Агрыдаг, в Гюль-тепе II, в 7 километрах от Эчмиадзина.

Слиток, найденный в Баба-дервише, в Казахском районе, выплавлен шесть тысяч лет тому назад, содержит в себе железо, алюминий, медь и арсен. Строения Баба-дервиша считаются одними из самых древних в Закавказье.

Не вызывает сомнения высокий уровень земледелия и скотоводства в Кура-Араксинской низменности в VI-V веке до нашей эры. Культуры Бешдаш, Шому-тепе, Тойра-тепе, Гюль-тепе восходят к очень глубокой древности и в целом очень близки к культурам Урмии, Южного Азербайджана и Месопотамии.

Памятники культуры, раскопанные в курганах Азербайджана и относимые к третьему тысячелетию до нашей эры, очень напоминают предметы, найденные в курганах Ура, Урук в Южной Месопотамии (Шумер), о чем неоднократно писалось в научной литературе.

Эта великая культура создавалась и в сопредельных с Азербайджаном районах Грузии и Армении, и любопытно, что названия почти всех находящихся там холмов и курганов азербайджанские; на этом месте до сих пор живут азербайджанцы. Например, в Грузии а бассейне реки Бану существовала культура Чоп. На горе Начар (!) имелись жертвенные святилища, похожие на аналогичные в Азербайджане.

Историки, изучающие эти памятники, считают их более древними, чем тигро-евфратская культура. Вместе с тем, керамика, найденная здесь, позволяет судить с том, что в Азербайджане была и более древняя, чем кура-араксинская, культура.

Вспомним названия холмов небольшой части Карабаха, Физулинского района, в которых обнаружены признаки культуры эпохи энеолита (медного века) и бронзы: Хан-тепе, Едди-тепе, Кара-копек-тепе, Гюнеш-тепе, Узун-тепе, Мейне-тепе, Заргяр-тепе, Шому-тепе, Гюль-тепе и т. д.

Пращур из Азыха - один из самых древних обитателей на земле. Длина шести помещений Азыхской пещеры превышает 600 метров.

Отступление: Чтобы подчеркнуть степень развития культуры, спрятанной в этом царстве холмов и курганов, достаточно вспомнить обнаруженную здесь систему орошения. Я не говорю еще о водопроводе и сложных кяризах, обеспечивавших питьевой водой древние города, или о самих этих древних городах.

В Южной Мугани, в Шахриярской равнине, по дороге в Биласувар мы смотрели на город Шахрияр, вернее на остатки двух городов, расположенных друг против друга - нога археолога пока не ступала здесь. Один из местных жителей с удивлением и досадой рассказал нам о таком случае: когда в окрестностях Шахрияра экскаватор прокладывал канал, под землей наткнулись на кяриз. В каменном желобе, выложенном из камней размером 80 кв. см. текла ледяная, чистая вода. Поскольку здесь, рядом, нет источника воды, считают, что она шла с той стороны границы, с гор Южного Азербайджана.

Подумать только: давным-давно разрушены эти города, однако вода все течет и течет, не зная ни границ, ни эпох! К сожалению, в нашем Пушкино, где, кстати, так нуждаются в питьевой воде, проявили к бесценному памятнику прошлого непростительное равнодушие; воду этого кяриза присоединили к коллектору, по которому течет соленая вода.

Сколько таких фактов равнодушия, безразличия? О каком из них вспомнить, о каком написать?

КАРАБАХ

Карабах - край равнин и гор, один конец которого упирается в Мильские степи, другой - в Малый Кавказ, в Лачино-Кельбаджарские горы, в горы Муров, Кошкар, Делидаг, Карабах - один из основных истоков, питавших Кура-Араксинскую культуру.

По равнинам этой земли мчатся известные на весь мир карабахские скакуны, на горных склонах пасутся тучные стада. Здешней овечьей шерсти цены нет - из нее производят незаменимую для изготовления ковров нить.

Земля Карабаха - одна из древнейших колыбелей азербайджанской культуры, В лоне своем хранит она реликвию государства Аран, древней Барды, цитаделей Аскерана и Шуши, памятники христианской культуры древней Албании. Карабах апогей поэтической славы и державной доблести Вагифа, колыбель Натаван, родине Закира и Узеира Гаджибекова, Абдурагима Ахвердиева и Бюль-бюля, Юсиф Везира Чеменземинли и Джабаре Карягды.

МОЛИТВА. Мой набожный дед, совершавший намаз, каждый день начинал молитвой и благословением. Каждое его утро начиналось с пожелания благополучия и счастья родственникам и соседям, благословения своих детей. Господи, сделай так, чтобы честный не зависел от бесчестного, благородный от подлого! - шептал он по утрам. - Не испытай нас голодом, разлукой, потерями близких. Эти слова впитывал сонливый мой мозг (невольно вспоминаются современные методы обучения во сне). Когда дед мой обращался, взывал ко всевышнему через головы дремлющих домочадцев, по сути, он внушал эти добрые чаяния нам самим. Всяк волен толковать по-своему, я же не вижу ничего худого в этих ежеутренних нашептываниях - внушениях праведности и добродетели чадам своим, подобных колыбельной песне.

Эту часть своего повествования я также хочу начать с молитвы: пусть вовеки не замолкнет песнь души народа моего!

Наш певец - чародей Гадир Рустамов в одном из разговоров заметил: на то и народные песни, чтобы петь их на пронзительной высоте, в верхнем регистре фальцетом...

Карабах - моя песнь, звенящая на пронзительной высоте. Песня, источающая слезы, даже когда она о любви и счастье. Каждый раз, когда с карабахских равнин я поднимаюсь в горы, мне кажется, что восхожу с нижних октав в высокие регистры мугама, к вершинному всплеску чувств...

Карабах - колыбель музыки. Недаром в свое время Шушу называли консерваторией Закавказья.

Кто не слышал юных "Карабахских соловьев" - детский ансамбль, тот не знаком с тем, как душа человека полностью растворяется в музыке, как она сливается с песней, превращаясь в весеннюю стихию.

Я неоднократно был свидетелем того, что даже впервые знакомившись с азербайджанской музыкой, люди разных музыкальных вкусов и традиций - не могли сдержать слез, слушая юных "карабахских соловьев".

Проходит время, юные дарования подрастают и покидают этот ансамбль, но "Карабахские соловьи" остаются, вновь и вновь в звонких голосах юных чернооких певцов слышится пронзительная печаль мугама, обжигающей, ранящей, врачующей и очистительной. Меняются поколения, но не меняются волшебные карабахские трели, не меняется "Карабах шикестеси" - "Карабахская мелодия!".

Каждый раз, когда я слушаю наших "соловьев", мне кажется, это поет душа Азербайджана. В их голосах яощущаю биение сердца героев, пожертвовавших собой во имя этой земли, слышу великие мечты народа, переполняющие сердце радостью, жажду счастья и еще, еще слышу ощущение неизбежной краткости жизни! Мне кажется это голос гор, лесов, многоцветных лугов и безмолвных скал. Это голос земли, на которой мы стоим, клич вечности в наших жилах, в нашей крови. Это голос нашего духа.

В селе Сирик Джебраильского района мне запомнился восторженный возглас потрясенного слушателя музыки: "Умереть бы мне в тебе, о кара-зурна!".

Этот восторг напоминает отчаянный порыв очарованного магией звуков соловья, который, случается, очертя голову бросается грудью на звонкострунный тар...

В своей небольшой пьесе "Кяманча" Джалил Мамедкулизаде с огромным мастерством показал, что значит для азербайджанцев музыка. В разгар армяно-мусульманских столкновений, разгневанный зверствами дашнаков и жаждущий отомстить за погубленных друзей, сотник Гахраман неожиданно теряет свою яростную решимость, слушая игру на кяманче захваченного в плен армянина Бахши.

Исполняемые пленником азербайджанские мугамы пленят самого сотника и он в отчаянии взывает: "О, други мои, армяне, ну скажите, чего же вы хотите от нас?"

Когда же на кяманче звучит "Сегях-забул", сотенный Гахраман не может больше выдержать:

"Слушай, армянин, живо спрячь свою кяманчу да убирайся отсюда! А не то, клянусь могилой моего отца, клянусь головой друзей моих, сейчас вот этим вот кинжалом убью и тебя, и себя! Убирайся!".

... Музыка - спутница человеческой жизни. Она сопутствует человеку от рождения до смерти. Раскрываются двери в этот мир колыбельной песней, закрываются - песнями-плачами...

Вершина радости и вершина скорби стоят напротив, лицом к лицу! И обе они в полной мере выражаются в музыке!

Люди любят погружаться в мир сосредоточенных размышлений, поговорить наедине со своим сердцем, богом мирозданием! У этих разговоров, у этих исповедей есть один неизменный, вечный, не требующий перевода язык - музыка!

В детстве не раз брел я в одиночестве по горным тропам, и когда неожиданно доносился до меня голос, певший наши шикесте, я воспринимал их как вечное чудо, такое же, как эти дороги, эти горы, - как сам этот мир. Интересно и то, что в каждой области Азербайджана, а каждой местности есть приверженность к определенной музыкальной традиции, музыкальной ветви.

Это не означает, что предпочитаемая музыка в других краях ценится меньше. Отнюдь. Вместе с тем, в традициях, в пристрастиях местности есть нечто такое, что выделяет его в общей панораме и именно данный вид музыки привязывает его к этой земле.

Наверно, Азербайджан щедр и неистощим еще и потому, что как в недрах его, так и на земле, в душе каждого национального ответвления соединились неповторимые гаммы чувств и форм их художественного воплощения.

Если западная и юго-западная сторона - Борчалинская впадина, Караязы, Казах-Тауз, Кельбаджары, Гейча... что называется, настроены на сазе, живут и дышат ашугским сазом и сказом, то от Тебриза до Шарура тысячи лет тянется хороводом задорное "Яллы". Шеки-Ширван зажигаются огневыми звуками кара-зурна и балабана. Но и в нашей ярдымлинской сторонке по вечерам под звуки саза и балабана слушали дастаны в исполнении ашугов, днем же под звуки черной зурны разгорались жаркие скачки.

Сонародники наши, рассыпанные по горам Кавказа, исповедуют свои сердечные чувства трехструнным сазом и тамбуром. Ленкоранский край ведет по-своему хоровод "халай", Нахичевань поет "Ахишта", в Баку и окрест него отдают предпочтение тару и мугамам, складывают мейхана - особый жанр городского фольклора. На долю Карабаха также выпал мугам... В сущности, эта градация - не предпочтение, скорее - намек на то, кто в чем искушен и преуспел больше...

То же можно сказать и о нашей кухне. Трудно найти азербайджанца, который не любит плов или долму, довгу или соютму. Но кто же не знает, что в Азербайджане более ста видов плова и в каждой местности его готовят по-своему.

С несравненным искусом в Ленкорани фарширую (левенги) рыбу или птицу. Однако в двух шагах от Ленкорани, в моих горных селах к рыбе равнодушны: нашему брату подавай соютму, кебаб, суп из айрана, чыгыртму - курятину в собственном соку... Шекинцы мастера готовить плов и сладости. Нахичевань знаменита своим лавашом, сыром и тархуном. В Закаталах и Белоканах любят сюлхуллу (нечто вроде супа с клецками), хальяр, махару, кету (чебуреки) с тыквенной начинкой, гирз; ни с чем не сравнить Дербентскую сушеную рыбу, тебризскую кюфта, долгянджинскую долму, бакинскую дюшпару (пельмени с бульоном) и кутабы, хингал, приправленный гурутом* в Казахе, Борчалах объеденье! Ордубад же славен своими вареньями и соленьями, сухофруктами, приправами из горных трав, придающим особый аромат блюдам.

______________ * Гурут - драже из процеженного и высушенного кислого молока.

Раз уж вспомнилось. Один, много повидавший на веку старец, сказал: древность нации особо проявляется в двух вещах - в ее музыке и в кухне. Невольно вспоминаешь, что наши мелодии распространились по всему Востоку и что десятки наших блюд используются и соседними народами.

Кухня Азербайджана исстари отличалась многообразием и имеет глубокие традиции. Английский путешественник Антони Джениксон, посетивший Азербайджан в XVI веке, был поражен, когда во время приема в его честь правителем Ширвана, было подано 290 видов яств и различных лакомств.

В языке скольких народов живут названия наших музыкальных инструментов: тар, кяманча, тутек, балабан, зурна, саз, названия наших блюд: долма, кюфта, плов, ковурма, бозартма, шашлык (шишлик) люля-кебаб...

Единство не означает, что все твердят одно и то же, скорее, когда по-разному толкуемые слова сводятся к общему смыслу. Богатство не в том, что все украшают себя одним и тем же цветком, а в том, чтобы из различных цветов суметь сложить букет. Войдя в луг, каждый из нас льнет к тому или иному цветку, как бабочка, когда мы выходим из луга, охапка цветов в наших руках переливается всеми цветами радуги...

Прекрасна песнь птицы, но особая, несравнимая красота в перекличке сотен птиц.

Разве можно с утра до вечера слушать одну и ту же песню, разве наши дни похожи один на другой, разве не различно наше настроение! Своя песнь у утра, своя - у вечера!..

Дол гудит басами, пику подобает гик! Реки, ревущие в теснинах, затихают на равнине...

Азербайджанская музыкальная культура похожа на многообразный цветник из тысяч и тысяч различных цветов. Возможно, в иных наших краях найдутся любители мугамов, не уступающие в этой любви карабахцам. Но любить не означает уметь, желать - не означает достичь. Мугам в воздухе и в воде Карабаха, мугам - в крови карабахца.

Большинство наших музыкантов - композиторов, певцов, исполнителей уроженцы и питомцы Карабаха. "Быть карабахцем - и не уметь петь?!". - Так говорит народная молва.

Побьешь мальчонку в Карабахе

И он заплачет в лад мугама...

Это слова малоизвестного поэта, достойные быть известными.

Мугам - зеркало азербайджанского духа; клад, дарованный нам судьбой, наше счастье!

Мугам - целый океан, не достичь ни его бездонной глубины, ни его необъятных берегов!

Поэт Габиль шутливо заметил, что плов напоминает черный костюм - и в радостный день его можно надеть и в печальный.

Так и мугам: он украшение наших радостных дней, и утешение - печальных. К радости он примешивает мудрость, к слезам - терпение. Мугам не любит половинчатости! Мугам совершенно не приедается, как никакая другая музыка. Иные песни вспыхнут короткой молнией, на миг озарят душу, разразятся вешним ливнем - и пройдут... В мугаме - и расцвет весны, и жар лета, и зрелость осени, и неприкаянная грусть зимы. В мугаме - все перипетии и метаморфозы жизни - детство, зрелость, старость...

Мугам увековечивает миг и обнажает преходящесть жизни, кажущейся вечной; он - средоточие времени, преображений и настроений.

Если песня - шелест листка, то мугам - песня чинары.

Отступление: Слово за словом - рождается речь. Когда я писал эти строки, зазвонил телефон. Я думал о музыке, о силе ее воздействия, а неизвестный голос в телефонной трубке с упоением пел старинную, сегодня забытую песню, будто поздравляя себя с днем 8 марта. Вот песня, явившаяся ко мне из "Ниоткуда".

Кольцо златое с самоцветом...

Я - влюбленная в тебя.

Выйди, выйди, друг мой верный,

Наши обойди края...

Кольцо златое на руке,

Потянула - да не снять.

Зареклась - не полюблю,

Опасаюсь потерять...

В руке - милого рука.

Ошалела я, видать.

Только что заря угасла.

Занимается опять.

Из села мой пришагал,

Улыбнулся, засиял.

Распахнул свои объятья,

Приголубил, обласкал!

Кончилась песня, умолк голос...

Сколько веков этим горьким, печальным словам?!

Кольцо златое с самоцветом...

Из какой незапамятной старины идут эти слова? Как и эти баяты, которые невольно вспомнились, когда я слушал эту песню:

Злато мы.

Изумруд - вы, злато - мы.

Встала Каф-гора преградой.

Встали над преградой мы.

Жар огня.

Полонила ты меня,

На красу твою любуясь.

Стал поклонником огня...

О мире мугамов не пристало говорить по-любительски. Потому и пытаюсь вести речь, не полагаясь на одни эмоции... Не могу не коснуться некоторых черт мугама, общих для ряда народов Востока. В доме у одного из известных наших таристов я увидел книгу нотных записей основных наших мугамов. Разговор этот давний и я не помню ни названия книги, ни года издания. Помню только, что страницы книги были семицветными, как цвета радуги. Каждый мугам был напечатан на странице соответствующего цвета. Мастер связывал эти семь цветов с семью планетами, с небесным сводом, с символикой цифры "семь", выказывая знание тонкостей мугамного искусства, большой философии, которая содержится в мугамах. В "Семи красавицах" Низами Гянджеви каждая из красавиц рассказывает свою сказку. Комнаты, в которых живут девушки, соответствуют семи дням недели, семи планетам, и их цвета раскрывают содержание рассказанных сказок. Поэт ведет своих читателей дорогой от зла к добру, от мрака к свету, от черного цвета к белому. И находит символическое соответствие этому в расположении планет на небе. Построение мугамов в книге было созвучно поэтической символике и философскому видению Низами Гянджеви от черного к белому, от тьмы к свету, от невежества к разуму, от насилия к справедливости, от военных противоборств, от военных страстей к счастливому обществу, где каждый находит себе место по своему призванию, общество справедливости, равенства, свободы! Эта идея, волновавшая гениального азербайджанского поэта и нашедшая в его творчестве совершенное художественное воплощение, составляет также сущностное зерно, нерв азербайджанского искусства. И наша музыка, и мугамы наши связань; с этой первоосновой. Мугамы ведут нас от безнадежности одиночества, от всех печалей мира к очищению, к вере, к надежде.

Мир праху Физули! Какие бы ренги (части) оттенки, настроения мугама не существовали, для каждого у него сыщется будто специально написанные стихи! Можно сказать, что органично соединилось чудо мугама и чудо поэзии Физули. Не представляю более счастливого совладения для гармонии духовной культуры народа! Трудно даже вообразить, как много значат эти два титанических начала для азербайджанца, как возвышают наш дух, как окрыляют его!.. Мугам проник в дух и соседних с нами народов. Тот, кому пришлось услышать, как звучат положенные на мугам грузинские стихи Йетима Гюрджи, никогда их не забудет. Карабахские армяне, услышав звуки мугама, забывают обо всем на свете.

Конь. Конь - одно из тех достояний, которые снискали славу Карабаху. Карабахский конь - это понятие неотделимо от азербайджанского бытия, азербайджанского уклада жизни. Карабахский конь... всевозможные масти азербайджанских пород лошадей.

Между строк: У нас в селе малыши почти в одно и то же время делали первые шаги по земле и впервые садились на коня. Во мне сохранилось далекое, смутное воспоминание о том времени, когда я впервые сел на коня, без седла и уздечки. Я прижался к голой спине коня, и он повёз меня вниз, к роднику. Как бы крепко я ни держался за холку лошади, я сползал вниз. Когда конь достиг родника, я сидел почти на голове у него. Сколько лет мне могло быть тогда? Я помню только, что ухватился за уши коня, а он спокойно пил воду из родника. Когда он напился и стал щипать траву на близлежащей лужайке, я кубарем слетел через его голову...

Пожалуй, ростом я тогда был с голову коня. С тех пор началась моя дружба с конем и две истории, связанные с этой дружбой, я описал в двух очень дорогих для меня стихотворениях "Два воспоминания о коне".

... Счастье! Ты ли уподобилось коню,

За которым гнался бестолку, моля?..

Погоди-ка, вот настигну, догоню,

Вот тогда-то ты попляшешь у меня!..

... Верю в чары, верю в вещую мечту,

Конь ли, птах ли, злак ли, - веруй, человек.

Если доля, если это на роду,

Не зевай, мол, пригодится через век...

Я вспоминаю боевую мелодию "джанги", песни о "мисри-гылындже" (дамасском мече) Кероглы, о его рылатом Гырате, которые впитались в нас вместе с материнской колыбельной...

В те времена Гырат был для нас более понятным и близким, чем сам Кероглы и, если говорить честно, мне было жаль Гырата, которому столь часто приходилось спасать Кероглы из безвыходных положений.

Яблоокий, дивогривый мой Гырат...". Можно ли короче и ласковее выразить любовь героя к своему коню;

Конь - игиту собрат!

И это слова Кероглы. Еще он говорил: "Душа моя, Гырат, глаза мои Гырат!".

Игит на поле брани должен метко бить,

И ногу в стремя накрепко вложить...

Конь в этих строках - как бы земля: уверенно держаться в седле - крепко стоять на своей земле!

Как переживает Кероглы потерю Гырата?! Будто брата потерял.

Народ это родство с верным конем оценил намного раньше Кероглы.

Пращур Кероглы, старейшина сказителей-озанов, легендарный Деде Коркут сказывал:

Горькая трава, что не в корм коню, лучше б росла... В азербайджанских дастанах ощущается культ коня, связанного мифическими корнями с освященным огнем и морем; образ прекрасного коня стоит здесь вровень с героем дастана. В эпосе "Книга Деде Коркута" конь - первое достояние игита. Читая сказы Деде Коркута, не трудно представить коней, цокот копыт которых доносится из-за гряды веков, и нельзя не подивиться разнообразию этих коней: "длинношеие бедуинские кони", "черногривый кавказский конь", "каурый", "жеребец с яблоком", "белый", "саврасый", "серый жеребец", "вороной"...

Народ говорит: "Коня проверяют в дороге, богатыря - на ристалище", "коня узнают по поступи, героя - по осанке", "игит тот, кто, упав с коня, сумеет вновь его оседлать".

Сколько тысяч лет конному спорту, конным состязаниям? Сохранились сведения трехтысячелетней давности о том, как некий конь прыгнул в длину по нынешним меркам на 14 метров.

Мидийские герои скакали на кисейских конях, не знающих усталость... Каждый год из Южного Азербайджана в конюшни шаха посылалось 20 тысяч отборных коней.

В азербайджанских селах трудно было найти мужчину без коня.

Этнических предков азербайджанцев-огузов иногда называли народом-ратью. Иначе говоря, весь народ денно и нощно охраняющий рубежи свои, не расставался с конем. Огузы рождались на коне, на коне проживали свою жизнь, на коне умирали.

Матери - ратницы, матери храбрые!

И сыновей вы рождали в седле...

Наши женщины поражали чужеземцев ратной доблестью, умением мчаться в седле и владеть оружием. Вспомним известные мифы об амазонках. Или героинь наших сказок и дастанов. Перелистываем книги путешественников, посетивших Азербайджан. Венецианский дипломат Амброджио Контарини, побывавший в военном лагере Узун-Гасана, писал об азербайджанских женщинах: "Они очень красиво одеваются, великолепно ездят на своих отменных конях".

Зять золовки Узун-Гасана Катерино Зено (жена первого Деспина, была дочерью императора Грапезунда Иоганна IV и четыре дочери ее сестры были выданы замуж за венецианцев, одним из них был Катерино Зено) писал о том, что у Узун-Гасана было войско из 300 тысяч наездников. Далее он добавлял: "Сей могущественный правитель при желании может собрать и миллион воинов".

В наших краях женщины не уступали мужчинам в искусстве верховой езды, в игрищах участвовали наряду с мужчинами; наши бабушки и матери верхом поднимавшиеся на яйлаги или спускавшиеся в низины, пожалуй, были последними хранителями этих традиций.

Огузские герои проводили всю жизнь в седле, в боях, может, оттого их жизнь была так коротка. Вспомним продолжительность жизни полководцев, правителей, прославившихся на весь мир: тридцать, сорок... Мало кто из них прожил больше!..

Есть примеры любви к коню, которые стали легендой,

Одна из легенд. В одной из сельских деревень умирает богатый, знатный мужчина. Он завещает сыну, чтобы его похоронили на холме возле дома.

Сын зовет моллу, сообщает о завещании отца, но из-за своей неприязни к молле, добавляет: "Отец завещал, чтобы до могилы ты его нес на своих плечах".

Служитель аллаха проглатывает горькую пилюлю: завещание должно быть выполнено. Он взваливает покойника себе на плечи и с большим трудом, обливаясь потом, взбирается на холм. И все время думает, как отомстить за это унижение.

Тело опускают в могилу. Молла, по обычаю спускается в могилу, дабы устроить покойника "поудобнее", но неожиданно прикладывает ухо к устам покойника и громко восклицает: "Да, да я слушаю!".

Сын спрашивает: "Что ты услышал, молла?"

"Отец твой говорит, что из сотни ваших овец - половина - моя!".

Погодя вновь "отзывается" молла: "Да, да, я слышу!". И на вопрос сына отвечает: "Отец твой говорит, из двадцати ковров, что у вас дома, половина моя".

Сын не перечит: "Паду к ногам его, пусть не тревожится, все отдам".

Молла не унимается: "Да, да, я слышу, слышу! Хорошо, хорошо! Скажу и про лошадь".

Тут уж сын не выдерживает, срывается на крик: "Молла ами! Покойный отец мой, кажется, заговаривается, скорее насыпь ему в рот земли!".

Из былого. В Геранбое был богатый, родовитый мужчина по имени Гаджи Гасан. После революции у него отобрали все до нитки. Оставили только коня. А конь этот был незаурядный, с полуслова понимал хозяина. Однажды пришли и за конем... Гаджи Гасану тяжко отдать коня, с которым знавал хорошие и лихие дни, не может он собственноручно отдать поводья "представителям власти"... Стоя на веранде, опершись о перила, он говорит: "Ладно... забирайте". Пришедшие никак не могут поймать коня: они гоняются за ним, теснят к ограде, загоняют в конюшню, но не могут подступиться. Конь отбивается, взрывает копытами землю и налившимися кровью глазами как бы вопрошает: "Как же так? Хозяин сидит в стороне, а они надо мной издеваются!". Экспроприаторы поняли, что коня им не обуздать и сразили его выстрелом в лоб. В тот же миг, когда конь рухнул на землю, хозяин замертво упал на веранде. У него разорвалось сердце.

Сладость и горечь воспоминаний. Отец в очень редких случаях гневался на нас. И совсем не помню, чтобы он поднимал руку на мать или на детей. Самый большой наш проступок вызывал у него хмурое молчание. Однажды он очень сильно на меня разгневался, да так, что лучше уж побил бы.

Мы собрались перебраться на яйлаг.

Дорога, нырнув в речку, дальше наискосок через лес шла в гору. За речкой мы отпустили поводья лошадей. Наш гнедой в предвкушении приволья разгорячился. Вскачь я унесся на нем вперед. Оказывается, отец все это видел. "Что это за невоспитанность, - выговаривал он мне, - люди постарше тебя оказались в пыли, которую ты поднял! Зачем надо было их обгонять? Не мог коня сдержать?"

Я понял, что есть свои законы у дороги, и свои законы - у езды верхом...

С тех пор, и пешком и верхом, я не пытаюсь обскакать старших...

Отступление: Есть в нашем селе заядлый лошадник. На всю округу известна страсть Гаджибабы. Вообще-то говоря, в наших краях все любители коней. Но никто не чета Гаджибабе. В поисках породистого коня он может отправиться хоть на край света. И сейчас, когда дороги заполнили машины, автобусы, он ездит только на коне. И все высматривает хорошего коня. А его разговоры о конях - целый дастан. По его словам, однажды по дороге в Ленкорань и обратно он поменял восемь коней.

А как он в конях разбирается - об этом и говорить не приходится. "Стоит мне только посмотреть коня, - говорит он, - и я вижу его насквозь, даже его родословную. Когда садишься на настоящего коня - душа - поет!".

Четыре-пять лет тому назад он назвал мне цифру, которая показалась мне фантастической. Оказывается, к тому времени в его списке было тысяча сто шестьдесят коней... Сейчас, наверно, список этот перевалил за полторы тысячи. Но самое удивительное, что он помнит всех коней: "Если конь хоть один день был в моих руках, я узнаю его и через пять лет!".

... Все эти разговоры вызваны карабахскими конями. Красота их тронула сердца многих людей. И великий Пушкин описывал сражающихся верхом на карабахских конях....

Я направляюсь на знаменитый Агдамский конезавод и всю дорогу вспоминаю сказки и легенды, связанные с карабахскими конями.

Одним из любимых коней Наполеона был карабахской породы. Чрезвычайно любопытна история о том, как этот конь и обслуживавший его Ширзад попали в Египет, а отуда во Францию: впоследствии Ширзад был одним из любимых адъютантов Наполеона и до конца жизни находился при нем... Музыковед Фирудин Шушинский показывал мне фотографии потомков Ширзада, живущих в Шуше.

Не менее удивительна и другая история: судьба коня по кличке Заман в Англии. Конь этот был подарен английской королеве, но так никого к себе не подпустил и умер от тоски по родной земле.

Ранней весной зеленеют все низины Карабаха, подворье спортивной базы конезавода абсолютно ровная, без единой кочки, аккуратно подстриженная трава - любо-дорого глядеть. Нас встречает группа молодых жокеев.

Что ни говорите, но слова "конь - собрат игита" прошли тысячелетние испытания и подтверждены историческим опытом.

Мне кажется, одна из глав нашей истории должна быть посвящена коню.

Толику славы, которую снискали наши предки, надлежит отвести коню.

У меня всегда чувство острого сожаления вызывал эпизод в дастане о Кероглы, когда герой, не выдержав сорока дней, в канун последнего, открывает проем на кровле конюшни. В детстве я был убежден, не случись так, не попади в конюшню свет, не растаяли бы крылья Гырата и был бы он крылатым...

Здесь, в Агдаме, я смотрю на чистокровных коней, на их горящие глаза и убеждаюсь, что они в самом деле крылатые.

Мы останавливаемся перед одним из этих прекрасных животных. Своими копытами, головой, зубами он, кажется, готов сокрушить ограждение. Грудью он толкает железную дверь, зубами пытается раскрыть засов.

Служащие конезавода открывают засов, боясь, что конь покалечит себя. Он делает несколько шагов и останавливается, я глажу его лоб, гриву. Конь окончательно успокаивается и позволяет вновь поставить себя в стойло. Чудо как красив чистокровный карабахский конь! Я смотрю на коней и вспоминаю еще одну историю, связанную с этой землей...

... Путешественник, направляющийся в Шушу, около Агдама увидел большой табун, кружащийся вокруг одного надгробия.

Путешественник просит остановить фаэтон. Некоторое время он наблюдает за происходящим, а потом просит объяснить ему причину странной "карусели".

Табунщик объясняет:

- Это завещание похороненного здесь человека. Он был одним из знатных карабахских беков. Умирая, он завещал, чтобы каждый раз ранней весной табун гнали вокруг его могилы. Чтобы он мог слышать топот конских ног!..

Сейчас начался новый период в жизни карабахских коней. Восстановлена Панах-кала - крепость Панаха на Шахбулаге. Там создается центр конного туризма, и в скором времени от древней крепости протянутся к горам тропы для конных походов: горы Карабаха вновь услышат знакомое ржание родных коней, которое они ожидали столько лет.

Музей хлеба. Одна из моих работ, посвященных Карабаху, называется "Вода Шахбулага, хлеб Карабаха".

Связь воды Шахбулага и хлеба Карабаха совершенно не случайна. Связь эту я вновь почувствовал в Агдамском музее хлеба. Среди предметов, которые экспонируются в музее, есть обнаруженные в Шахбулаге огромные глиняные кувшины, вмещающие полтонны, а может, тонну зерна.

Как же возник этот не знающий аналога музей, как возникла сама идея его создания?

... В Агдаме была старая мельница "Од-дейирманы" (работающая на огне). Она давно не работала, почти развалилась, на ее развалинах выросло инжировое дерево. Но население относилось к разрушенной мельнице как к святому месту. Дело в том, что в голодные годы войны именно эта мельница помогла всем выжить. (Чувство благодарности к очагу, к камню, к земле!.. Как высока нравственность, которую сохранил народ!).

Мельница эта сейчас вся, целиком, превратилась в один из экспонатов.

В этом музее хранятся образцы пшеницы со всех стран, со всех материков. Сорта зерен, образцы снопов пшеницы из Англии, Швейцарии, Испании, Франции, скандинавских стран и многих других мест земного шара. Однако, один из самых поразительных экспонатов музея найден здесь, в Агдаме: окаменевшие зерна пшеницы... Им самое малое семь тысяч лет! Дстаточно этих окаменевших зерен, чтобы показать, сколь древен возраст земледельческой культуры в Карабахе в Кура-Аракском междуречье.

Возраст найденной здесь ступы с тремя выемками приблизительно таков же, как возраст окаменевшего зерна.

В музее хранится также глиняный садж для выпечки хлеба, который относят к III тысячелетию до нашей эры. Он найден в Нахичевани.

В музее демонстрируются три вида тендира (земляная печь для выпечки хлеба) и пять типов мельниц. Дойме-тендир - III-II тысячелетия до нашей эры; бадлы-тендир - V век до нашей эры и, наконец, тендир из кирпича, относящийся к III -VIII веку. Наряду с этим здесь можно увидеть разные мельницы: ручную (III-II века до нашей эры), водяную (VII век нашей эры), ветряную (в Азербайджане начала распространяться, начиная с XVII века), упряжную (средние века) и, наконец, вышеупомянутую мельницу с топкой, работавшую на силе пара.

Демонстрирующиеся в музее разнообразные виды наших злаков и других реалий земледельческой культуры охватывают всю территорию республики.

Например, три тысячи лет специальному приспособлению - кюльчабасан для нанесения узоров на хлеб; найдено оно на территории Казахского района. О чем говорит этот незамысловатый предмет - кюльчабасан? Он заставляет меня глубже почувствовать народную творческую жилку, которая во всем стремится найти прекрасное, - все сферы народного быта были пронизаны эстетическим отношением к миру. Хлеб из тендира, который живет не более одного дня, воспринимался не как нечто рядовое, обыкновенное, это была святыня, объект любования, он украшался, эстетизировался; так прививалось уважение к хлебу. Все сферы жизни, включая быт, освящались красотой - эти принципы народ хранит и оберегает.

Этот музей помогает сохранить десятки, сотни слов, которые составляют целый пласт нашей культуры, но сейчас, к сожалению, забываются, исчезают из жизни: сарыбугда (желтая пшеница), каракылчык (черноостая), киркире (ручная мельница), гирвенке (фунт), чанаг (корыто), гед, кейуз, ярымкейуз, чувал, елек (сито), халбир (решето), шадара, кога, дишек чекичи, шана (борона), йаба (вилы), чомаг сюнбюль, гырмызы сюнбюль (золотой колос), гырдиш бугда, аллаф (хлеботорговец), вель (молотильная доска) бойундуруг (хомут), хашам, хырман (гумно), совруг, дерз (сноп), сафа, голчаг, саджайаг (тренога для саджа; в музее экспонируется саджайаг X века). В музее экспонируется глиняный шампур VII века. Он найден при раскопках кургана Гурд вблизи агдамского села Карадаглы.

Работник музея Камран-киши сам напоминает экспонат старины. Порой он вступает в нашу беседу, и мы ощущаем дыхание давно забытого мира.

Особо хочу поговорить о трех ценных экспонатах музея хлеба.

Прежде всего, это хлеб, побывавший в космосе, оказавшийся в самых высях неба. Директор Дома космонавтов в Звездном городке Н. И. Ефимченко, услышав об открытии в Агдаме такого музея, послал письмо и этот хлеб. Прекрасный подарок!

Ценность этого куска хлеба еще и в том, что он возвращает наши мысли к земле. Как бы ни возвысился человек, чего бы не достиг, без хлеба ему не жить. Слава человеку, вырвавшемуся из земного притяжения и воспарившему до небес! Куда хуже, если так "воспарит" цена хлеба... Хлеб помогает человеку устоять на земле! Земля же у нас под ногами! Часто мы даже не обращаем на нее внимания. Я думаю о тех, кто превратил нашу землю в болото мазута, обрек почву на эрозию, отравил невиданными раньше ядохимикатами, разрушил варварской эксплуатацией, наконец, тех, кто не знает цену земле, в которой покоятся наши предки, кто превратил землю в предмет купли и продажи, в источник личного обогащения - я думаю о них и говорю, слава тебе, родная земля, за твое долготерпение, за то, что ты не отвернулась от нас. Только ты и в состоянии выдержать такие напасти! Стоит тебе отвернуться от человека, хотя бы на год - и будут перечеркнуты миллионы лет человеческого опыта, человеческого труда. Сокровищница опыта и памяти, накопленная капля за каплей, в один миг исчезнет в пугающей пустоте, подобной "черным дырам" во вселенной.

Второй экспонат еще более впечатляющий! Все время мы призываем уважать хлеб, ценить землю, ценить труд землепашца, но никогда я не встречал такого небольшого кусочка хлеба, который без лишних слов вызывал бы столь великое благоговение. Это был дневной паек, который выдавали в осажденном Ленинграде во время Веской Отечественной войны. 125 граммов черного хлеба. Ленинградка Канаева Галина Андреевна сберегла свою однодневную норму, чтобы этот кусочек хлеба стал уроком будущим поколениям. Через сорок лет, узнав об открытии музея, она сама приехала в Агдам и свой "дневной паек" передала в музей. Здесь же и фотографии Г. А. Канаевой, снятые в Агдаме. Я склоняю голову перед широтой души этой русской женщины, с которой никогда не виделся, склоняю голову перед ее сединами, я склоняю голову перед этим крохотным кусочком черного, заплесневелого хлеба и вновь осознаю такую истину: мы многим обязаны нашим матерям, может быть, самим существованием этого мира обязаны Матери-земле и родившим нас Матерям!

Можно ли сравнить самого человека и этот кусочек черного хлеба, величиной со спичечную коробку? Но осознаем, что в осажденном Ленинграде этот "спичечный коробок" и был, ценою в жизнь человека и сотни тысяч людей погибли из-за отсутствия такой "малости".

Этот кусочек хлеба - урок жизни, крик о ценности и хрупкости жизни! Он учит всех, кто не знает цену хлеба!

Глубоко волнующим является третий экспонат. Это - земля Сталинграда! Горсть орошенной кровью земли, помнящей последний удар сердца тысяч наших бойцов!

Эта земля дарует нам хлеб, эта земля - последняя наша обитель!

Камран-киши говорит: "Когда хлеб становится дорогим, жизнь становится дешевой!".

Виды пшеницы, говорящие о благодатности земли, о ее возможностях преодолеть голод, накормить человечество: туранская пшеница, исфаганский перни, апшеронская рожь, арабская, египетская, иранская, муганская пшеница, шарозернистая, современные виды - кавказская, "Севиндж", "Азербайджан"...

И наряду с ним, радующие глаз разновидности хлеба! В Азербайджане известны десятки видов выпечки. В музее наряду с азербайджанским, демонстрируются виды хлеба из Самарканда, Дагестана, Грузии, Урала.

Хлеб, который хранит в себе тепло сердец наших матерей, тепло их рук.

Я смотрю на хлеб и вспоминаю, как в начале пятидесятых годов, Когда прошла жестокая засуха, соседка, муж которой погиб на фронте, на садже поджаривала ячмень, растирала его между складок скатерти, а потом, очистив от шелухи, ложкой делила его между своими детьми. Эта сцена так отчетливо врезалась в мою детскую память, что я и сейчас, когда пишу эти строки, ощущаю тепло того саджа, затухающее пламя подложенных головешек, и помню страдальческое лицо этой женщины, ее натруженные руки, очищающие шелуху "молотого" ячменя. Я вижу эту сцену так ясно, будто произошла она час тому назад.

И еще ясно помню аромат круглого муганского хлеба, испеченного Захра-биби - тетей Захрой. Захра-биби была общей любимицей и самой искусной в нашем роду мастерицей печь хлеб, цвет ее хлеба походил на цвет ее лица, когда она занималась любимым делом, - нигде больше я не встречал хлеба подобного тому, что пекла Захра-биби в одном из сельских дворов, в Пушкинском районе.

Я вспоминаю хлебный базар Самарканда. Огромные, величиной в круглый поднос, лепешки, выставленные вдоль стены, напоминали выставку хлеба: на каждом из них был свой рисунок и своя надпись.

Я вспоминаю, как моя мать пекла в тендире лепешки, каждая из которых была длиной в вытянутую руку, вспоминаю, как мы собирались вокруг тендира, как норовили отломить ломоть от горячего, душистого чуда, чтобы тут же умчаться на улицу, в поле, какие это были прекрасные мгновения - тогда казалось, что они будут вечными, никогда не кончатся - наивные детские чувства, впрочем, только издалека кажущиеся наивными.

Прежде чем выйти из музея, я вновь подхожу к повешенной на стене карте и рассматриваю ее. Карту эту сделали в Закаталах. Карта Азербайджана! Сделана она из зерен пшеницы, риса, кукурузы, гороха!

Самая прекрасная и самая благодатная карта в мире? Невольно я повторяю как заклинание: всегда будь такой, Родина моя, пусть твои земли будут плодородными, твой стол обильным, чтобы хлеб - всему голова - всегда был в чести и почете, чтобы никогда не иссякла твоя вера в святость хлеба!

Чтобы никогда люди, с которыми ты делила хлеб-соль, не забывали это, не оскверняли память об общем хлебе!

Ковер.Ковроткачество - корневое азербайджанское искусство. Лучшие мастера ковроделия в Закавказье - азербайджанцы и, как отмечают специалисты, из ста знаменитых в мире кавказских ковров - девяносто являются азербайджанскими.

Вытканные в средние века в Карабахе ворсовые и безворсовые ковры хранятся в Берлине, Лондоне, Нью-Йорке и ряде других музеев мира. В свое время карабахские ковры были украшением выставок в Париже, Вене, Петербурге, Москве.

Ковры, которые мне довелось увидеть в Карабахе - в домах, в музеях являются подлинными произведениями искусства. В Джебраиле, в маленьком музее хранятся разнообразнейшие ковровые изделия, использовавшиеся в быту, что само по себе говорит о том, какое место занимали ковры и ковроткачество в нашей жизни. В этом музее я встретил давно забытый предмет - инструмент для валяния войлока, странный "механизм", напоминающий древние арфы.

После открытия в Баку специального музея ковра, интерес к этому уникальному художественному творчеству еще более возрос. Даже те народы, которые не занимаются ковроткачеством, вознамерились открыть музеи ковра. Но где найти экспонаты? Вновь пришлось обратиться к Азербайджану или к азербайджанским селам в Армении и Грузиию Тратились огромные деньги, чтобы закупить их... Сколько извращений оказалось в созданных подобным методом музеях, сколько фальсификаций? Но ведь шила в мешке не утаишь. У ковра есть свой язык. Ковер - это азбука, слово, история! Нам известны корни любого орнамента азербайджанского ковра, каждый его символ - это своеобразный язык, на котором говорили древние мастера. Язык ковра - это язык народа, который его создал, и он говорит с ним на этом языке!

Из наших сказок. Плененная девушка, чтобы сообщить о себе своему нареченному, в какой части города, в каком подземелье она спрятана, каким способом можно отсюда вырваться - прибегает к помощи вытканного ею ковра. Нареченный ее, увидев ковер, понимает язык "сообщения", "карта" на ковре прокладывает ему путь.

Одна из тайн карабахских ковров заключена в шерсти овец особой местной породы.

Однажды писатель Сабир Ахмедов, показав мне на базар около реки, сказал, что раньше здесь была красильня. Разноцветные нитки развешивались для сушки, и казалось, все цвета мира собраны здесь.

Потом эти нитки превращались в сказочное многоцветье наших ковров.

Такие красильни, можно сказать, были вo всех районах Азербайджана... Сейчас, к сожалению, их число поубавилось.

* * *

Карабах! Зеленые луга с еще не высохшей росой, сельские дома с окнами навстречу солнцу, высокие тополя вдоль дороги, напоминающие воткнутое в землю журавлиное перо - от этой панорамы возникает такое пронзительное чувство родства, что я невольно шепчу про себя: "Здравствуй, мое благословенное поле, мое благословенное село, моя благословенная земля! Вечного плодородия вам!".

Перед нашим взором перелистывается огромная книга. В этих степях, в этих снежных вершинах заключена тайна этого древнего мира, судьбы множества людей, которые здесь жили.

Карабах - целый мир с долинами и горами, низинами и возвышенностями. Когда едешь здесь от востока на запад, от равнин в сторону гор, удивляешься тому, что длительное время горизонт кажется неподвижным. Будто его провели линейкой. Эту прямизну нарушают лишь миражи дальних селений и тянущиеся вдоль дороги старые, древние тополя. Потом вдруг обнаруживаешь, что горизонт начинает "волноваться". Оказывается, мы незаметно въехали на крутизну и движемся уже по предгорью.

Все дороги Карабаха ведут к Шуше, к "маленькому Парижу" наших гор. Дальше за Шушой начинается дорога в Лачин, петляющая среди круч.

На карабахские горы не взойти одним махом. Прежде чем начать свое восхождение, я сажусь на поросшую мхом траву, чтобы перевести дух...

Я упомянул дорогу в Лачин, и вспомнились мне горные цветы высотой в человеческий рост, река Хакари, гора Ишыглы и еще песня "Соловьи".

Это мой первый приезд в Лачин... Товарищи мои опаздывали, и мне два дня пришлось дожидаться в гостинице.

Из окна были видны горы и дорога, ведущая в Кафан и Нахичевань.

Когда попадаешь в новое место и к тому же оказываешься один, тебя обуревают странные чувства.

Меня радовало, что я остался наедине с собой, наедине с Лачином. А нагрянут друзья, покоя уже не жди - и уже не до сосредоточенности, не наглядишься на этот прекрасный мир, не опомнишься, не поразмышляешь...

Не однажды доводилось в сельских районах наших участвовать в импровизированных компаниях, в дружеских застольях. Большинство из них позабылось. А эти два дня в Лачине, наедине с собой, наедине с землей Карабаха остро запечатлелись в моей памяти.

Углублял мое одиночество и неизвестный волшебный голос, который доносился из соседней комнаты, - голос этот заставлял забыть суету, заботы и проблемы, и еще больше причащал к окружающему миру, к его чарующей красоте. Голос этот девичий был удивительно мягким, ласковым и одновременно одиноким, и это одиночество и печаль исходили из песни, которую пел этот голос день и ночь:

Как с горы вода пойдет,

соловьи мои...

Путь сквозь камушки пробьет,

соловьи мои.

Если милой милый мил,

соловьи мои,

Встанет спозарань, придет,

соловьи мои!..

Сад цветами расцвечу,

соловьи мои...

Запалю к свече свечу,

соловьи мои...

Как услышу, что идешь ты,

соловьи мои...

Путь огнями освещу,

соловьи мои...

Певунья оказалась прелестной и нежной девушкой, под стать соловьям, о которых пела. Для кого пела она свою песнь, о ком томилась? Как оказалась она в гостинице маленького городка, затерянного в горах, в чем была причина неизбывной печали в ее голосе?

Несколько дней мы провели в Лачине, бродили среди гор, искупались в бурных водах реки Хакари, осмотрели места, которые когда-то были пристанищем Гачага Наби и Хаджар, вновь услышали крик уязвленной души Сары Ашуга, запечатленный в его песнях, звуки саза захлестнули нас бурей бушующих чувств. Мы посетили, пожалуй, единственную в мире рощу чинар в Зангеланском районе и ловили необыкновенно вкусную рыбу из горной реки, протекающей по этой роще... Но все время из памяти моей не выходил этот томительный девичий голос. Мне казалось, что это не случайность, что голос этот доносился из глубины веков, и пела подруга суженого, который ушел в далекое странствие или отправился защищать свою родину, и ожидая его, женщина эта поверяла свою боль, горечь разлуки горам и долам, цветку, воде, дереву, летящим в небе птицам...

У каждой песни есть песнотворец и исконная родина. Мне казалось, что песня "Соловьи" была создана для этой девушки, рождена ее судьбой, ее чувствами.

Азербайджанские народные песни похожи на исповедь сердца перед миром и судьбой, - они прокладывают мосты в прошлое народа, к его мыслям и чувствам, к его духу. В Карабахе же не только песни, а каждая тропинка ведет в далекое прошлое, и стоит заговорить с любым камнем, он поведает тебе о героической старине.

Земля, как и родина, не терпит фальши, не терпит лжи - ей нужна правда, истина! По моим представлениям истина, как и эти высящиеся передо мной карабахские горы, вечна и несокрушима. Отдаляясь от них, видишь что они становятся более значительными, более величественными, можно сорвать здесь травинку, листок, можно собрать цветы, найти редкий камень и унести с собой, - но горы эти незыблемы, их не сдвинуть с места.

ШУША

Дороги в Шушу напоминают движение мугама. Начинаясь с низов, они постепенно поднимаются к верхам. В Аскеранской крепости мугам внезапно прерывается. Крепостные стены сродни тем, которые и встречал во многих местах Азербайджана - Бешбармаке, в Дербенте, на горных склонах в Закаталах, Белоканах, по побережью Аракса. И если продолжить музыкальную аналогию, то не мугам их вызвал к жизни, а мелодия "джанги", ее маршеобразный ритм, ее воинственный пыл. Музыка дорог, идущих в Шушу, прерывается этим героическим кличем. Эти каменные стены скреплены не силой цемента, а звуками кара-зурны, яростью клинков и искрами, сверкающими из-под копыт скачущих коней. Панах-хан построил две подобные стены, ограждающие от врага дороги в Шушу. Сколько судеб, сколько радостей, надежд, разочарований, слез заключено в этих каменных стенах?! Вспоминаются строки Алиага Кюрчайлы;

Аскеранская твердыня

Вековечная святыня.

Ей стоять, как и доныне,

Моей тайной, моим сказом...

У дороги - село Ходжалы. В Ходжалы - свой "Гек-гель". Я вспоминаю чудесные дни, когда мы купались в этом озере, вспоминаю стихи родившегося в этом селе Аламдара Кулизаде, в которых оживают прекрасные картины карабахской земли.

Дорога поднимается вверх, в сторону Шуши. Отсюда открывается панорама одного из прекрасных городов Азербайджана - Степанакерта - бывшего Хан кенди, - Ханского села. Город этот, раскинувшийся в живописном месте, у подножия гор, образец вдохновенного сотворчества и азербайджанцев и армян свидетельство того, сколь многого могут добиться оба народа, когда они рука об руку. Небольшое Хан кенди ныне превратилось в большой промышленный и культурный очаг - столицу автономной области. Однако, как и во многих новых городах, в Степанакерте есть однообразие современной застройки - меня больше привлекает своеобразная Шуша.

Страничка воспоминания. Мы, студенты, поехали в Агдам для сбора фольклорных материалов, Жили в общежитии школы-интерната. Как-то в один из воскресных дней отправились на прогулку в лес, расположенный напротив Степанакерта. Вечером, перейдя через реку, мы заехали в Степанакерт. Вдоль ущелья тянулись огороды. На картофельном поле, вдоль дороги работали две-три девушки армянки. Мы что-то спросили у них, пошутили. Они поинтересовались, кто мы, откуда приехали, куда направляемся. Потом, смеясь, ухватили меня: "Ты хороший парень, оставайся с нами, пусть эти "старушки" отправляются без тебя" (Они-то сами были всего на три-четыре года моложе наших "старух"), "Вы не ошиблись, - подхватил я шутку, - я старый опытный картофелевод".

Прошли годы, но как-то случилось, что воспоминания о тех прекрасных, веселых девушках, об их озорных шутках не изгладились из моей памяти, не исчезли под ворохом лет, - я их помню до сих пор, хотя наверно, им уже много лет, они, пожалуй, обзавелись семьями, детьми.

Наверно, помню еще и потому, что в этих шутках была естественность и чистота, свойственная этим горам, была непосредственность, свойственная долгим годам совместной жизни наших народов.

Я вспоминаю своих друзей, живущих в Степанакерте: проректора Степанакертского педагогического института, доктора филологических наук, автора ряда интересных работ по нашей литературе, Наджафа Кулиева, участника Великой Отечественной войны, лишившегося в боях руки, профессора того же института, глубокого знатока прошлого и настоящего Карабаха Назима Ахундова; ученого-историка, автора серьезного исторического романа Шахлара Гасаноглы; поэта Энвера Ахмеда; нашего армянского друга, в одно время с нами учившегося в университете на азербайджанском языке, Арарата Григоряна и других...

Вспоминаются отдельные люди, а за ними непохожие друг на друга, сложные человеческие судьбы.

* * *

В лево от дороги расположен мраморный завод. Я не могу спокойно говорить об этом заводе, хотя понимаю, что он дает республике ценный строительный материал, не кажется, это не просто мраморный завод, а некий червь гложет душу гор. Или будто чья-то жестокая пила день и ночь пытается перепилить ствол дерева, на ветке которого золотым яблоком взошла Шуша... По мере приближения к Шуше, по мере того, как все отчетливее видны крепостные стены и "Ворота Гянджи", будто раскрытыми глазами "смотрящие" на карабахские низины, по мере того, как во всю ширь распахиваются карабахские дали, сердце захлестывает странное смятение. Эта ширь, эта высь, на которую ты взобрался, эта красоте вокруг усугубляют смятение: трудно поверить, что так просто, без особых усилий, можно попасть в "райские кущи"...

Каждый раз, когда по горному серпантину еду в Шушу, непроизвольно мне вспоминаются строки Наби Хазри, положенные на музыку;

Как тянутся в горы пути и дороги,

В цветущие кущи - крутые дороги...

Останавливаешься на одном из этих поворотов, чтобы перевести дух, окидываешь взглядом эти прижавшиеся друг к другу цепи гор, заглядываешь в бездонные ущелья, погружаешься в этот прекрасный и величавый мир - и вспоминаются старинные, то лукавые, то печальные карабахские баяты:

Занялась заря огнем,

В Карабахе - Ханский дом.

Между двух грудей забыться б

Сердцу беспечальным сном...

Над Тертером дом у них.

Одеяло на двоих.

Мне бы с милою обняться,

Пусть бросает в пот двоих.

Карабах...

Что за кара, Карабах?

Будь же проклят лиходей,

Карабах совсем зачах...

Скала Эрим-гапди (Мой муж вернулся). Красавицы Шуши, похожие на прекрасных лебедей, с этой скалы смотрели на петляющие дороги - здесь они ожидали своих желанных, которые ездили на отхожий промысел, работу в низине или на ратные дела. Когда подъезжавшие к Шуше преодолевали последний поворот, женщины узнавали своих мужей и с радостью восклицали: "Мой муж вернулся!".

В этих словах время сохранило свидетельство женской верности, преданности! Об этой верности прекрасно написал в своих стихах поэт Мамед Араз.

С чего начать, когда говоришь о Шуше, что выделить? Ее красоту? Море цветов, радующих глаз всю весну и лето? Умиротворяющее безмолвие снежного "одеяле", покрывающего зимой все вокруг? Памятники города или великих творцов культуры, родившихся здесь? Веселые, игривые беседы, или красавиц, собирающихся у родника, при виде которых невольно вспоминаются "красавицы, подобные зеленоголовому селезню", воспетые Вагифом, Джидыр-дюзю - знаменитое плато, место скачек, или притягательное Дашалты - ущелье под скалой, Чанак-кала - "крепость-чаша", или память, оставленную о себе поэтессой Натаван-Хан-кызы? Известный всем в Азербайджане родник Иса-булагы или густые чащи с глубокой завораживающей тишиной? И пронзительные "Журавли" М. П. Вагифа, и газели Натаван, написанные слезами и печалью, и вулканическая мощь оперы "Кероглу" Узеира Гаджибекова, и пьесы Н. Б. Везирова, А. Ахвердиева, изобразивших глубокие пласты народной жизни, и уникальные, колоритные романы Ю.В.Чеменземинли "В крови" и "Родник девушек" и головокружительные фифитуры Бюльбюля и Хана Шушинского, ошеломлявшие даже самих соловьев - все это родилось или созрело в жаркой душе в Шуше, напоено этим воздухом, этой землей, живущими здесь издревле культурными традициями. Кажется, сам бог создал этот город, чтобы он рождал и окрылял таланты, каждый из которых явил собой отдельную страницу азербайджанской культуры, целый этап в духовной жизни народа.

Шуша - яркое свидетельство военного таланта и прозорливости Панах-хана, избравшего это место в качестве центра Карабахского ханства. Горы подняли город на свои плечи, будто намереваясь показать его всему миру. С трех сторон город окружают суровые кручи, встающие неприступной стеной, высотой не менее 200 - 300 метров. Возможно, что и название города происходит от слова "шуш" - "шиш" (островерхий), если представить торчащие окрест кручи. С восточной стороны, где город повернут в сторону долины, как продолжение круч были возведены крепостные стены, которые в настоящее время восстанавливаются.

Этот город дорог нам еще и потому, что в его архитектурном решении принимал участие наш великий поэт М. П. Вагиф (1717 - 1797), бывший визирем при хане. В свое время в Шуше ряд общественных и административных зданий был возведен под его руководством.

Грустное сравнение. Смотрю на Шушу, и почему-то мне вспоминается царь Петр I и его величественный Петербург.

Россия была на подъеме. Стремясь "пробить окно в Европу", раздвинуть империю, выйти к океану, ценой неимоверных усилий и жертв царь заложил город на Неве. В Азербайджане, переживавшем упадок и раздробленном на части, владетель небольшого ханства, Панах-хан, перед угрозой набегов и нашествий могучих держав, счел необходимым отгородиться горами и избрал местом столицы высокогорное плато.

Странное сопоставление? Но, если вдуматься, этот контраст отражает исторические условия. В обоих случаях, личность действует в соответствии с временем и ответственностью перед собственным народом.

В прошлом столетии Шуша была одним из самых больших торговых и культурных центров Закавказья. К началу нашего века население ее достигло 50 тысяч человек. (Для сравнения скажем, что сейчас население города более 10 тысяч человек). В городе было около пяти тысяч основательных жилых зданий, общественных сооружений. Было запланировано подвести сюда железную ветку.

Сохранился рисунок Шуши второй половины прошлого века. Без этого свидетельства трудно понять, почему город получил название "маленького Парижа".

Я стою на Джидыр-дюзю, на краю глубокого ущелья, внизу с шумом течет река Дашалты; вокруг раскинулись снежные вершины и неприступные стремнины и среди них до сих пор сохранилось одно из убежищ Ибрагим-хана. Действительно, воинству тех времен не подступиться было к этому гнезду.

Я смотрю в пропасть, в сторону леса Топхана, и поражаюсь каннибальской одержимости Каджара, который, пытаясь взять Шушу, приказал выложить дно ущелья Дашалты седлами и прочими предметами - хочу представить себе, какой же численности была армия Каджара...

Когда оглядываешь окрестность, вдыхаешь опьяняюще чистый воздух, уже не удивляешься тому, что земля эта родила столько талантов, стала колыбелью вдохновенного искусства. Это искусство является продолжением, окружающей природы.

Богатство Шуши, талант ее мастеров, ее художников всегда привлекали иноземных завоевателей.

Каждый год из ее рыночных площадей, мастерских ремесленников, силой уводили в другие страны многочисленных "Уста Али" - подлинных мастеров своего дела, но кладезь талантов не иссякал, Шуша отстраивалась вновь и вновь, появлялись новые и новые таланты: на месте увезенного "Уста Али" каждый раз находился новый, столь же блистательный и искусный. Впрочем, такое "изобилие талантов" было свойственно и другим городам средневекового Азербайджана.

Всякий раз, слушая у родника Иса-булагы поистине соловьиные голоса местных певцов, вспоминая неувядаемое мастерство известных шушинских ханенде, которым семьдесят-восемьдесят лет - не помеха, невольно склоняешь голову перед неиссякаемым родником талантов, перед благословенной шушинской землей.

Думы на Джидыр-дюзю. Когда я впервые направлялся в Джидыр-дюзю, мне казалось, я увижу широкую равнину. Увидел же небольшой пятачок, совершенно не подходящий для настоящих скачек. Неужели не нашлось более подходящего места для скачек, чем здесь, в частоколе торчащих скал, - думал я.

Я примостился на одной из глыб. Дальше, над крутизной, куда не всякий полезет, на камне запечатлены автографы нашего озорства и беззаботности, память о давнем хорошем дне - вместе со своими сверстниками мы решили "увековечить" свои имена... Сейчас-то я, наверно, не стал бы заниматься такими художествами. Звуки реки Дашалты доносятся как будто из другого времени. На сердце у меня удивительно легко. Как легко и дышится в Шуше...

Джидыр-дюзю был свидетелем многих событий: и народных празднеств, и народного горя.

Я вспоминаю письмо Каджара и ответ Вагифа из драмы Самеда Вургуна "Вагиф". Кажется мне, что свое дерзкое послание Вагиф писал на этом самом месте. Каджар же читал письмо на той стороне, на противоположных кручах и, придя в ярость, проклял эти места.

Джидыр-дюзю слышал крылатые слова Вагифа. Слышали предсмертную мольбу обреченного поэта: "Сначала убейте меня, чтобы я не видел казни собственного сына".

Огненное сердце великого поэта взошло из-под земли: здесь сейчас возвышается его мавзолей, орнамент которого напоминает тончайшие кружева мугамов.

Я смотрю на этот мавзолей, и вспоминаю яркие праздники поэзии, которые мы проводили здесь каждое лето, - дни поэзии Вагифа, Сколько их, гениальных личностей, прославивших небольшие, подобно Шуше, города Азербайджана, могилы их, святыни народной памяти, рассыпаны по всему Азербайджану: в Тебризе - Хагани, в Гяндже - Низами Гянджеви, в Ардебиле - Хатаи, в Казахе Видади, в Шемахе - Сеид Азим Ширвани и Сабир, в Куткашене - Исмаилбек Куткашенский, в Агдаме - Натаван, в Нахичевани - Найми... Гусейн Джавид...

Мысль моя движется дальше, и я вспоминаю города за пределами Азербайджана: в Конье - Шама Тебризи, в Алеппо - Насими, в Багдаде - Физули.

А те, кто сгорел дотла, от кого не осталось даже могилы, подобно Хади.

А те, кто погиб в далеких просторах Сибири... Апшеронские колодцы, дно Каспия, безжизненные заброшенные острова - где только не истлевал их прах...

Были времена, когда каждая округа в Азербайджане будто соревновалась с другой, кто больше родит талантов, чей вклад в азербайджанскую культуру окажется большим. Тебризи, Ардебили, Марагалы, Гянджеви, Ширвани, Бакуни, Бейлагани, Нахичевани, Ордубади, Земджани, Хамадани, Иревани - за этими псевдонимами, обозначавшими исконный адрес, стояли целые поколения крупнейших поэтов, ученых, художников, ремесленников, врачей, философов. Сейчас же будто иссякают таланты, суживается их география. Все собираются в Баку... А затем...

А затем современные умники, проживающие в Баку, начинают решать, что следует делать, что надлежит строить в далеких от Баку городах и районах республики. Так "изобретается" новшество для Шуши - на знаменитом Джидыр-дюзю, гордости Шуши, месте традиционного отдыха его жителей, начали строить специальный дом отдыха для номенклатурных "избранных". Небольшое место, ограниченное кручами, место, священное для каждого шушинца, для каждого азербайджанца, в результате этой горе-стройки еще более сузится. Каким-то чинушам приглянулась живописная площадка, и им уже "наплевать" на чувства народа, на природу. Наглость, глухота самодовольных чиновников поражает...

Удивляешься и избирательному вниманию областных властей к шушинской церкви, реставрируемой полным ходом и с размахом, в то время, как памятники иной религии пребывают на положении пасынков...

На скале у Джидыр-дюзю, я думаю о великих личностях, которые жили в Шуше, об их тернистой судьбе, и мне вспоминаются слова Узеира Гаджибекова: "Как назло, везде люди талантливые и умелые остаются необеспеченными в бытовом отношении... Они родились, наверно, не для самих себя, а чтобы нести добро и прогресс всей нации или даже всему человечеству.

"В пору, когда у нас большая потребность в культуре и прогрессе, никто не ценит людей, способных нести эту культуру и прогресс... Напротив, талантливых людей бьют по голове, убивают в них интерес, мучают, совершают в отношении них много неприличного и недостойного... В самом деле, мы остро нуждаемся в обществе, способном стать хорошим садовником".

Но вот "садовники" в XII веке обрекли Хагани Ширвани на изгнание, в XIV веке растерзали Найми, привязав к конскому хвосту, содрали кожу с Насими, в XVIII веке снесли голову с плеч Вагифу, в XIX веке обрушили на М. Ф. Ахундова град хулы, задушили Сеид Азима Ширвани в створках двери, в XX веке свели в могилу Сабираг рассеяли по миру прах Хади, постранично продававшего свои стихи, заставили Мирзу Джалила сжечь свои рукописи, отправили на погибель Гусейна Джавида, Микаила Мушфика, Али Назима...

...А затем...

А затем... мавзолей Вагифа, украшенный резным мрамором, вознесся знаком славы Шуши. Прохладный ветер Джидыр-дюзю обвевает мне лицо, мне видятся источающие свет большие глаза на волевом и интеллигентном лице. Юсиф Везир Чеменземинли... Никто другой столь ярко не живописал духовный мир Шуши, веселый, горделивый нрав шушинцев, истоки и природу этого нрава...

Я сижу на Джидыр-дюзю и думаю о тех армянах, занесенных сюда суровыми ветрами времени в поисках пристанища, ставших соседями азербайджанцев, соседями в радости и в горе.

Сколько славных страниц посвящено этому братству, страниц высоких, пламенных, блестящих... В трудные дни мы были опорой друг другу, друг ради друга шли насмерть...

"Братья, разные по вере". Это определение, прошедшее через горнило испытаний, живет и сегодня. В сале Туг, который описывает Джафар Джабарлы, в других селах Нагорного Карабаха. Народ остается верен своим чувствам и своему разуму.

Братание песней. После выездного пленума Союза писателей Азербайджана в Степанакерте мы поехали в Мардакертский район - чтобы увидеть старый Агдере, Сарсенкское водохранилище. Поэт Фикрет Садых с одним армянским поэтом всю дорогу пели, пели разное, от холавара (оровела) до народных песен. Достаточно было послушать их, чтобы убедиться в духовном родстве карабахских азербайджанцев и армян. Наш армянский друг говорил о том, что этим холаварам он научился у азербайджанских землепашцев. Сколько подобных народных песен родственны для обоих народов!,

Не помню таких народов, чтобы между ними существовала бы такая своеобразная форма побратимства "кирва" (подобие кумовства)...

Кирва - друг, на всех важных семейных праздниках: он сидит во главе стола, как самый близкий родствен ник! У азербайджанцев Нагорного Карабаха очень часто в качестве "кирва" были армяне...

Хары-бюльбюль. Когда говоришь о Карабахе, о Шуше, грешно забыть о хары-бюльбюль. Ведь с этим цветком связана одна из самых прекрасных истин в мире. Сейчас эта истина стала легендой.

Трудно найти в Азербайджане человека, не знакомого с судьбой Агабайим-ага, выданная замуж за иранского венценосца и покинувшая родной край, карабахская красавица стала увядать день ото дня. Подобно соловью в драгоценной клетке, она тосковала по родине. Шах не находя другого выхода, решил вывезти все виды деревьев и цветов Карабаха и создать во дворце "Карабахский рай".

Однако Агабейим-ага продолжала тосковать. Ведь в этом "раю" не было шушинского чуда "хары-бюльбюль".

Хары-бюльбюль - король цветов - растет и цветет только в Шуше.

Мне кажется, что и сама Шуша - "хары-бюльбюль" Азербайджана. Если не увидеть ее, не насладиться ее воздухом, ее красотой, родная земля предстала бы мне обедненной и ущербной.

ДОРОГИ... ДОРОГИ...

У каждой дороги есть своя тайна, своя сказка. Каждая дорога настраивает сердце на свой лад. Когда за Шиховской косой, глядясь к голубое зеркало Каспия, вступаешь на дорогу, которая ведет на юг, в Астару, вольно или невольно в сердце возникает песня разлуки. И на протяжении всей дороги песня эта не прерывается. Ничто, ни наскальная выставка и неповторимое кладбище с яркими цветными надгробьями в Кобустане, ни стада верблюдов, ежевесенне и ежеосенне рассыпающиеся по степи между Алятами и Сальянами, ни нежные, сторожкие джейраны из Ширванского заповедника, вздымающие пыль своим стремительным галопом или пугливо прячущиеся в кустах тамариска, а то и увезенные на каспийские острова от наглеющих браконьеров, ни Мать-Кура и вечно охраняющие ее каменные львы, ни табуны коней, живущие своей первобытной стихийной жизнью на островах в дельте Куры, ни "птичьи базары" Кызылагачского заповедника, ни таинственные курганы Южной Мугани сразу за Каспийским побережьем и поднимающиеся все выше и выше, к недостижимым высотам, туда, где прячется мир моего далекого детства, ни райская благодать Ленкоранской низменности, ни зеленые строки чайных плантаций, ни плотные параллельные стены кипарисов по дороге в Астару, ничто, ничто не в состоянии прервать эту песню разлуки! Дорога Баку-Астара - золотая сокровенная струна нашего саза - где бы до нее не дотронуться, услышишь песнь о разлуке, о печали, о надежде! И тосковать будет саз, и ныть, и страдать!

Дороги, идущие из Баку: дорога Куба-Дербент! Ширванская дорога! Дорога Гянджа-Борчалы! Дорога - Миль-Карабах! Дорога на Нахичевань! На сазе моей родины каждая из этих струн поет свою песню... До какой не дотронься, начинается новая и новая мелодия.

Дорога Куба-Дербент. Дорога эта идет к одному из наших древнейших городов, к Дербенту, на Северный Кавказ и дальше - на Москву... Если астаринская дорога спешит к Тебризу, то эта - к Дербенту. Позади остается Джейранбатанское озеро, младший брат Баку-Сумгаит. Слева - последние "волны" Большого Кавказа, справа- голубой Каспий! Для меня на дороге Куба - Дербент есть свои остановки. На каждой из них мне хочется перевести дыхание...

Горы Алтыагача или забытый мир... Судьба вдосталь покормила меня лихом, хотя порой бывала благосклонна. Сызмала и смолоду крутыми дорогами вела... Но не этих дорогах она же одарила меня чарами азербайджанской природы.

Однообразная панорама голых, безжизненных гор навевает уныние. Однако, кто был по ту сторону этих "безжизненных" гор, решит, что это просто занавес. Театральный занавес, который скрывает за собой нарядный, волшебный мир...

Дорога, которая от Килязей поворачивает в сторону гор, идет к Хызы, Алтыагачу... Трудно поверить, что всего в сотне километрах от Баку, в горах есть большой мир, красоту которого трудно описать словами, но уже забытый, покинутый, заглохший.

Сейчас эти лесистые горы, долины с высочайшими тополями потеряли былую привлекательность. Когда я увидел Хызы, бывший райцентр, я не поверил своим глазам. От благоустроенного поселка осталось только пять-шесть небольших домов и фермы, прижавшиеся к опушке леса. В старом центре поселка, а сейчас посреди пустоши, как свидетельство прошлой кипучей жизни, сохранился памятник Ленину!

Потом мы поднялись к Алтыагачу, оттуда к яйлагам, горые называют Карскапы, Ярымча. Было время покоса. Я не раз видел созревшие травы, их яркую зелень. Детство и юность мои прошли на яйлагах, горах, лесах, но здесь был ошеломлен. Какая ширь, какие травы, в рост человека, как описать их колыхание под ветром, их струящийся поток, разнообразие цветов, оттенков?! И сейчас, когда я пишу эти строки, ноздри будто втягивают в себя этот пьянящий аромат трав на яйлагах и в лесах Ярымча. Забыть ли вкус янтарного меда, который стекал по деревянному желобу в селе Каре!

Был в здешних лесах заповедник пятнистых оленей. Удивительно нежные, удивительно грациозные существа, с большими, казалось, удивленными и вопрошающими глазами. И здесь же встретил я божественное существо, при воспоминании о котором до сих пор невольно щемит в сердце. Я признаюсь сейчас в тех моих юношеских чувствах еще и потому, что за ними стоит вечная истина этих гор, этих трав, этих пятнистых оленей - и вечная тайна этого, сегодня покинутого мира. Та, о которой речь, спускалась с родника, с медным кувшином для воды. Увидев машину, она остановилась. Ее косы ниспадали на тугую грудь как бы скрывая ее от назойливых глаз. Обойди весь мир - вряд ли сыскать такую стать, такую девственную красу. Сердце мое взволнованно забилось: я вдруг осознал, что передо мной и есть мой идеал красоты, который носил в себе всю жизнь. Но смотрел я на нее без каких-либо намерений, как залетный гость, который, возможно, никогда больше не ступит на эту землю и никогда не увидит этой прелестницы. Точно так, как я радовался красоте этих гор и лесов, как радовался птицам, даже воробьям, которые не покинули, остались верны этим местам, так я радовался девушке, кажется, рожденной этой прекрасной землей, радовался ее необыкновенной красоте. К этой радости примешивалась и печаль - мне казалось, все мы виноваты перед ней, как перед этими селами, перед этой природой - мы разбегаемся в города, нас захватывает городская жизнь, с ее суетой и заботами, и мы забываем про опустевшие села, про этих одиноких девушек. Сколько естественной стыдливости было в этой девушке и сколько изящества в этой естественной стыдливости. При виде подъезжавшей машины она приостановилась, посторонилась, чуть отвернулась, как бы избегая необходимости в упор рассматривать нас. Рухни мир, разверзнись земля - не подняла бы на нас глаз!.. Но день этот был днем чудес. Когда машина проезжала мимо девушки, какое-то необъяснимое чувство заставило меня обернуться назад. Девушка, успокоенная тем, что машина уже проехала, подняла взор и, господи, сколько было в ее взоре божественной чистоты, красоты, огня, таинства, переполняющей ее надежды и одновременно, бесконечной печали - всего один миг я видел ее глаза, ее взгляд, но уже никогда в жизни забыть их не смогу.

Да, остается только сожалеть, что земля, на которой рождаются подобные красавицы, сегодня пустеет. Уже нет на этом свете маленького села, которое Джабир Новруз сравнивает со стоэтажными городами, нет ни села Саядлар, давшего нам Мушфика, ни Хызы Джафара Джа-барлы...

Десятки сел опустели, перелились, перетекли в Баку и признаны, как принято говорить, бесперспективными. Причины этой бесперспективности видят в тяжелых условиях гор, плохих дорогах и т. д. Странно, человек должен прокладывать дороги, создавать условия, а здесь наоборот, он оказывается рабом дорог, обвиняет дороги, - промышленная отрава Баку, Сумгаита притягивают нас, будто это сладость, мед, и мы бросаем подлинные красоты, убегаем от них. Но Хызы должны быть возрождены! Должна возвратиться в эти горы новая жизнь! Дома отдыха, жилые строения должны возникнуть в этих лесах, в этих горах - на этой прекрасной земле!..

Чырак-кала. На одной из вершин этой гряды гор возвышается Чырак-кала Башня-Светильник. Это одно из звеньев цепочки крепостей, опоясавших Азербайджан. Башня парит над окружающими лесами и горами, кажется продолжением гор, одним из ее пиков, совершенно неприступной и недоступной. Но славу Чырак-кала умножают со свистом вырывающиеся из ее недр и текущие рекой целебные воды Галаалты - находка для желудочно-кишечных больных. Мы видели прозрачную чистоту родника, пили из него. Сейчас вокруг строится небольшой город, воду родника "забрали" в трубы. Жаль, что исчез естественный родник, но остается утешаться тем, что вода Галаалты помогает тысячам больных людеям.

* * *

Дорога в Дербент проходит мимо знаменитой горы Бешбармак, которую легенда связала с именем пророка Хызыра. Гора упоминается во многих книгах и среди народа считается священной. Дальше дорога ведет к рукотворным рощам Сиазани и Дивичей, придающих особую прелесть горным склонам...

Впереди - родина садов Куба, Хачмасские леса, остатки городища Шабран, курортная зона Набрань, слава которой растет год от года, река Самур...

Цепь гор Большого Кавказа, подступающая к морю, и ее величественные вершины: Шахдаг, Туфандаг.

Дорога проходит через Самур-Дивичинскую низменность: леса здесь подходят прямо к золотым пескам Каспия, вдоль дороги расположены плодородные долины, вытянулся в ряд высокий частокол стройных ив.

Один конец этой дороги упирается в Апшерон, земли древней Шемахи, другой - в стены Дербента, которые тысячи лет успешно отражали набеги чужеземцев. Между ними расположены прекрасные земли Куба-Хачмаса. Крутые скалы, бурные горные реки, разнообразие цветов окружающей природы, кажется, все это перелилось, перетекло в искусство местных ремесленников ковроткачество, гончарное искусство, медные изделия, народную архитектуру, орнаментику.

В этих местах самая высокая точка западного Азербайджана. У этой, покрытой вечными снегами вершины, высота которой около пяти тысяч метров, необычное название: Базар-дюзю - базарная площадь (плато). Любопытно, что здесь обнаружены атрибуты рынка. Но еще более поразительно то, что здесь, на такой высоте, найдены морские ракушки.

Хыналык. В Кубинском районе много совершенно не похожих друг на друга сел, одно прекраснее другого. Хыналык - одно из самых уникальных. Мы отправились в Хыналык в конце августа, когда можно подняться к нему на машине. К Хыналыку ведут несколько дорог. Мы выбираем самую удобную, хотя и самую далекую, обходную. Проезжаем мимо деревни Алпан, реликта древней Албании. После села Сусай дорога круто взмывает вверх. "Газик" редакции районной газеты совершенно новый, - надеемся, что одолеет эти крутые подъемы. Как бы ни увлекались мы разговорами, или точнее, как бы ни старались занять себя беседой, порой все мы затихали, замолкали, крепко хватались за поручни в маши не, привставали со своих мест, чтобы хоть как-то облегчить машине подъем на почти вертикальную стену. Надрывно ревет мотор. Мы уже карабкаемся несколько часов, но подъем все не кончается. Погода вдруг стала портиться - после августовского зноя в Баку, когда буквально нечем дышать, прохлада здешних мест приятно освежает. Потом мы начинаем понемножку зябнуть и рады тому, что запаслись теплой одеждой.

Аромат скошенных трав и кекликоту - чебреца - любимой в Азербайджане приправы к чаю, проникает в машину. Со скошенных покосов вдоль дороги с гомоном взлетают горные куропатки и перепела.

На одном из поворотов встречается нам мужчина, ведущий за поводья лошадь. В седле мальчонка десяти-двенадцати лет. Лошадь стала так, что нам никак не разминуться по узкой дороге. Водитель притормаживает машину. Пышущий здоровьем сельчанин заглядывает в машину, здоровается, приветствует нас, а затем в шутку добавляет: "Нас двое, а лошадь одна!". Сначала мы не понимаем, но затем, догадавшись, сбиваемся теснее, чтобы освободить ему место в машине. Мальчонка, не ожидая нас, подгоняет лошадь вверх по подъему. Мы знакомимся. Зовут его Шадбек. Редактор районной газеты Мамедпаша-муаллим, чуть задумавшись, спрашивает: "Бригадир овцеводов Шадбек? Это о вас в газете мы напечатали критический материал?", Шадбек снова смеется: "В этих горах есть только один Шадбек"...

Неожиданно дорогу окутывает туман. Да еще какой. Похоже на то, что огромный паровой котел опрокинули на эти горы! Белым-бело! Порой в этом мареве возникают просветы, в которые видны рассыпанные как по всему подножию гор и по равнине села Кубы и Кусаров. Если вглядеться внимательней, пожалуй, можно увидеть и Каспий. Будто смотришь с самолета.

Машина, собрав последние силы, преодолевает подъем и мы вдруг обнаруживаем, что выехали прямо к самому подножию Бабадага. И прямо здесь, где, как говорится и молитвы не услышишь, в мире полного безмолвия, у самого подножия Бабадага, из-под скалы журчит родник. Какие подземные потоки, какие скрытые "насосы" качают воду на эту вершину? Мы досыта напились воды из родника, тут же, на бархатных травах расстелили скатерть и вкусно поели все, что бог послал. Здесь, высоко в горах, скалы, окутанные поднимающимся с низин белесым туманом, напоминают растрескавшиеся кинжалы. Скала и туман кажутся продолжением друг друга, и их не различить. Иногда туман чуть-чуть рассеивается и тогда можно разглядеть прижавшееся к склону горы такое же белое, как туман и скалы, стадо. Мы сидим у раскрытой скатерти, как паломники Бабадага. Все вокруг укрупнено как в кино. С какой бы стороны не посмотреть, мы здесь, в горах, наверно, будем выглядеть азманами великанами, увиденными в просветах тумана. Когда солнце выглядывает с вершины Бабадага, на проплывающих мимо облаках, как на огромном экране, возникают наши странные, огромные очертания. Вот я различаю, как моя огромная тень обращается к Шадбеку:

Брат-чабан, да будет в радости душа твоя.

Здесь в горах ведь быть безрадостным грешно.

С тех пор эти горы запечатлелись в моей памяти вместе с белым маревом тумана, белыми скалами и стадами в просветах - в моем воображении запечатлелась белая сказка Бабадага. Бабадаг - Дед Гора!

... Я наслышался, начитался о Хыналыке, о неповторимой красоте этого села, об уникальном языке, на котором здесь говорят, о прекрасных мастерах. Однако в наибольшей степени влюбил меня в Хыналык графический цикл нашей известной художницы Марал Рахманзаде. На ее графических листах с большой любовью изображены женщины Хыналыка, которые сохранили традиции древней одежды: разноцветные колоритные платья, длинные, до лодыжек. Высокие, стройные, нарядные, со своеобразно завязанными на голове плетками - они казались мне необыкновенными "горными Венерами", ассоциировали в моем воображении с женщинами далекого прошлого...

Хынепык - одно из самых высокогорных сел Кавказа. Прижавшийся к огромной скале, он напоминает осиный улей, повисший на ветке. Точнее, кажется он вырос, пророс из этой скалы - как ее продолжение!

Село кажется совершенно неприступным...

А в первую минуту, когда я увидел издали Хыналык, он напомнил мне шлем. Шлем, надетый на голову горы.

Когда же мы приблизились, мне открылась совершенно иная картина, совершенно ином образ, поразивший меня еще в большей степени. Дома вырастали один из другого, громоздились один на другой, в окнах отражалось заходящее солнце, от этого рябило в глазах и невозможно было ничего разглядеть. Здесь, вблизи, в лучах заходящего солнца, Хыналык напоминал уже некий космический корабль, из далеких миров, который сея прямо на вершине горы. Хыналык удивительная сказка, неповторимая, ни на что не похожая. Когда входишь в главные ворота села и идешь по вымощенным камнем дорогам, ощущаешь себя в глубокой древности. И радуешься тому, что село смогло сохранить свой древний облик, свою неповторимость до сегодняшнего дня.

Караван печали. У нашей азербайджанской Клио есть извечный спутник, неотступно следовавший за ней по пятам грозный Марс...

Нашему народу не было спокойного житья: ни от чужих, ни от своих...

Потому, может, в сердцах угнездилась некая опасливая осмотрительность. Потому, наверно, что ни село, что ни город, замыкались в отдельное государство. У каждого своя вода, свой огонь, каждый должен уметь жить независимо от соседа. Уметь выстоять, продержаться в лихой час, постоять за себя, пока на твой зов не откликнется сосед и собрат. Каждое село похоже у нас на завершенную песню: свой лад, своя музыка...

Свой аксакал, свой родник, свой ток для молотьбы, своя мельница, своя мечеть, свой молла, свой ашуг и даже свой юродивый. Круг замыкается.

Хыналык - одно из таких сел-крепостей, причем одно из самых неповторимых.

Вдобавок... в Хыналыке и свой язык... Особый, не похожий ни на какой другой! Мы беседуем с хыналыкцами. Отдельные фразы мы произносим на их языке. На азербайджанском языке слова даг - гора, зирве - вершима, гартал орел звучат весомо - будто в звучании слова выражено отношение к ним; на хыналыкском они звучат мягче, обыденнее. Наверно потому, что слова "гора", "вершина", "орел" для них обычные, родные, понятные - одного с ними роста.

Вечером мы возвращаемся в село Галей-худат, в котором живет веселый Шадбек.

* * *

Сегодня первое сентября. Проснулся я засветло, но в окнах виден странный свет. Нет, это не может быть лунным сиянием. Встаю с постели, выглядываю из окна во двор и не могу поверить своим глазам. Лето - и снег! Выпал в ночь по щиколотку...

Открывается дверь. Шадбек, видя, что я проснулся, тихо, знаками зовет: "Иди сюда!"

Я одеваюсь и выхожу. Шадбек стоит во дворе с ружьем в руках. Кивком головы показывает на скалы, нависшие над селом. Если от одной из них оторвется часть, сколько домов унесет вниз...

Я смотрю в ту сторону и вижу, как на самом краю скалы горделиво стоят горные туры...

Через некоторое время мы вновь отправляемся в Хыналык. В школе встреча с учителями и учениками. Непосредственность черноглазых мальчиков и девочек, их доверительные, открытые лица, радостные улыбки - делают нашу встречу теплой и искренней.

Но многие из учителей, сегодня, первого сентября, не могут скрыть своей озабоченности. Ведь село по шесть месяцев в году изолировано от остального мира, ездить в Кубу тяжело. Говорят они и об экономических трудностях. Недостатки эти заметны и в самой школе. Пособия, которыми пользуются школьники, кажется, с допотопных времен... В учительской газеты и журналы двух-трехлетней давности...

Зимой по несколько недель здесь не могут получить почту (С тех пор прошло несколько лет, я не знаю, в каком состоянии хыналыкские дороги сегодня). Потом заходит речь о природных и исторических памятниках вокруг Хыналыка, о хыналыкских коврах, родниках, освященных местах, об остатках древних храмов огнепоклонников, о мечети Пиреджомард, сохранившейся с XII века, "огненной горе". К сожалению, у нас нет возможности самим увидеть все это.

Со странным чувством покидаем мы Хыналык - к гордости нашей примешивается озабоченность, беспокойство. Впереди нас ожидают встречи с горными селами, одно другого интересней, неожиданней: Гырыз, Хапут, Чеке, Йелфи. Причем в каждом из них приходится останавливаться. Если ты посетил село и не остановился, не разделил с ними трапезу - это считается неуважением.

В Гонаккенде, когда-то являвшемся центром района, я испытал те же чувства горечи, что и в Хызы - и здесь когда-то было шумно, оживленно, людно. Два дня поколесили по этим горам - и какой огромный мир открылся нам. Очень важно, чтобы здесь, на такой обширной территории, был самостоятельный административный район. Тогда и в этот привлекательный городок, и в эти горы, в эти горные села придет новая жизнь.

* * *

Кто проехал через Тенгинское ущелье, через леса Хачмаса и Набрани, по дорогам Гачреша, кто здесь, в садах Кубы слышал чарующую народную песню "Кубанын аг алмасы" - "Белое яблоко Кубы" - тот никогда не забудет вкус, цвет, запах, воздух этих северных уголков Азербайджана.

... Мы побывали у родника в Хачмасских лесах. Однако это был не просто "родник!". "Созвездие" родников! В небольшом месте из-под земли бьют семь-восемь ключей, от них берет начало река.

На одной из полян, покрытой золотисто-желтыми цветами, где, судя по всему, было когда-то поселение, мы встретились с поразительным чудом природы: Никогда! еще я не видел такой огромной чинары; - с таким количеством ветвей, с такой раскидистой кроной.

Чтобы ощутить здешнюю природу, надо обязательно побывать в Набрани. Редко можно увидеть такое сочетание природных красот. Голубой Каспий и его золотые пески, прекрасные леса, начинающиеся прямо от песчаных пляжей и раскинувшиеся до подножия гор, тысячелетние дубы, ледяные родники и десятки небольших рек, сбегающих с гор, заповедные поляны и пьянящий аромат цветов... Все это вместе, рядом. Добавим ко всему этому плоды и лесные ягоды, рыбу рек и моря...

Сейчас по всему берегу раскинулись различные зоны отдыха, строятся санатории. Небрань стала зоной отдыха всесоюзного масштаба. Увеличивается поток отдыхающих. Хорошо бы этот поток не повредил природе, не нанес бы ущерба ее дивной и неповторимой красоте.

* * *

Мы проезжаем через Самур... Фарман Керимзаде шутит: "Здесь граница Азербайджана с Азербайджаном!" Мы едем в Дербент! Дербент - Демир Капы Железные врата. Наш древний пограничный город, родной брат Тебриза, Гянджи, Нахичевани, Шемахи, Баку! В Дербент легенды и были - Деде Коркута, Бамсы Бейрека, Бану Чичек, Казан-хана, Фатали-хана! Мой саз и сказ, стан знаменитых озанов, сазандаров, моя разлука, мое ожидание - Дербент! Наш первый и вековечный защитительный вал, наш первый бой, наш щит - мой Дербент!

Могила Огуза. Сколько огузских могил - от Дербента до горы Агры, до яйлагов Арзрума, от берегов Урмии и до Хамадана, от Каспия до приозерья Гёйча, до Аксаклара (Ахалцик)! О кавказских огузах написано много. Среди этих работ следует особо выделить "Мир Деде Коркута" Анара: она является важным вкладом в нашу культуру и по уровню научного анализа, и по убедительности изложения, и по богатству использованной литературы. Попутно замечу, что слово "Туркестан", которое встречается в дастане "Книга Деде Коркута", нельзя понимать как Среднюю Азию. В дастане Салур-Казана называют "опорой Туркестана". Знакомство с источниками позволяет утверждать, что речь идет не о Средней Азии. В свое время Туркестаном называли часть Кавказа, где проживали тюрки, в первую очередь, регион от Апшерона до Дербента и от Дербента на север. То есть, исторически можно говорить о двух Туркестанах. "Деде Коркут" - продукт Кавказа, Азербайджанского Туркестана или Огузстана.

Известный специалист X. Короглу приводит интересную ссылку на работу Османа Байбуртлу "Таварихи джадиди мирати джахан" (XVI век). Оказывается, огузы "Отца Коркута" жили на Кавказе за семь веков до ислама. У них было единобожие, и верили они в Гёктанры - Бога Неба. Их верховный предводитель Баяндур-хан жил в эту эпоху, а во времена Христа Грузия платила огузам дань размером в девять туменов (Cм.: Китаби Дэдэ Горгуд, Бакы, "Язычы", 1989, Предисловие).

Необыкновенные размеры огузских могил поражают любого человека. Рост похороненных в этих могилах доходил, примерно, до двух метров с половиной. По скелетам это видно достаточно определенно, т. к. длина их кости от запястья до локтя размером в руку современного человека.

Внушительный вид огузов повергал в смятение. От их кличей "глохли уши", "обрывалось сердце". Кёроглу - герой одноименного дастана - был потомком огузов и его боевой клич производил на врагов столь же грозное воздействие.

К слову. С животворным родником, вселившим волшебную силу в Кёроглу, связан один из самых любопытных, имеющих мифологическую основу эпизодов эпоса. По завету своего отца Алы-киши Кёроглу должен дождаться, когда вода в роднике вспенится и испить такой воды - происходит это один раз в семь лет. Эта фантастическая периодичность не так уж и фантастична - достаточно вспомнить о родниках в горах Кельбаджара, Лачина, Шуши - многие из них закипают с особой силой через определенные промежутки времени, а потом ток воды убывает и прерывается.

Глядя на сухие камки красноватого оттенка в Туршсу, по дороге в Лачин, не верится, что из-под них может забить вода. Но запаситесь терпением. Через определенное время можно услышать подземный гул, потом этот гул все близится и близится, и в нескольких местах начинают пробиваться шумные струи. Можно и напиться, и запастись водой. Только не мешкать! Гул этот, как появился внезапно, так же внезапно исчезнет, и родник, как само дыхание земли, затаится.

Огузов сравнивают с легендарным Рустам-Залом, с библейским Самсоном, с античным Гераклом.

Не всякая лошадь выдерживала могучего Узун-Гасана, из рода огузов - под его тяжестью, гласит легенда, хребет лошади переламывался. Даже, сидя на самом высоком коне, он ногами чуть ли не до земли доставал...

Мой предок Рустамхан, согласно фамильному преданию, был очень высок ростом и обладал чрезвычайно зычным голосом. От своей стати он часто испытывал не удобства. В самые высокие двери он вынужден был проходить, согнувшись вдвое. Когда он садился на пол, поджав под себя ноги, колени его оказывались на уровне голов сидящих рядом...

... Однажды созвали людей то ли у ленкоранского, то ли у ардебильского хана. Рустамхан опоздал и, едва oн присел, как раздраженный хан велел приближенному: "Хватай его за ноги да на середину". Пока исполнитель ханской воли опомнился, Рустамхан схватил его в охапку и как овцу положил к ногам хана. Хан рассмеялся подобной сноровке и простил его.

...Напротив нашего села высятся горы.

Их оберегают две небольшие речки, между которыми разместилось соседнее сельцо в десять-пятнадцать дворов... У подножия горы мальчонка пас овец. Неожиданно на стадо ринулся волк и схватил одну животину Мальчонка - в крик, а волк, знай себе, бесчинствует. Рустамхан-киши находился в это время на окраине села и все видел. Издалека, через две речки, через все село, он загремел что есть мочи: "Гром тебя рази!" И волк, отпустив добычу, дал деру!

Немецкий путешественник Адам Олеарий, посетивший в 1638 г. "могилу Коркута" в окрестностях Дербента, ""видел в том же Дербенте старинное кладбище и на нем несколько тысяч одинаковых по форме могильных плит длиною более человеческого роста", с арабскими надписями, и записал об этом кладбище "следующую историю": "Жил будто бы в древние времена, однако уже после Магомета, в Мидии царь по имени Кассан (т.е. Казан), по происхождению из нации "Окус" (т. е. огуз)" (Книга моего деда Коркута. М.-Л., 1961, с. 178).

К сожалению... эти могилы, которые уходят в столетнюю, тысячелетнюю древность, сегодня разрушаются. Некоторые наши недалекие хозяйственные руководители при производстве строительных работ или в погоне за валом, бездумно расширяй посевные площади, варварски уничтожают старые памятники, в том числе старые кладбища.

Так сегодня разрушены дербентские кладбища, о которых рассказывал еще Адам Олеарий.

Бульдозер сравнивает с землей могилы, в которых похоронены те, кто веками боролся за свободу и независимость Азербайджана, кто на дербентском валу жертвовал жизнью во имя своей родины - теперь именно здесь понадобилось проводить улицу, именно здесь должна проходить магистраль Баку - Ростов, именно здесь, где похоронены тысячи и тысячи наших героических предков, память о которых должен хранить народ.

К сожалению... Такое же неуважение к памяти предков можно наблюдать и в Армении, в районах проживания азербайджанцев. После выселения азербайджанцев из района Веди (теперешний Араратский район) древние захоронения огузов были разрушены. Не можешь поверить, что подобное кощунство происходит в нашем веке, в нашей стране, на наших глазах. Негоже соседу тщиться вытравить след соседа. Можно переиначить названия, можно сровнять с землей памятники и могилы... Но память неискоренима! Память истории, крови, фольклора, слова память справедливости!

* * *

Я приехал в Дербент как паломник. Ведь в Дербентской крепости, на Дербентском валу пали жертвой тысячи доблестных, храбрейших сыновей моего народа.

Как утес отражает морские валы, так Дербент отражал валы чужеземных нашествий.

Дух павших защитников витает над Дербентом. Каждая пядь этой земли пропитана кровью моих соотечественников. Сколько их полегли здесь костьми, ушли в небытие, чтобы город дожил до наших дней - их в сотни, тысячи раз больше, чем все современное население города.

Люднее Дербента кладбища его,

Где мудрого пращура чувствую духом.

Восставший от вечного сна своего

Коркут наречет меня пусть по заслугам...