Книга жизни

... Но каюсь и я в прегрешенья своем,

Бойницы взирают суровым вопросом...

Бывало, прикрытый тобой, как щитом,

В тылу я спокойно поклевывал носом...

И как этот стыд и печаль утаю...

Не наша ли кровь исходила на кручи?..

Шли с севера, с юга угрюмые тучи,

И молнии бились о крепость твою...

Дербентские кладбища напоминают каменный лес... Кажется, это дух героев прорвал толщу земли и пророс каменными мечами.

Кладбище Сорока. Это место паломничества дербентцев. Я думаю о символике числа "сорок" в нашем фольклере. И сожалею о том, что подобным знакам народной пямяти приклеивают религиозные ярлыки. А ведь в сущности - и мавзолей Шейха Джунейда в Кубинском районе, и дербентское кладбище Сорока и другие подобные - последняя обитель тех, о ком живет в народе благодарная память, тех, кто пожертвовал своей жизнью во имя отечества. Иными словами павшие за родину у нас почитались не меньше павших за веру, - их имена освящались в пантеоне народной памяти.

Нарын-кала. В большинстве городов, где проживают азербайджанцы-тюрки, есть своя Нарын-кала. До сих пор сохранилась одноименная цитадель в Тбилиси. Своя Нарын-кала была и в Ереване. Я встречал такие крепости "тезки" и в Крыму, и в Средней Азии, и в Турции. Одна из самых величественных из них - в Дербенте. Зубцы крепостных стен, видные на всю округу, придают крепости особый колорит. Нарын-кала напоминает корону, возложенную на голову Дербента.

С крепостных стен открываются две прекрасные панорамы. Одна - ступенями спускающийся к морю город, другая - дербентский вал, начинающийся от крепости, проходящий через ущелья, петляющий по склонам гор предполагается, что он проходил по подножию Больших Кавказских гор от Каспийского до Черного моря, скорее всего так оно и было. Может, поэтому сегодня никто не может сказать, где кончается Дербентский вал. Он тянется и тянется по этим горам и поражает своими бесконечными башнями, их размерами. Но самое главное, сооружение это рождено чувством любви к родине, высоким порывом защитить ее, уберечь от врагов.

В свое время Дербентский вал сравнивали с Великой китайской стеной.

С давних пор у меня в душе жило желание пройти этот вал до конца. Уверен, что многие тайны этого монументального строения еще не раскрыты.

Существуют сотни легенд, преданий, исторических рассказов, любопытнейших свидетельств путешественников об этом Дербентском вале - к сожалению, они до сих пор не собраны и не изданы.

Я вспоминаю слова Александра Дюма о Дербенте, о дербентских азербайджанцах. Вспоминаю письмо Бестужева-Марлинского, в котором замечательный художник с большой увлеченностью и любовью говорит об азербайджанском языке. Дюма считал Дербентский вал памятником еще более древним, чем эпоха пеласков.

Северные и южные стены Нарын-кала тянутся до моря. Древний Дербент, т.е. первозданный Дербент, население которого доныне составляют азербайджанцы, раскинулся в пределах этих стен. Современный же город растет вовне.

Когда смотришь на старый город с крепостных стен, он напоминает наш Ичери-шехер: плоские крыши, узки улочки, тесные кварталы. Близость Баку и Дербента ощущаешь здесь особенно остро.

Мы знакомимся с древними строениями Нарын-кала, подземными амбарами, различными помещениями, развалинами дворцов. Слушаем рассказы знатоков, перелистываем рекламные проспекты, рассматриваем справочные материалы, которые висят в различных местах. Мне кажется странным то обстоятельство, что нигде нет даже упоминания об Азербайджане, на различных вывесках слово это искусно обходится. Например, в атрибутике, сопровождающей развалины дворца Фатали-хана, властителя Кубы и Дербента, он именуется властителем "Восточного Закавказья". Это ревнивое замечание географических и исторических названий мне непонятно. Позже в разговоре с дербентцами выясняется, что в городе, где живут десятки тысяч азербайджанцев, который исторически являлся одной из столиц Азербайджана, сегодня нет ни одной школы на азербайджанском языке. Азербайджанцы, живущие здесь, постепенно теряют связи с родной землей, с родным языком - забывают свою историю, которой дышит здесь каждый камень.

Язык, который когда-то был языком общения среди народов Закавказья и Кавказа, сейчас находится в таком загоне, что на нем лишены возможности учиться даже сами азербайджанцы. Местные азербайджанцы говорят об этом с глубокой болью и озабоченностью. Они горько сожалеют, что не могут смотреть даже передачи азербайджанского телевидения.

... На видном месте, в окружении древних чинар возвышается Джаме-мечеть. Во дворе мечети, где могут одновременно молиться шесть тысяч человек, исчезает все суетное, преходящее, чувствуешь умиротворение, целительное для возбужденных нервов, здесь все дышит вечностью.

Во дворе постелены ковры, от цветового разнообразия которых рябит в глазах. Местные девушки сами добровольно приходят в мечеть, чтобы вычистить, вытрусить ковры.

Я не устаю гулять по Дербенту: смотрю на седобородых старцев, медленно попыхивающих своей трубкой, сидя у высоких заборов, прислушиваюсь к разговорам в чайханах, на улицах и площадях. Кажется мне и сейчас Дербент говорит на лад нашего мудрого пращура Деде Коркута. К сожалению, наши языковеды и фольклористы не обратили внимания на эту преемственность, на эту неразрывность с прошлым, которую можно ощутить здесь, в Дербенте.

Вечером, вместе с Нариманом Агасиевым, редактором выходящей в Дербенте газеты на азербайджанском языке, мы едем в село, в котором он живет. Село это расположено к северу от Дербента, в низине, по дороге в Махачкалу.

В Дербенте я бывал в различные времена года. И весной, когда сады покрываются нежными бело-розовыми цветами, и летом, когда убирают хлеба, и осенью, когда на Каспий опускается голубое марево... Многие встречи сохранились в памяти. Однако самая незабываемая встреча состоялась на току, в окрестностях города, между стогами пшеницы. Наверно потому, что эта встреча возвратила меня к детским годам, к детским воспоминаниям здесь, на хырмане, под навесом; слушая веселые перешучивания дербентцев, я в них узнавал отзвук наших сельских разговоров...

Много спорят о названии Дербента. Самое интересное, что название это не единственное. Будучи в Турции, я побывал в трех Дербентах. Один находится между хребтом Кёроглу и Измиром, второй - в Самсуне, где сейчас создается большое - Дербентское водохранилище, третий - на берегу Средиземного моря...

Отступление. В переделкинском писательском Доме творчества, наблюдая за шахматной баталией в уютном закутке у мраморной лестницы (пожилой писатель из Эстонии сражался с младшим собратом по перу), я услышал голос, выводящий родную томительную мелодию. Откуда здесь наш азербайджанский мугам? В Доме творчества, вроде, моих земляков нет. Откуда же этот ласковый и печальный звук "Сегяха", обволакивающий меня, как материнская колыбельная?...

Я весь обратился в слух. В какой-то момент начинаю понимать, что мелодия доносится не издалека - она здесь, рядом. Я обвожу глазами окружающих. Оказывается, это тихонько поет один из партнеров за доской он сидит спиной ко мне, не вижу его лица, - наконец, различаю, что у него редкие волосы, лицом похож на азербайджанца, на азербайджанском языке он выводит слова газели...

Позже мы знакомимся. "Это ты пел?" - "Я". Узнаю, что Михаил Дадашев живет в Дербенте, и он единственный писатель в Дагестане, который пишет на татском языке. Он часто приезжает в Баку, здесь живут его родственники. С детства он поклонник азербайджанской народной музыки и мугамов. Наше знакомство переросло в дружбу; и сейчас, когда я приезжаю в Дербент и прихожу в его двухэтажный дом, когда сижу под навесом, обвитым виноградной лозой, или отдыхаю в его ухоженной даче на берегу моря, - всякий раз я слышу звуки наших мугамов, которые когда-то из уст Михаила услышал в Переделкино, и эти звуки органично вписываются в Дербент, в его крепостные стены, в Нарын-кала. И мне кажется тогда, что Дербент - песня нашего мужества и песня нашей разлуки, песня нашей жизни и смерти. И еще мне кажется, что в Азербайджане не найдется таком семьи, у которой какая-то сокровенная ниточка памяти не связана с Дербентом. Потому нас неодолимо влечет сюда зов сердца.

Ширванская дорога не перестает манить меня. Каждый раз проезжаю дорогу от Баку к Шемахе с чувством, с каким внук едет к деду своему. Перед патриаршим лицом Шемахи как-то забывается возраст Баку, который ведь тоже из наших городов-старцев... Я вспоминаю аксакалов наших гор. Когда 60-70-летний старик встречает своего 90-100-летнего отца, он забывает и возраст свой, и свое почтенное положение, и превращается в послушного ребенка! Баку, который перед иными городами может и возгордиться своим древним возрастом, почтительно склоняет голову перед своим праотцом, как бы отошедшим от мирской суеты в свою одинокую келью в горах. Ширванская дорога! Дороге между двумя столицами Ширвана, между двумя резиденциями Ширваншахов, дорога между морскими воротами отечества и цветущим "гюлистаном" в горах! Дорога между неописуемо прекрасным древним городом, до основания сокрушавшимся землетрясениями, и пышностью и блеском капиталистического Баку. Дорога Хагани Ширвани, Имадеддина Насими, Зейналабдина Ширвани, Сеид Азима Ширвани, Мирза Алекпера Сабира, Мохаммеда Хади!..

Эта столбовая дорога, как важная ветвь древа жизни нашей, тянется от Баку к Белоканам, границе с Грузией. Хотя начинается она с песчаных холмов Апшерона и Кобустана - это, тем не менее протяженная галерея красоты. Она переваливает через гребни Большого Кавказа и сбегает по склонам, взбирается на кручи и перешагивает через реки и ущелья. Налево от нее раскинулась Кура-Араксинская впадина, направо бесконечная цепь гор с вечными снегами на вершинах...

Милый у реки Гянджа,

Есть Ширван, Шеки, Гянджа.

Пусть в разлуке милый с милой,

Любит до смерти душа...

Дорога, соединяющая Шеки, Ширван, Гянджу, похожа на вечную песню любви, она все тянется и тянется, разветвляется, достигает тысяч очагов, но не прерывается, не кончается. Простирая ветви к Гяндже, к Казаху, к Борчалы или к Шеки, к Закаталам - она остается полнокровной, живой.

Как спелые яблоки отягощают осенние ветви, так и ее ветви венчают белоликие, крытые черепицей, маленькие города, один краше другого: Шемаха, Ахсу, Исмаиллы, Геокчай, Куткашен, Агдаш, Варташен, Шеки, Ках, Закаталы, Белоканы...

Каждый из этих городов - неповторимая частица азербайджанской земли. И у каждого свой колорит, своя красота.

По дороге из Баку, как только проедешь Хурдалан, настроение резко меняется. Эти солончаковые пески, серые холмы, несмотря на свою внешнюю непривлекательность, дышат вечностью. У них свой, неповторимый мир, погрузившись в который, постепенно сбрасываешь с себя городскую одурь. Эта земля, разморенная летней жарой и, казалось, не подающая признаков жизни, весной преображается, окрашивается в зеленый цвет. Весна есть весна... Не так ли и в Баку дыхание пробуждающейся природы прорывается сквозь нефтяную гарь, заводской чад, сквозь частокол труб, сквозь базары, гаражи, мусор, стихийно возникающие самостройки, - и кажется, что город пахнет деревней становится ясно, что и этот большой город начинался некогда селом, деревней, землей, природой...

Стоит в мае, отъехав от Баку, повернуть влево, к распадкам Кобустана, как погружаешься в океан зеленых лугов. Ощущаешь дыхание земли, таящей в недрах нефть и газ, пульс дремлющих грязевых вулканов.

Отдаляясь от Баку, в сторону Шемахи, чувствуешь, как меняется окружающая природа. Серые степи сменяются пшеничными полями, а потом во все стороны, по всем склонам Ширванских гор простираются аккуратные шпалеры виноградных плантаций. За ними в свою очередь, возникают прекрасные леса Исмаиллов. И эта дорога - после развилки за Шемахой - проходящая через Исмаиллы, Куткашен, Варташен и далее до Шеки и Белоканов, уже не расстается с садами и лесами - на сотни километров тянется "туннель" орехов, каштанов, лип...

Другая ветвь дороги устремляется вниз, кружит по Ахсуинскому перевалу, сбегает к Ширванской низменности, к хлопковым полям, к виноградным и гранатовым садам, к пшеничным полям, бежит через Агсу, Геокчай, Агдаш. В Халдане вновь разветвляется. По равнине к Евлаху, к древней Гяндже, к землям Казаха, местами подбегая к пойме Куры; в горы, - к Шеки, где ненадолго встречается с ветвью после "шемахинской" разлуки, и вскоре следуя "столбовой" памяти, тянется старым "руслом" по горным отрогам через Кахи; предоставив новорожденной "сестре" спуск к зеленому раздолью Алазанской (Каныкской) долины... Эти "сестры" иногда идут спарено, на расстоянии пятидесяти-шестидесяти километров друг от друга и между ними в Исмаиллах, в Куткашене, в Кахах есть перемычки, и эти "мосты" создают причудливую сеть: можешь ехать по любой "ниточке" и всюду навстречу тебе раскроется неповторимое пиршество природы. Налюбоваться на все - времени не хватит. Но невозможно не остановиться!

Дири-баба. Когда, после села Нариманабад, подъезжаешь к Маразе, в восточной ее части обращает на себя внимание белый купол, который выступает из яра. Чтобы подъехать к нему, приходится свернуть с дороги. Грунтовая дорога подводит к старому кладбищу, типичному для многих районов Азербайджана: крупные каменные надгробия, вертикальные стелы высотой более двух метров, надписи и вязь орнамента на могильных камнях. Каждое из этих надгробий - подлинное произведение искусства. Как и каменные крепости в Баку Дербенте, они свидетельствуют о высоком искусстве резьбы по камню в Азербайджане. Древние надписи заросли мхом, их трудно отличить от орнаментов. Кладбище находится на краю обрыва. По ту сторону, над яром, "подвешена" гробница Дири-баба. Смотришь на гробницу и, кажется, из зева разъятой земли выглянул необыкновенный космический аппарат. Среди кустов тамариска протоптаны тропинки, по одной из них можно спуститься вниз и на той стороне подойти к нижним дверям двухъярусной тюрбе Дири-баба - по крайней мере, для сельского жителя это не представит особого труда! Дири-баба охраняется государством как памятник XIV века. Подхожу. Винтовая лестница ведет с первого этажа на второй. Пол устелен коврами и паласами. Лестница ведет выше, под купол, и отсюда распахивается даль за яром. "Дири-баба" построена у существовавшей здесь некогда пещеры. Некоторые ученые считают, что это мавзолей легендарного Деде Коркута...

* * *

Высокие горы, непроходимые чащи, древние крепости, хранящие в себе не одну легенду - все это прекрасный Ширван! "Гюлистан" - "Цветник" - название древней столицы Ширваншахов, но подходит оно ко всей земле ширванской: Ширван - Гюлистан всего Азербайджана. Не только в Дири-баба и в крепости Джеваншир, - в любом старом кладбище хранится еще не прочитанная каменная летопись. Как и тысячи лет тому назад на месте древних караванных путей от Баку до устремленных в небо "глаз" Шемахи - Пиркулинской обсерватории, там, где остались под землей города и села, пробиваются, звенят в скалах ширванские родники - свидетельство непрерывности живительных источников родной земли.

День и ночь звучат молотки медников Лагича, нарядные платки-келагаи вышивают мастерицы Шемахи и Баскала, и их умелые руки запечатлевают на ширванских шелках, коврах, ювелирных изделиях богатую палитру природы: алую "кровь" гранатов и густую зелень тысячелетних чинар, многоцветье лугов и белизну снежных гор.

* * *

Дорога проходит через Шемаху, мимо дома-музея великого Сабира. У дороги расположена и Шемахинская мечеть - единственный памятник Шемахи, сохранившийся после страшного землетрясения в начале века, привлекающий внимание своей оригинальной архитектурой, мастерством постройки.

Налево от дороги, на холмах, - могилы Сабира и Сеид Азима Ширвани.

Ежевесенне, когда распустившиеся маки окрашивают ширванские степи и склоны близлежащих гор, здесь проходят праздники поэзии Сабира.

Дорога, которая сворачивает с магистрали вправо, ведет через Шемаху к Пиркули, к Джангинскому лесу, к Агчаю.

Джангинский лес мне столь же знаком, как и родные леса моего детства. Еще школьником я участвовал в проходивших здесь туристских сборах. И сейчас перед моими глазами зеленые поляны, журчащие родники, белые песчаные поймы, целебный источник - Истису. Но воспоминания эти уже окутаны дымкой...

Выше Джангинского леса расположена одна из самых крупных в Европе обсерваторий - Пиркулинская.

Шемаху я видел в детстве, сейчас посещаю эти края уже взрослым, и каждый раз не устаю наслаждаться их живописностью и разнообразием.

Вспоминаются очень точные строки о шемахинцах нашего прекрасного, безвременно ушедшего из жизни поэта Али Керима:

У дорог повстречаешь башмачников ты

С головой мудреца, вдохновеньем поэта...

Шемаха! Столица Ширваншахов, правивших Ширеваном почти тысячу лет, город, известный во всем мире, когда еще не было многих знаменитых ныне столиц, город, чей средневековый облик и сегодня поражает воображение!.. Когда знакомым с историей Шемахи показываешь сегодняшний город, они глазам не верят: это ли Шемаха? Да, череда землетрясений то и дело крушила город, погребала под землей, выживала людей...

В середине прошлого века столица из Шемахи была переведена в Баку, круто пошедший в рост. Шемаха потеряла свою былую славу.

Последнее землетрясение в Шемахе, которое произошло в начале этого века, сровняло ее с землей. Есть и такой трагически фатальный факт: после землетрясения большая часть шемахинцев переехала в Ашхабад.

Спустя годы землетрясение разрушило и Ашхабад. Беда, кажется, преследовала шемахинцев. Но в Шемахе произошло еще одно "землетрясение", которое потрясло весь Ближний Восток: это была поэзия Сабира!

К нам взывает эпоха - безмолвствуем мы,

Пушки громко палят - не шелохнемся мы!..

Когда представляешь себе тех, кого выкормила эта благословенная земля, когда вспоминаешь, как тосковали по ней отторженные сыны, - земля эта обретает ореол святости!

Шемаха, о святая моя колыбель,

Я возвел свой очаг в лоне этих земель...

Это голос великого Хагани, дошедший до нас через восемьсот пятьдесят лет!

Из века в век в сердцах покинувших эти края жила ширванская тоска, тоска по родине.

Земля наша столь щедра на таланты, что почтить каждого из них подобающим памятником - фантастическая мечта. Вместе с тем, в наших городах можно бы соорудить хоть символические монументы: в Шемахе, Гяндже, Ордубаде, Нахичевани, Шуше. Это моя фантазия, но воображение подсказывает его конкретные черты. Скажем, в центральной части Шемахи можно соорудить мемориал, который обобщил бы местные архитектурные традиции или соорудить выразительный памятник в честь славной плеяды поэтов Ширвана: Хагани Ширвани, Насими Ширвани, Бахара Ширвани, Ниджата Ширвани, Сеид Азима Ширвани, Сабира, Мохаммеда Хади и др. Подобный памятник оживит в нашей памяти тысячелетнюю поэтическую традицию, позволит проникнуться ощущением значительности многовековых архитектурных достижений нашего народа! Мы услышим движение во времени многовекового каравана мысли, глубоких раздумий о жизни; каждый раз в душах наших отзовется дух героического прошлого...

Я должен увянуть, весну торопя и зовя!

Я должен угаснуть, чтоб вспыхнула ярче заря.

При жизни могилой мне стала отчизна моя,

Врагом обернулись для мысли родные края.

Когда же заплачет народ над угасшим умом,

Слезой запоздалой жемчужною все мы сверкнем!..

Это романтический ропот Хади, искавшего "подписи нации своей" среди утвердивших себя наций, искавшего правду и истину, и в поисках ее призывавшего к ответу самого всевышнего! Это голос Хади, испепеленного великой болью, канувшего в небытие, - неизвестна даже могила его!..

Сыны Ширвана угасали и уходили во прах, чтобы на родине их взошла заря! Их жизнь - бой с врагами разума!

* * *

Из Шемахи держу путь в Исмаиллы, где сохранилось бесчисленное множество следов культуры Кавказской Албании. Вновь вспоминаются места, по которым прошел: древние строения у Бабадага, крепость Джаваншира, полностью сохранившаяся, резиденция Ширваншахов "Гырх-отаг" ("Сорок комнат") над селом Сулуд, остатки замка Мустафа-хана на горе Фит, твердыня Джаваншира на горе Нихал... Да разве все перечислишь!

В свое время из крепости Мустафа-хана в Хан кенди по керамическим трубам был проложен "молочный арык", - с горных раздолий молоко "текло рекой" к ханскому столу...

В Исмаиллах сохранились огузские могилы длиной около трех метров: название местности Узун-бойлар - Высокорослые, подсказывает явную связь с ними.

Один из легендарных родников, который, по преданию, одарил мощью Кероглу, родник, который бьет время от времени, - находится в Исмаиллах, у подножия Бабадага.

Кызылгая, Ястыдаг, скала Асада, Тоглудере, яйлаг Сенем, Агджабере, Селимсолтан, Шейтанадашатылан... названия мест, которые удалось повидать или о которых я услышал из разговоров моего друга, вдохновенного поэта, прекрасного знатока этих мест, влюбленного горное, родниковое приволье Мусы Ягуба.

В Исмаиллах есть своя Кыз-каласы - Девичья Башня. Какая глубокая история, какая неизвестная пока нам культура спрятана здесь в трехэтажных могилах.

Реки Гирдман, Геокчай, начинаясь с гор Большого Кавказа, то мягко лопоча, то грозно рокоча, бегут по исмаиллинской земле в направлении Куры. Летом - ровные, кроткие, как овечки, эти реки, стоит им взыграть, сокрушают все на пути.

Свернув в сторону от шоссе, лесом мы направляемся в село Баскал. Баскал исстари славился своими шелком и женскими платками - келагаями: небольшой цех, производящий эти платки, работает и сейчас. Среди зеленых лесов, среди садов возвышаются дома, покрытые красной жестью, будто выкрашенные хной.

На погосте разыскиваем, без провожатых, могилу знаменитого уроженца села, одного из основоположников азербайджанской советской прозы Абульгасана. Мы находим небольшой холмик: на увядших венках с трудом удается прочесть имя писателя.

И мне кажется, из-под земли взирают на нас улыбчивые глаза Абульгасана, и я слышу его характерную скороговорку: "Дорогие мои, дорогие мои! Как быстро вы меня забыли!".

... Вечером вместе с Сохрабом Тахиром, Мусой Ягубом, Рзой Исмайловым (он из села Галачик) и другими друзьями мы отправляемся в отчий дом преподавателя нашего университета Рамиз-муаллима.

Сохраба Тахира поражает то, что баскальцы говорят на диалекте, очень похожем на говор жителей Тебриза.

Мы вспоминаем известных деятелей культуры, выходцев из этого села, ведем разговор об истории села.

История у Баскала очень древняя: здесь сохранились водоотводные сооружения, древние бани, мечеть, построенные еще в XII веке.

Рза Исмайлов очень хорошо осведомлен в экономических проблемах республики. "Карту" района он очерчивает одной-двумя фразами: "Район состоит из ста восьми сел, в которых проживает шестьдесят пять тысяч человек". Потом добавляет: "В мире есть 214 стран. Из них 114 меньше Советского Азербайджана, а 7 - меньше нашего села Баскал".

Я невольно задумался: будь Азербайджан целостным, в каком бы ряду он стоял?..

Лагич. В доме одного из бывших беков Лагича сейчас больница. Сохранился и сад, разбитый здесь по специальному проекту... В один из прекрасных весенних дней мы гуляем по саду. Трава поднялась в рост человека.

От хмельного настоя разнотравья кружится голова.

Природа пробуждается: все в движении, все пошло в рост. Весна - юность природы, возраст пробуждения и расцвета! Вдруг Муса остановился в одном из живописных уголков сада и в присущей ему манере, с простодушной непосредственностью, выпалил: "Никуда отсюда мы не пойдем! Вот тут вот, у этого дерева, на этой траве, мы и расстелем скатерть!". Как всегда, Муса знал, что говорил, и мы поняли, что он давно к этому подготовился необходимо только наше согласие...

Отсюда виден весь Лагич, окружающие его горы, древний край Лахиджан...

Когда-то затерянный в горах прекрасный Лагич был связан с миром единственной горной тропой, петлявшей среди скал, обрывов, пропастей. Но вот по этой самой тропе на спинах лошадей, в Лагич завезли все богатство мира достаточно взглянуть на убранство местных мечетей, построенных в каждом квартале.

Встарь город был куда значительнее. Сейчас и дорога проложена, и созданы всяческие условия, однако количество жителей, покидающих Лагич, все растет. Будто эта удобная дорога построена не для того, чтобы подвозить, привозить, а чтобы отвозить, уезжать!

Сотни лет город жил своей жизнью, своим миром, ни на кого не похожим, присущим только ему - жизнью Лагича!

Как вступишь в Лагич - сразу погружаешься в глубокую древность! Аккуратные улицы, мощенные крупным булыжником, нависшие над улицами нарядные веранды, по обе стороны - многочисленные мастерские... В старину слава лагичских медников, гончаров, оружейников, ковроткачей шла по всему Кавказу и Востоку.

Всюду слышен звон молотков. Мы входим в одну из медных мастерских: мой друг, приехавший из Москвы, интересуется лагичскими ножами. Молодые умельцы, работающие здесь, отвечают на наше приветствие и учтиво спрашивают, что нас привело сюда; потом добавляют: "Мы вас хорошо знаем" и приносят большое количество ножей. В ковровой мастерской нас также узнают без представления. Гость в шутку спрашивает: "Может ты, ты решил меня удивить?" - "Нет! говорю. - обрати внимание, у каждого станка лежит книга. Село это хранит свои традиции: как только выдается свободное время, берутся за книгу".

В Лагиче многое кажется необыкновенным. Сотни лет тому назад в село проведена вода и сработаны различные сооружения, которые сохранились до наших дней. Даже после проливных весенних дождей на улице не скапливается ни капли воды - никто не знает, куда она уходит: к сожалению, при строительстве новых кварталов эта традиция уже не сохраняется.

Есть в Лагиче фамилии, которые сотни лет остаются верными своему ремеслу. Кузнечные меха, которые когда-то раздувал предок, сейчас поддерживают потомки в седьмом, восьмом, десятом поколении.

Привязанность к традициям прошлого проявляется здесь даже в разговорах, в слове, в названиях, в именах. Так, лагичский Молла Насреддин - Гулу Шейда - здесь не единичное имя, а как бы наследованное, эстафетой передающееся от отца к сыну - Гулу Шейда, Шейде Гулу. Рассказы всех этих "Гулу Шейда" - украшение и соль лагичских меджлисов.

Семейный музей. Я видел в мире много музеев: Лувр, Эрмитаж...

Но нигде я не был так взволнован, как в этом небольшом музее в Лагиче. Ведь этот музей создан руками одного мальчика. Мухаммед Нурмамедов сейчас студент. Он собирается стать архитектором. Экспонаты для своего музея он начал собирать еще школьником.

Меня в этот дом привел поэт Мамед Исмаил. Мать Мухаммеда - председатель поселкового совета, депутат Верховного Совета Азербайджанской ССР Рухи Алескерова училась в университете в одно время с Мамедом. Хозяин дома Нурмамед-киши повел нас в небольшое помещение на первом этаже. Чего только нет в этой комнате! Разнообразию собрания древних ламп-светильников, например, может позавидовать государственный музей.

В черных, коричневых, кожаных переплетах древних манускриптов - кладезь мудрости наших далеких предков.

А сколько образцов монет с самых далеких времен до наших дней!

По стенам развешаны образцы древнего оружия. Собрана богатая коллекция посуды, изготовленной мастерами Лагича. Наш московский друг, поэт Леонид Латынин не может оторваться от древних бытовых предметов. Он давно интересуется восточным искусством, написал об этом книгу и хорошо понимает ценность музея, собранного школьником.

К сожалению, нам не удалось встретиться с создателем музея. Он был в Баку.

Нурмамед-муаллим рассказывает об истории создания этой коллекции. В селе его уважают, к кому бы он ни обращался с просьбой - отказа нет. Коллекция собрана в Лагиче и в близлежащих селах.

Муса Ягуб включается в разговор: "Мухаммед очень рассудительный, очень скромный юноша. С трудом заставили его сфотографироваться для районной газеты".

Я перелистываю книгу отзывов музея и переписываю некоторые фразы: "Могу сказать, что нигде в мире не сыскать человека, который в столь раннем возрасте был бы обладателем столь универсального музея".

"Каждый азербайджанец может гордиться этим музеем".

"В душе этого мальчика светится талант историка".

"От всего сердца благодарю тебя, своим высоким трудом ты сумел создать такой прекрасный музей, показывающий историю нашего села".

Неожиданно гремит гром, начинается такой ливень, какой увидишь в десять-пятнадцать лет. Отключился свет. Мы поднимаемся на второй этаж и с веранды смотрим на прекрасную панораму Лагича. Но ливень загоняет нас в дом.

Из музея приносят лампу и при свете этой древней лампы мы пьем чай.

Возникает странный гул. "Сель идет!" - говорит кто-то. Сель, подобно вздыбившейся огромной морской волне, вырывается из русла реки, и движется, проглатывая все, что попадается на пути.

* * *

Во дворе дома гостей в Ханегахе мы сидим с Гашамом Аслановым, тогдашним секретарем райкома, который много сделал для этих краев и память о котором бережно хранят исмаиллинцы, - безвременная унесла его. Конец мая. Ощущаешь, как в крови отдав биение пульса природы. Кажется, что в это время года поют не только птицы, но и деревья в лесу, травы на полях и лугах. Молча вслушиваемся в многоголосие леса, в симфонию природы. За домом выше колена поднялись заросли клевера; аромат травы опьяняет нас.

Наш известный писатель Сабир Ахмедов, обычно неразговорчивый, редко выражающий свой восторг перед чем-то, скупой, но очень точный в выражении своих чувств, сейчас не может сдержаться при виде этих долин, густых лесов, издали напоминающих зеленое облако, изумрудного покрова горных склонов, и неожиданно восклицает:

- Вот бы где умереть и остаться!

В тот миг короче и лучше не сказать было об очаровании исмаиллинской природы.

* * *

Довелось побывать в этих краях и зимой, погожим, солнечным январским днем.

Проехав с Сохрабом Тахиром вдоль Аракса до Бахрамтепе, повернули на север и махнули прямиком в Исмаиллы. Всю дорогу проговорили о судьбе "Сохраб-ами", как мы, младшие привыкли называть нашего собрата по перу с Юга, но несмотря на грустную тему, настроение наше не испортилось. Солнечный день, даже зимой, брал свое, согревал душу...

Предстояло провести читательскую конференцию издательства "Язычы", Муса Ягуб только что вернулся из своего родного села Буйнуза. По обыкновению, он воскликнул: "Очень кстати приехали!" Однако на сей раз, за его словами скрывался иной смысл, и Муса настоял на том, чтобы конференцию отложить на следующий день: "Нет, нет, в такой прекрасный день нельзя сидеть на собрании, давайте-ка махнем на природу, поглядим как оно получится..." и он насильно втолкнул нас в машину. "Айа*, - обратился он к шоферу, - ну-ка давай туда!" Этого "туда" не знал никто, кроме Мусы и шофера. Мы заехали в несколько мест, пока наконец Муса со свойственной ему широкой счастливой ухмылкой не произнес: "Вот, наконец-то нашли". Когда уже начало смеркаться, подъехали к расположенному выше селению Буйнуз, лагерю геологической экспедиции, который издали походил на небольшую древнюю крепость. Земля здесь была покрыта снегом, с гор веяло холодом. Муса позвал кого-то: "Айа, нашу долю прислали?" "Прислали, прислали, Муса-муаллим, поднимитесь наверх!".

______________ * "Айа" - междометие, используемое в ряде сельских районов при обращении к мужчине.

Что может быть прекрасней в холодный зимний вечер - сидеть у горячей печки, в которой потрескивают поленья, вдыхать знакомый с детства запах сухих дров у печи и слушать веселые шутки друзей!

В комнате очень уютно и чисто, почище иной первоклассной гостиницы. На видеомагнитофоне - концерт турецких певцов. На мангале около входа потрескивает мясо на шампурах. И "тайна" Мусы раскрывается.

Оказывается, возвращаясь в село, он повстречался с двумя охотниками. Муса узнал их и понял, что они возвращаются не с пустыми руками: "Муса-муаллим, куда послать вашу долю?"

В горах существует такой обычай: кто первым встретит охотников, должен получить свою долю из охотничьих трофеев.

В этот холодный, но светлый зимний вечер, в лесной "крепости", отдаленной от всего мира, мы поднимаем тост за богатство этой земли, за изобилие и благополучие.

* * *

Еще одна поездка - юбилейная.

... Мусе Ягубу уже пятьдесят, хотя у него ни одного седого волоса. Мы приехали поздравить его вместе с Габилем и Тофиком Байрамом от имени Союза писателей.

И убедились вновь, как в народе он любим и чтим.

На следующий день, в полдень около родника Бадо, Муса Ягуб провожает нас в Баку:

Тофик Байрам шутливо журит:

- Слушай, Муса, что ты нас выпроваживаешь? Что мы оставили в Баку, чего нам уезжать? Раз уж приехали, давай дождемся твоего шестидесятилетия, а потом окончательно уедем!..

Такое уж это место, Исмаиллы. Тянет встретиться с ним, а потом и расставаться не хочется.

Счастливо оставаться, Муса Ягуб! Проживи век - под стать горам!

* * *

Слева от нас липовые рощи, справа недавно посаженные ореховые деревья. Едем в Куткашен - в древнюю Кабалу.

С прудом возле дороги, "Гёк-гёлем" Куткашена, связано у меня тревожно-приятное, вперемешку с грустью, воспоминание.

Студентами мы были здесь на практике. Как-то, вернувшись с лодочной прогулки, я решил поплавать. Толкая перед собой подвернувшуюся корягу, я доплыл до середины пруда. Потом, взобравшись на корневище, нырнул в воду. В воде почувствовал, что меня затягивает в глубину... Я подумал, что пруд не должен быть очень глубоким и, оттолкнувшись от дна, всплыву. Однако едва я коснулся дна, ноги по колено увязли в иле и в тине. Здесь скопилось множество гниющих деревьев, все кончено, - подумал я. Собрав остаток сил, я ухватился за одну из веток, вытащил ноги, стряхнул липкую жижу и попытался всплыть. Сколько прошло времени - не знаю. Но когда силы уже начинали покидать меня, я почувствовал, что тьма рассеивается, понял, что поверхность воды; близка и неимоверным усилием всплыл наверх - глоток воздуха выручил меня... Далеко от меня плыла все та же злополучная коряга, а с берега кричат-надрываются сокурсники мои...

Могила Исмаил-бека Куткашенского. Мы с трудом нашли это кладбище среди садов. Продвигались узкой тропинкой, на ходу срывая цветы и составляя букеты. На сердце легко и радостно. Время окрыленности, полноты жизни, надежд, которые обязательно сбываются.

Вот и могила, которую мы разыскиваем... Здесь похоронены Исмаил-бек Куткашенский, ставший классиком нашей литературы благодаря написанной на французском языке повести "Рашид-бек и Саадат-ханум", и его жена...

По одну сторону могилы стоит мой друг студенческих лет, Сиязуш Сарханлыг по другую я...

Закат солнце, безмолвие садов, одинокая могила - все это создает ощущение грусти и печали. И горькое сожаление от вида заброшенной могилы замечательного сына отечества. Это была недюжинная личность, к тому же наделенная удивительной красотой, мужеством; военный талант Куткашенского был широко известен, - сейчас здесь, в этой тиши кажется, ничего этого не было, ни ореола славы, ни блестящего проявления ума, ни любовных побед - все поглощено землей, покоем, вечностью.

Полевыми цветами мы украшаем надгробие...

И все стоим, стоим над могилой.

Вдруг начинается проливной дождь. Кажется, что природа льет слезы вместе с нами...

Мы не шелохнемся.

А дождь все идет и идет. Мы промокли до нитки. Трудно сказать, сколько мы так простояли под дождем...

Возвращаемся молча. Будто в этом забвении прошлого, в забвении лучших людей нации есть и наша общая вина.

* * *

У нижних отрогов Большого Кавказа, который амфитеатром спускается к Кура-Араксинской низменности, расположены Исмаиллинский, Куткашенский и Варташенский районы, в самой же низине - Агсуинский, Геокчайский, Агдашский и Мингечаурский - между ними же проходит череда удивительных, ни на что не похожих гор. Кажется, их нарочно изрезали, искромсали, изрешетили. Так морские волны создают фантастические изваяния из огромных скал. В сущности, это молодая гряда Кавказских гор, которая находится в стадии становления не исключено, что через некоторое время они сплошь покроются лесами. Видны первые признаки этого, - в Турянчайской долине горы начали покрываться зеленью. На крутых склонах, на остроконечных вершинах растут вечнозеленые деревья, что создает экзотическую, фантастическую картину.

В этой долине находится единственный в республике фазаний заповедник...

Зону Куткашена и Варташена называют "Азербайджанской Швейцарией". Особую красоту этих мест составляют густые леса, огромные каштановые и ореховые деревья, кусты орешника.

Один миг и память тысячелетий. Мы сфотографировались у сохранившихся башен древней Кабалы: группа сотрудников издательства "Язычы" и их дети. Смотрю сегодня на эту фотографию и отчетливо вспоминаю тот день. Кабала, бывшая столица Кавказской Албании еще до нашей эры, расположена между двумя горными реками. Она занимала большую территорию, окруженную лесами... Горные реки постепенно подмывают остатки древнего города, и он безвозвратно исчезает. Археологические раскопки, которые ведутся уже много лет, захватили только небольшую часть города. И на основании этих локальных раскопок было создано множество книг по истории Кабалы, выявлены блестящие страницы албанской культуры.

А сколько тайн еще лежат под толстым слоем земли, еще ждут своего часа!

Я смотрю на рокочущие горные реки, на долины, которые тянутся до горизонта, утопающие в лесах, вдыхаю чистейший воздух, любуюсь на всю эту красоту и думаю: не будь в обиду Баку, но столица наша должна бы находиться в таком месте... Капризы бакинской погоды, промышленный чад, транспортные децибелы, толчея бьют по нервам, сказываются на настроении и даже на умонастроении... Да, Баку наша гордость, город-работяга, исторический и культурный центр, но для максимальной интеллектуальной и творческой отдачи, гармонического сочетания труда и отдыха так не хватает живительного контакта и общения с природой... Будем надеяться, что рачительное развитие апшеронской зоны в какой-то мере восполнит этот дефицит...

От Варташена одна дорога ведет к Шеки, другая - в Агдаш и Мингечаур, к Боздагу.

Если с развилки дорог повернуть к горам, то попадешь в Канык-Алазанскую долину, в один из заповедных уголков республики - Шекинско-Закатальскую зону.

Если повернуть в сторону равнины, на запад, то попадешь в Мингечаур наше электрическое "солнце".

* * *

И вот на берегу Мингечаурского моря я стараюсь распутать запутанный клубок дорог, по которым предстоит пройти.

Мой путь - в Шеки.

Если б меня спросили, какой наш город в наибольшей степени сохранил дух азербайджанских традиционных ремесел, национальный колорит, я бы в первую очередь назвал Шеки.

Город, расположенный на древних "шелковых" караванных путях, исторически всегда играл исключительную роль в экономической и духовной жизни Азербайджана. Ученые считают, что с Шеки связаны наиболее древние пласты живших в Азербайджане тюркских племен. Может быть, именно отсюда уникальность, своеобразие архитектуры, древних ремесел, кулинарии Шеки.

Шеки - город азербайджанского шелка и халвы, шебеке и золотой пшеницы, танца и юмора.

Красные черепичные крыши, тесно смыкающиеся друг с другом, карабкающиеся на склоны близлежащих гор, - увидев эту панораму хоть раз, никогда не забудешь.

Свидетельством народного таланта и мастерства являются древние караван-сараи и мечети, бани и торговые ряды, построенные в Шеки.

В Шеки есть своя цитадель. Речь идет об одной из жемчужин азербайджанской архитектуры - Дворце Шекинских ханов, построенном из речных камней. Чета стройных чинар, как пара верных часовых, день и ночь стоит на "страже" дворца... И сегодня не перестаешь удивляться мастерству тех, кто создавал ажурнейшие шебеке без единого гвоздя, художественному совершенству росписей стен дворца.

О Шеки и его красоте, о его памятниках, народных мастерах, гончарах, мастерах шебеке, изготовителях халвы и т. д. написано очень много.

Широко известна слава Мархала, Ханского яйлага, яблоневых садов, много написано и сказано о тружениках шелкового комбината. Шеки сегодня превратился в один из научных, экономических, культурных, торговых центров Азербайджана. Шекинский театр - один из лучших в республике. Но одно из самых драгоценных, самых примечательных достояний Шеки - скромный домик, в котором родился титан нашей духовной культуры Мирза Фатали Ахундов.

... Однажды на базе республиканской Академии наук в Шеки мне показали удивительную карту. На ней были отмечены памятники, расположенные в четырех районах Азербайджана, от Шеки до Белокан. Остатки сотен древних поселений, крепостей, мечетей, караван-сараев, бань, пепелища древних городов и древние оборонительные валы, протянувшиеся на десятки километров. Многие из них еще неизвестны историкам, не попали в списки и карты памятников прошлого, не охраняются государством...

Чтобы увидеть, какие древние, неповторимые пласты азербайджанской культуры хранят в себе эти края, в самый раз бы обуться в сказочные "железные башмаки" и взять в руку "железный посох" и двинуться в путь-дорогу по горам, по долам. Я издавна интересовался памятниками и в Шеки, и в Гахи, и в Закаталах, и в Белоканах. Возраст некоторых из них измеряется тысячелетиями. И за каждым из них своя быль, своя история, превратившаяся в легенду.

Здешние краеведческие музеи хранят множество экспонатов, раскрывающих глубокие традиции местных ремесел, демонстрирующие лучшие, наиболее искусные образцы народного творчества.

Предметы быта, образцы гончарного, медного, ювелирного искусства, оружие, доспехи, пояса, образцы старинной одежды, короны и чеканная монета и многое, многое другое - свидетельствует о высоком мастерстве и художественном вкусе древних умельцев.

Однако в этих музеях, особенно в Закатальском, меня более всего поразили древние рукописи. Толстые тома, посвященные медицине, праву, языку, астрономии, математике, истории - это еще не поднятая наукой "целина"...

Отступление. Директор Закатальского музея Камиль Ахмедов показал мне средневековое письмо-послание, адресованное Джар-Белоканской общине и содержащее сведения об общине и о западных границах Азербайджана. Если исходить из этого исторического документа, эти границы в значительной степени сужены, отодвинуты в восточном направлении.

* * *

В этих краях множество колоритных сел. Но несомненно одно из самых замечательных - Илису, Сейчас это небольшое село, а когда-то это был центр султаната. Один из последних султанов Илису в прошлом веке был наиболее преданным и любимым мюридом Шамиля.

Произнес я имя Шамиля и, вспомнил гору Шамиля в Закаталах и могилу Хаджи Мурата в окрестностях Кахи. Если свернуть на триста-четыреста метров в сторону от магистрали, окажешься у могилы под кряжистыми древними дубами. С беломраморного надгробия смотрит лицо неукротимого Хаджи Мурата. В глазах столько воинственного пыла, отважной решимости, что, кажется, сейчас скинет он мраморную "бурку" и вскочит на коня...

Илису - село необыкновенное. Только из этого села вышло более сотни ученых и писателей, деятелей науки и искусства.

К сожалению, былая слава села постепенно теряется. Молодежь покидает село. В свое время даже раздавались неумные голоса: переселить Илису с гор в равнинный район!

Мост Илису, мечеть Илису, сейчас превращенная в склад, несколько старых жилых построек, крепость Суму, круглые крепостные валы - все это редкие свидетельства былой значительности.

Илису - земля сильных натур, с ясной головой и мужественным сердцем, любящих искусство слова и искусство музыки.

Однажды... Мы сидели в здании сельсовета. Из окна я увидел, что старик со старухой, оба высокие, крупные, в белых летних одеждах, поднимаются по склону старого кладбища, которое начинается прямо за зданием.

Они немного поискали, потом нашли нужную им могилу, опустились на колени, приложили лица к могильной плите и стали плакать... Возвратившись с кладбища, они вошли в сельсовет, стали медленно рассматривать комнаты, пытаясь напомнить друг другу, где что лежало.

Мы спросили, кто они такие. Тихо, почти шепотом они нам ответили: "Когда-то это был наш дом. Слава аллаху, что разыскали могилу наших родителей". Судьба этих двух стариков кажется мне символичной для всего Илису, всех его жителей.

* * *

Закаталы - дорогое для меня место. Здесь родились мои дети, здесь перерезали им пуповину...

На маленьком кладбище, расположенном под ореховыми и каштановыми деревьями, покоится Айша-нене, бабушка Айша, одна из самых прекрасных, самых чистыx, самых добрых душ, которых мне доводилось ветречать в жизни.

Родина роз, - роза сада моей жизни!

Седой Кавказ, который тянется от Каспия, в западном направлении, становится все выше, величественнее и прекраснее...

Здесь, в горах, богатейшие залежи цветных металлов.

* * *

Я сижу на берегу Мингечаурского моря... Мне слышатся голоса Самухского края, оставшегося на дне рукотворного моря. Торопливые, непродуманные решения привели к тому, что на дне искусственного моря остались прекрасные леса, плодороднейшие земли, вечный занавес навсегда сокрыл от нас наши древние поселения наподобие Самуха, - трудно без сожаления и горечи думать обо всем этом. Что мы обретаем, "покоряя природу", и что мы теряем? Взвесили ли мы это на весах разума? Конечно, каналы, проведенные из Мингечаура, принесли в Кура-Араксинскую низменность воду, но сколько ценнейших земель мы при этом потеряли! Бездумная мелиорация привела к засолению почвы: сейчас невозможно спокойно смотреть на эти солончаки, от белизны рябит в глазах...

Я смотрю на море и думаю о путях, которые мне предстоит пройти. Дорога ведет на запад Азербайджана - к одной из наших древних столиц - городу Гянджа, на родину Низами. Впереди курорт Нафталан, известный своей целебной нефтью, вернувший здоровье тысячам людей. Нафталан - один из уникальных лечебных очагов во всем мире.

Далее - горы Малого Кавказа. Село Гюлистан одно из красивейших уголков республики, где был подписан договор о присоединении Северного Азербайджана к России: вековечный Кяпаз, венчающий горы, в окружении "семи красавиц", семи прекрасных озер, и, первая красавица - Гёк-гёль; Дашкесан, Шамхор, Кедабек, Тауз - районы, где каждая пядь дышит памятью нашей истории, нашей культуры.

Мне еще надлежит окунуться в мудрый мир Гянджи, пройти через прикуринские тугайные леса, погостить в Джейранчёле, послушать ашугов, сазандаров Тауза и Казаха, поклониться памяти великого Самеда Вургуна в доме-музее, в его родном краю, полюбоваться на воспетый им "главою достигший небес Гёязан"...

Сколько друзей ожидают нас там, за Казахом... еще я должен перешагнуть через Красный мост, окунуться в родные объятья Борчалинской земли, в горную речку у подножия крепости Кёроглу, пройти через Баш-кечид - Главный проход, или махнуть через село Эвли на верхотуре гор, к яйлагу Карахач, повидаться с теми, кто живет в приречье Арпачая.

И еще - подняться ущельем Дилижан, "что в памяти будит седые года" до Гёйчи, родины Ашуга Алескера...

Обратный путь мой лежит вдоль Куры через Мильскую и Муганскую степи, по побережью Каспия, на Ленкорань, Астару, и затем - домой, в Баку.

Это столь дорогие мне страницы книги жизни, что невозможно просто перелистать их.

Но прежде чем продолжить путешествие, я предаюсь созерцанию Мингечаурского моря, и будто из далекого мира доносятся до меня чарующие звуки саза Адалята Насибова - исполнителя-виртуоза.

Саз. Я думал о сазе, об этом непревзойденном и необыкновенном нашем инструменте, когда позвонил мой друг, ученый Муртуз Садыхов: "Хочу тебе сообщить что-то очень важное".

Муртуз-муаллим всегда стимулирует поиск, творчество, не дает успокоиться, остановиться. В свое время именно он вдохновил меня на переводы великого польского поэта Адама Мицкевича.

А сейчас он зачитывает вслух газетное сообщение: в космос посланы образцы музыкального искусства народов нашей планеты, в целях возможного контакта с инопланетными цивилизациями. Из музыки народов СССР выбор пал на азербайджанскую народную музыку и грузинский хор.

Надо полагать, что расчет был сделан на внеязыковое воздействие; там, где словесное общение невозможно, должна была помочь соответствующим образом отобранная музыка.

Мы верим в такую силу воздействия азербайджанской народной музыки: чтобы испытать ее воздействие, не обязательно знать язык.

Саз - отражение азербайджанского духа, запечатленное в музыке. Испокон веков инструмент этот - верный спутник бытия, борений и героических свершений народа. Сазом исторгнуты наша щемящая исповедь любви "Яныг Керем" и дышащая неукротимым воинственным пылом "Джанги"! Саз - и самые наши печальные мелодии, и самый воинственный гимн!

К слову. В турецком городе Болу воздвигнут прекрасный памятник Кёроглу на вздыбленном Гырате. С уст героя готов сорваться грозный клич, но в руках у него не знаменитый мисри-гылындж - булатный меч, - а звонкострунный саз! В груди отважного нашего воина билось сердце поэта и певца. Мы шли в бой не ради того, чтобы сеять смерть, а чтобы защитить себя и свой край! Меч наш отточен любовью, а не ненавистью!

Еще одно отступление. В прекрасном селе Асрик-Джирдахан, расположенном среди Таузских гор, сохранился старый отчий кров моего друга, поэта Мамед Исмаила, в котором сейчас никто не живет. В мой первый приезд в это село я посвятил Мамеду стихотворение: "Коль пуля бессильна, коль меч заржавел, коль в слове нет проку - струной зазвеним...". Саз - здесь чуть ли не в каждом доме. Похоже, если уж кто не горазд играть на нем, так это сам Мамед; пламень души его сказался словом поэзии.

... Запылал листопад. Раскаленными железными осколками падают ржавые листья, - кажется, они обжигают землю, отягощают плечи мои печалью. Я воспринимаю мерно падающие листья как протяжную мелодию саза, звук за звуком, лад за ладом, звон за звоном струится в сердце мое...

... Жила-была в этом доме мать. Говорила - выпевала, будто не из слов была соткана ее речь. В памяти сохранилась только мелодия ее речи - мелодия саза!

... Прежде чем вступить в очаг, осиротевший без матери, мы поднимаемся на небольшой холм, откуда глядится на дальние пути-дороги вставшим надгробием материнская могила. И надгробие этo видится окаменевшим сазом, водруженным в землю и предавшим земле последнюю, лебединую песню...

... Здесь - в ущелье Асрик, живет мастер игры на сазе, известный знаток всего, что связано с сазом, вековыми поэтическими традициями ашугского искусства: Михаил Азафлы. Невеликое у него село, а его слава известна на всем Кавказе, в Иране, Турции. Если сказать словами Шахрияра, он - "из последних достославных стариков"

* * *

Будь у нас только саз и только один такой исполнитель, как Адалят, мы не вправе были бы считать себя обделенными.

Звучит саз... От Урмии к Дербенту, от Каспия до Гёйчи - родины Ашуга Алескера...

Листок с дерева Алескера. Ашуг, который на своем веку участвовал в бесчисленном количестве меджлисов, разделял радости и горести многих и многих людей, находился на вершине славы. Не успевали его пальцы дотронуться до струн, как слово закипало на его устах, и лились из волшебного неистощимого родника мелодии, обжигающие душу. Народ здешних мест знал толк в сказе и сазе, здесь далеко не всякий игрец и певец способен был добиться успеха, но на ашуга Алескера собирался весь честной народ и слушал, затаив дыхание. В этих местах издревле был обычай играть свадьбу три дня кряду. Но, случалось, его слушали семь дней и семь ночей. Когда начиналась пора свадеб, он месяцами украшал торжества. Ученики сменяли друг друга, оперялись и становились на крыло, шли годы, и ашуг играл уже на свадьбах повзрослевших детей некогда им же благословенных женихов и невест, - а на покой не собирался... Сколько прошло: сорок лет или пятьдесят лет, он не помнил, чтобы сорвался голос, чтобы полез в карман за словом в поэтическом состязании, чтобы его мизраб исторгнул неверный звук. Когда он нанизывал слово к слову, выстраивая поэтическое ожерелье, забывая обо всем на свете в его пении и игре ощущалась божественная победительная сила и красота...

Уже убеленный сединами, играл он на свадьбе сына Беюк-бека, с которым смолоду на дружеской ноге. Играл - ключом клокотал... Пел он уже третью ночь, дастан следовал за дастаном, мелодия за мелодией, вспоминались песни, которые сам он давно считал безвозвратно забытыми, искрометные слова сами собой всплывали в памяти, и ему казались, что даже в его лихой молодости стоило топнуть, земля дрожала - не было в его голосе подобной звонкости и чистоты...

Ярым львом покружил по мейдану и вернулся на место. Обвел цепким взглядом окружающих. Все еще были под впечатлением его пения. Мастер уселся поудобнее, как уверенные в себе пехлеваны, бережно положил на колени свой саз, медленно отпил глоток чая, настоенного на чабреце. Прежде, услышав хвалу, резко менял тему разговора, сейчас же как будто был околдован. Восторженные возгласы щекотали самолюбие.

Густой голос прервал наступившую паузу:

- Паду к ногам твоим, ашуг! - кричал густой голос с другого конца. Да не обделит тобой аллах наши торжества! - Ты - отрада нашего края!

- Воистину!

- Верно! - подхватили с мест.

Тут вставил слово аксакал:

- И об ученике твоем молва добрая! Сам слушал его, ладно поет сказывает. Может, ты чуть передохнешь, послушаем его.

Слова хозяина свадьбы ошеломили мастера. В последнее время слава его любимого ученика круто росла, он это знал, и каждый раз, когда слышал об этом, в его сердце возникали странные, сложные чувства.

Но сегодня он был в ударе - и мог "положить на лопатки" хоть дюжину лучших учеников.

Оставив чай недопитым, он взялся за колок саза - да, самое время испытать ученика, поприжать, потрясти, поглядим, как выкрутится.

- Ну-ка настрой свой саз, сынок...

Молодой ашуг, с побронзовевшим под горным солнцем лицом, почтительно и смущенно взял в руки саз, в его движениях была некая скованность, нерешительность...

И тут разразилась схватка, ристалище, да еще какое! Старый устад пел, играл - заводил ученика, заставляя выкладываться, выворачивал, гнул, топил и вытаскивал, но не тут-то было, поначалу дрожащий голос ученика крепчал, наливался силой и глубиной, преодолевая робость. Какой бы тон ни задавал старый ашуг, молодой отражал бурный натиск мастера восхитительными, невероятными для его возраста коленцами. Каждый раз усмиряя этот бушующий каскад, вводя его в ровное русло; пригашая водой грозящий испепелить огонь... Как ночь пролетела? Когда рассвело? Когда солнце в зенит подскочило? - народ и не заметил!... Такое музыкальное ристалище случается может, однажды в столетие; все были так заворожены, что, как говорится, отрежь палец - не почувствуют. Устад, казалось, был неутомим. Но, похоже, столь долгое противостояние ученика исподволь подтачивает его. Голос ученика "расцветал" от лапа к ладу, от стиха к стиху, от мелодии к мелодии, отзываясь в душе мастера затаенной гордой радостью, но он, может быть, впервые в жизни, заглушал готовую сорваться с языка похвалу, и эта внутренняя борьба пригашала его пыл... Теперь в сказе устада нет-нет да и сквозили язвительные подначки и шпильки... Ученик же проглатывал эти "пилюли" как должное, как право старшинства. Что ни выпад, что ни укол сглаживал терпеливой улыбкой. И эта почтительная терпимость поражала народ, перекидывались, перешептывались взглядами: "Хвала такому удальцу!" "Чего ж он пасует!" "Перегибает старик!".

Молодой ашуг чувствовал значение этих намеков - взглядов, но ему и в голову не приходило, что можно ответить уколом на укол своему мастеру, которого чтил, как отца родного. Но его тайно распаляло, зардевшееся нежное личико и взор из-под келагая, глаза выражавшие возраставшую сочувственную тревогу, и он стыдился этих глаз. Не хотел бы он быть поверженным перед этим взором - будь это устад или сам аллах...

То ли кто с места предложил, то ли сам ученик произнес: "Устад, с твоего позволения, и я скажу свое слово".

Старый мастер в знак согласия опустил голову на саз, и струны огнем занялись.

И взвился голос молодого, громом грянул, водопадом хлынул, и этот голос будто разбудил его, вырвал его из-под пут мастера, вывел из-под тени учителя, и он вдруг ясно осознал, что сегодня - последний день его ученичества, пробил час сразиться с мастером, но, увы, такое добрым благословением не завершится, и разойдутся они врагами... Думы его слились с бушующей бурей струн.

Я скажу тебе: терпение

Вот устав устадов славных,

На ристалище игиту

Быть со старшими на равных!..

Будто ветром утренним повеяло по рядам. Лица просветлели. Все поняли, что чаша ученического терпения переполнилась, и, должно быть, близится исход затянувшегося турнира. Как взошли в душе его эти слова, какой годос нашептал их, - этот примирительный зачин, призыв к миру и согласию, но затем молодой ашуг выдал такое, что подивились даже искушенные старцы, чья память хранила несметные клады слова.

Проняло старого ашуга. Да так, что готов был с досады искромсать свой саз. Прошелся по кругу, раз-другой губу прикусил. Взоры всех прикованы к устам устада - верили, что он сотворит чудо, найдет-таки ответ на строфу с заданной немыслимой рифмой. Но старый мастер безмолвствовал. Постепенно унялись и звуки саза. А тут ученик крутанулся еще разок, выпалил вторую, третью строфу. Да еще как! В них была и боль, и сожаление, и обида... и легкая укоризна... И еще в его словах сквозило что-то прощальное... Всех так заворожила, так ослепила вспышка новой звезды, что и не заметили, как старый кумир покинул торжество... Только за порогом тойханы его догнал музыкант, игравший на балабане:

- Что стряслось, устад?

- Уведи меня из этого бедлама!

... Они шли горной тропой. Пряный аромат чабреца заполнил округу. Вдруг старый ашуг остановился. Похоже, притомился и хочет перевести дух. Потер лоб, а потом медленно провел ладонью по глазам. И впервые за всю дорогу обратил лицо свое к музыканту.

- Ладно, я сказал: уведи, но ты-то почему меня послушался? Чего ради на ночь глядя в путь пустились?

Балабанчи как громом поразило. Глянул на солнце, пылавшее над головой, всмотрелся в глаза старого ашуга - поволока в них. Только сейчас он осознал, что ашуг больше не видит...

Сколь велик и чтим аксакал, столь горьки и трагичны его ошибки и заблуждения.

Так говорит вековой народный опыт, и такова заповедь народной нравственности.

Иными словами аксакал - велик, он - пример, идеал, стало быть, за ним власть и воля, которыми он вовек не вправе злоупотреблять...

Нельзя посягать на саз - как и на землю. Саз несет людям свет. Он не приемлет черных намерений...

Я сказал "саз" и вспомнил гопуз наших озанов, произнес "гопуз", и вспомнил комуз, сопутствующий народу - собрату в его поэтических исповедях и судьбе...

Во Фрунзе киргизские друзья пригласили меня в гости. Здесь была и самая известная в Киргизии исполнительница на комузе. Какими родными и близкими были звуки этого инструмента! В тот вечер мы побывали в нескольких домах, и всюду звучали чарующие звуки комуза.

Мне же в тот вечер казалось, что все мы рождены одной общей песней. И в каждом доме живет саз или комуз, как эхо этой общей песни.

В Тебризе, как только подавили демократическое движение снесли символический памятник Ашугу. Враги пугались его. Потому что и саз, и ашуг выражение народного самостояния, народного духа, народного бытия, народного бессмертия...

КАПЛЯ, ОТРАЖАЮЩАЯ МОРЕ

Жизнь начинается с колыбели. Крохотные роднички питают огромные реки. Большие дороги начинаются с маленьких тропинок. За порогом невеликих очагов мы вступаем в мир великой Родины. Без чувства отчего очага нет чувства Отечества.

Есть гнезда, оперяющие нас. В этих гнездах познали мы материнскую и отцовскую любовь, дедовскую суровость и бабушкино всепрощение, метаморфозы красок и настроений - весну и лето, осень и зиму; родной язык и упоительность первых песен на родном языке, счастье встреч и горечь разлук, колыбельную у колыбели, слезные причитания на кладбищенских дорогах, пронзительные и пронизывающие, радость бытия и цену труда, - словом, все изначальные тайны мира. Здесь мы полюбили природу, говорящую на тысячеголосом языке, от призывного мерцания дальних звезд до невнятного шепота еле различимых цветочков.

Капля - ключ к тайне океана,

Очаг - око в мироздание.

Если есть чистота в наших помыслах, если есть зоркость в разуме нашем, если есть крылья у нашей мечты - мы всем этим обязаны отчему очагу.

И я хочу рассказать об отчем очаге, о капле, в которой отражается море, о родном гнезде, которое дало мне крылья.

Это первая и, естественно, самая хрупкая, трепетная страница книги жизни моей...

* * *

По-моему, творчество, личность, характер, начинаются с родного очага, с пяди родной земли. У поэта может ничего не быть - но у него должны быть дом, материнское лоно земли, куда он может прийти, окрыленный счастьем и радостью, или согбенный бременем утраты; земли, к которой он может прижаться лицом, исповедаться о своем счастье и злосчастье. Великое благо возвращаться в свой очаг, в мир своего детства, окунуться в него, очиститься душой: великое благо - иметь возможность поведать самые сокровенные свои думы родной природе, вошедшей в нашу плоть и кровь с молоком матери и колыбельной песней, поведать бездонной голубизне родного неба, целительному воздуху, первый глоток которого вдохнул здесь, на этой земле. Очаг может жить только в надеждах и обещаниях, как для тысяч палестинцев, может жить в тоске, с которой, полными слез глазами вглядываются наши братья и сестры с Юга, оторванные от родины сорокалетней разлукой, заволокшей дымкой снов и грез баррикады борьбы... Даже порушенный, переставший существовать очаг, отчий кров, а шире - отечество, должны жить магической силой своей, оберегающей нас тайной, надеждой, утешением и оплотом...

В моих глазах самые прекрасные дороги - те, которые ведут в отцовский дом моих друзей, в края, где они родились и выросли. Если попытаться найти самые счастливые из прожитых дней, то я найду их на тех дорогах, которые вели к родным очагам, родным огням, рассеянным по всему Азербайджану. Огни эти могут быть небольшим светильником, но за ними стоит целая земля, край, миры.

Так или иначе, в творчестве, наряду с самим автором, его духовным миром, проступает и образ его очага, и сейчас образы моих товарищей по перу предстают в этой нерасторжимости: в Джебраиле - отчий очаг Сабира Ахмедова, в Таузе - Мамед Исмаила и Айдына Ибрагимова, в Исмаиллах - Мусы Ягуба, в Кельбаджарах - Мамеда Аслана, в Борчалах - Аббаса Абдуллы, в Караязы - Исы Исмаилзаде, в Мегри - Идаята, в Казахе - Давуда Насиба, в Шамхоре - Сиявуша Сарханлы, в Физули - Сейрана Сехавета, в Амираджанах - Рамиза Ровшана, в Ленкорани - Шакяра Аслана, в Закатанах - Мамеда Мурада, в Сальянах - Тофика Абдина, в Агдаме - Агиля Аббаса, в Нахичевани - Исы Габибова, в Амасии Рамиза Аскера, в Евлахе - Илхама Рагимли, в Дербенте - Наримана Агасиева... Каждый из очагов, в которые мне довелось вступить, - целый мир, целый океан, и как корабли, плывущие в бесконечном океанском просторе под собственным флагом, у каждого из них свое имя, свой путь, свои заботы, издалека мы чувствуем их тепло, лад, ощущаем их радушную открытость и приязнь, нас осеняет их свет, нам кажется, что и самой малой удачей мы обязаны им, их напутствию, благословению, которые доносятся из самых разных и самых отдаленных уголков. Сколько пришлось мне перевидать стариков в этих родных гнездах, скольких из них уже нет на свете, - и все они были единодушны в своем порыве защитить и благословить нас, своих собственных детей и их друзей, да и всех, всех нас.

В их двери стучались мы в разные времена года, в различные часы дня. И каждое из этих родных гнезд и запечатлелось в моей памяти по-разному: то в цвету абрикосовых, персиковых, гранатовых деревьев, то одиноко приютившимся на зеленом склоне, то стиснутым, зажатым обступившими пятиэтажками, то под тутовыми деревьями, осыпающими нас ягодами, то раздирающим душу своей беспомощностью и беззащитностью, то утопающим в осеннем золоте, вызывающим чувство покоя и умиротворенности, то в белоснежном безмолвии, то бедным, неказистым... то благолепным и ухоженным... Но все они в равной степени родные, в равной степени дорогие...

* * *

Мне кажется, что обращение к детским воспоминаниям не обязывает к однозначным идиллическим тонам, главное для меня в том, чтобы показать значение истоков судьбы, народной духовности. Что и где мы растеряли, отвернувшись от народных этических начал?..

У каждой местности есть свой знак, свои природные атрибуты. Баку известен нефтью и ветром, Гянджа - чинарами, Ленкорань - чаем, Геокчай гранатами, Kyбa - яблоками. Ярдымлы же начинается со своих дорог. Один конец дорог ведет к знойным степям, другой - к снежным вершинам, одни - к голубому Каспию, другие... обрываются на полпути, так и не дойдя до Савалана...

Поезда моих дальних странствий брали разгон с этих горных троп, корабли, которыми я плыл, отчалили от этих стремнин, самолеты - взмывали ввысь с этих вершин. Первые мои радости, первые надежды, первые ожидания остались на этих дорогах, простертых как руки матери вослед упорхнувшему сыну...

Когда-то я искал дороги, которые уводили из дому, сейчас - ищу те, которые возвращают домой...

Через наше село, словно упавшее на дно горной чаши шли дороги, на которые долгие годы я смотрел как на нечто недоступное, ведущее в неведомые дали. Эти дороги манили, влекли, они говорили о тайнах волшебного мира, в который можно по ним попасть! Мне хотелось быстрее вырасти, чтобы махнуть за тридевять земель, перевалить через горы и долы, увидеть воочию, что же таит в себе тот недоступный мир?

Но теперь, когда я устаю от суетного мира, мне хочется вернуться назад, в безмолвие, в тишину моего села. Дороги Ярдымлов, которые тянутся по узкой долине, вдоль реки Вилеш-чай, кажется, ведут туда, где нет никаких признаков жизни. Однако тех, кому знакомы эти дороги, их безлюдье не гнетет. Тропы, сбегающие вправо и влево, не исчезают в темных чащах, а карабкаются по склонам, и достигают дивных сел, как хурджуны - переметные сумы перекинутых через плечи гор.

* * *

Природа - мудрая мать! Каждый раз она чему-нибудь да научит. В каждое время года обновляется песня этих дорог. Каждый раз, когда я слушаю эту песню, неизменно ощущаю: мы всего-навсего частица природы - и больше ничего!

Я люблю раннюю весну и осень наших лесов. Именно в эту пору можно увидеть, что у каждого дерева есть свой цвет, своя судьба. Весной и деревья похожи на сельских мальчишек, шагающих по своей тропе. Пройдет время и им придется встать в общий ряд, делать общее дело!

Вдруг обнаруживаешь, что лесные поляны покрыты бело-розовыми цветами: зацвела алыча. Это - первые шаги весны.

Среди голых деревьев меняется цвет земли. Спешат встретить весну подснежники, фиалки своими нежными ручонками теребят толстые комли деревьев, своими тоненькими голосками, еле слышными песнями хотят разбудить их, пробудить к новой жизни. А потом начинается такая феерия! Темная палитра леса, что ни день окрашивается в новый цвет. Возникает бездна оттенков зеленого цвета. Потом эти оттенки сольются в один плотный зеленый цвет. А осень? Есть ли на свете что-либо печальнее осеннего леса? Первыми оголяются плодовые деревья. Они отдали свои плоды, исполнили долг... им не до себя, не до увядающей красы... Как и нашим матерям! А эти кряжистые дубы похожи на отцов. Натруженные ладони ярко-красные листья огрубели, потяжелели, как подует ветер, они ударяются друг об друга со звоном, будто железные. Опадая с ветвей, они хлестко ударяются о землю, но пока осень окончательно не вступила в свои права, пока деревья полны жизни и не собираются прощаться со своими листьями, они ярко полыхают на склонах гор как последний очаг жизни, как прощальный ее костер.

Сколько оттенков может быть у красного цвета и сколько - у желтого?

Жаль вершины! Поздно добирается до них весна и рано покидает.

В ущельях же времена года часто ломают привычный порядок. Деревья охорашиваясь, подолгу сохраняют листву, стоят в полном убранстве. Глядишь, нагрянули снега, веткам не под силу тяжесть снежного покрова, обламываются!

... Дорога - чудо! Мир, в который окунают нас дороги - тоже чудо. Впервые, я это понял на здешних крутых, петляющих дорогах.

Здесь впервые увидел я звездопад маков ("Маки на склонах - падучие звезды..."), впервые здесь защемило сердце мое несбыточной мечтой превратиться в родник у обочины, в мосточек через пропасть, стать вечным наперсником родных далей, родных людей этой красоты земной...

Мне бы век одолжить у дубов вековых,

Стать мостом через бездну ущелий родных.

Или петь как студеный и чистый родник.

У дорог Ярдьшлы...

В ярдымлинских лесах - плодов и ягод уйма, может быть, именно поэтому раньше в иных селах не было принято держать приусадебные сады. Ведь леса здесь сродни необъятному плодоносному саду.

Отступление: Во дворе нашего старого дома я посадил кусты диких роз, принесенные из леса. Потом эти розы украсили многие дворы. Леса здесь были "двухэтажными": под вековыми дубами расположился "этаж" кустов роз. Аксакалы говорили, что раньше здесь стояло село... в этих лесах есть любые фрукты, и я уже нигде и никогда не встречал столь вкусных диких яблок и груш, мушмулы, черники, лесного ореха, ежевики и земляники, грибов, шляпка за шляпкой выраставших из-под земли и усеивавших окрестные поляны.

* * *

У середины дороги день и ночь шумит водопад. Прямо в саду нашего односельчанина, с пары родников начинается горная речушка. Леса, карабкающиеся на скалы, бесконечная песнь водопада, тоненький горный родник... Кажется, все здесь создано для того, чтобы дарить отдохновение душе! Зимой здесь выпадает обильный снег, покрывающий толстым одеялом поля и леса, и когда в это время года окажешься здесь, хочется раствориться в этом безмолвии, навсегда остаться в нем. С этой природой, с этими лесами, с этими водопадами связаны мои самые счастливые дни с друзьями, наши общие праздники и будни.

* * *

Леса постепенно редеют, долина раздается вширь, и дорога подходит к районному центру, расположенному в узком пространстве, ограниченном горными речками и стиснутом подступившими со всех сторон горами.

Старая дорога, ведущая из Ярдымлов в Мугань, шла вдоль границы и наискосок вела в Джалилабад, в сторону Шахриярской равнины.

Большинство посевных площадей здешних сел осталось по ту сторону границы,

С какой стороны ни подъезжай, в какую сторону ни уезжай, всюду натыкаешься на запретительные знаки, упираешься в колючую проволоку, которая перерезала долины и поля. По горам, до самых вершин, видны сторожевые пограничные вышки - длинной цепочкой они протянулись вдоль гор. С тех пор как помню себя, помню и разговоры о разлуке, о разъединении...

Здесь - обособленный мир... Свои горы, свои реки, своя древняя крепость, свой город и свои села, своя Девичья башня, еще и Юношеская башня, леса, луга, поля и яйлаги, на которых и летом держится снег... И особые люди, с первого взгляда кажущиеся наивными, простоватыми, а в сущности очень искренние и непосредственные, с худой сумой, но с широкой душой...

Запах скошенных трав. В середине мая наши горы - сама красота: ни с чем не сравнить это чудо. Взыграют речки, с гор и холмов грянут потоки, заискрятся на солнце до ряби в глазах. Оживут леса, и их дыхание окатит окрестные села. Аромат лугов, изумрудных полей, скошенных трав опьяняет. Я родился в это время года и, может, потому аромат скошенных трав, аромат стогов соломы мне кажется самым родным, самым близким, - он волнует и будоражит душу.

* * *

Деды наши, деды... Два очага было у них: один в наших горах, другой в Мугани. Для них Мугань была столь же родной, как и наше село. И хотя жизнь их проходила в переездах, они не считали себя кочевниками. Низина и яйлаг были для них как два родника родного края, как две комнаты одной обители... По преданию, наш прадед по отцу перебрался в эти края из окрестностей Ардебиля. В памяти сохранились имена семи-восьми поколений наших предков. Иначе говоря, в памяти жило всего лет двести - об этих годах рассказывали, как о живом близком прошлом, как о живых реальных событиях.

... Первый брак Рустамхан-киши был неудачным. Не сбылась его мечта о собственных детях. Во второй раз он умыкнул девушку в вечер накануне ее свадьбы - это было в теперешнем Джалилабадском районе, в направлении Астанлы. Он спросил у девушки: "Поедешь со мной?" и получив согласие, увез ее на своей лошади - это и была наша прабабушка Гызбес...

К новобрачной своей он пришел только на седьмой день: неделю он провел на охоте, в развлечениях. Пригнувшись, переступил порог и воздел руки к небу: "О, аллах ниспошли мне семерых сыновей". Аллах внял его молитве...

Память поколения. Несколько лет тому назад, семья моей тети по отцу переехала в Джалилабад. Когда через некоторое время я услышал, что их сын похитил обрученную с другим девушку, я не мог сдержать смеха. Ведь девушка, которую он похитил, была из тех же краев, что и его прабабушка. Это в наши-то дни парень умчал девушку верхом на коне, не подозревая, что повторил поступок своего прапрадеда...

Разговор об этом уголке моей родины - о маленькой капельке - я неспроста начал с предков.

Пусть назовут их отжившими, пусть назовут их патриархальными, но у этих далеких сел сохранились свои неписаные нормы морали и, сдается мне, что наша сила и в них. Основной "пункт" этой морали - в уважении к старшим, к отцу и матери, уважении, доходящем до почитания, до поклонения.

Самая лакомая еда нашего детства: донышко молочных кастрюль бабушек наших и еще умадж (блюдо вроде клецек) зимними утрами; самые ласковые песни, самые ласковые звуки нашего детства, волнующие, трогающие душу - стенания тростниковой свирели моего дедушки, утренний намаз, монотонные, убаюкивающие звуки прялки по вечерам и звуки маслобойки по утрам...

Жить бы так - и горе не беда!

Гордились честным, благоприобретенным. Я видывал и тех, кто обменивал сомнительные пачки на честные дедовские рубли, чтобы купить благоприобретенные ковры для своих покойников...

Во всех селах и уголках живут предания, одно прекраснее другого, о праведной и честной жизни, о мужестве и доблести наших дедов.

НАДПИСЬ НА ВОРОТАХ

В Закаталах, на древнем камне,

вложенном в арку ворот отчего дома

Сулеймана Сулейманова, написано:

"Кто войдет в этот дом пьяным или

принесет нечестно нажитое, пусть

не найдет блага".

Слова - судьба родного очага.

То предков наших клятва и наука,

И к стенке припирает алчность внука.

Одна окаменевшая строка.

Познай величье пращуров своих

С поклоном преступай порог и благодарствуй.

Ворота - святы, и разрушить их

Не легче, чем разрушить государство.

Нас осеняет праведный алтарь.

Вражду пресечь лишь праведной рукою.

Ворота эти - нравственный словарь.

В начале - "честность", с трезвой головою.

Исчезни в мире эти ворота,

Мы захлебнемся кровью до едина,

Нет чистых рук, нет трезвых дум - беда...

Чти надпись эту - как коран старинный.

В пустынях лет теряются следы.

Но надпись эта навсегда нетленна.

Устав души народа, чистоты

Закон хранят и возглашают стены!..

И этот мост обязан преступить

Любой, кто пожелает знаться с нами.

Ту надпись, словно каменное знамя,

Должны над краем нашим водрузить!

Праведность. Завещание деда Камиля - зеркало жизни его поколения. Когда недуг одолел его, он вызвал к себе своего друга и родича, Шахверан-киши из соседнего села, Шахверан-киши тоже был очень высоким мужчиной. У постели больного он выглядел покрытой снегом горой.

Слово опущу, другое скажу. Они были самыми последними, уже совершенно исчезающими "азманами" наших краев. Не наклонившись, не могли пройти в дверь. Однажды трое этих великанов куда-то собрались, а впереди них навьюченные лошади. Было время половодья как ни бились, пройти реку не смогли. Тогда они решили сесть сверху поклажи, причем вдвоем на одну лошадь, так как на другой был большой груз. Посреди реки лошадь споткнулась, и они свалились в разные стороны. Товарищ их, стоявший на берегу, увидел, что они "плотиной загородили реку", а лошадь вот-вот захлебнется. Кричит им: "Эй, окаянные, быстрее вставайте, дайте дорогу воде!".

... Да, что и говорить. Дед Камиль обращается к одному из этих последних "могикан", своему родственнику с последней просьбой:

- Шахверан!

- Джан, слушаю!

- Прости меня, я побеспокоил тебя, попросив прийти.

Большие белые брови Шахверан-киши пуще нахмурились, нависнув над глазами.

- Все, кого я позвал, пришли, да будет им божья благодать, не осталось в сердце у меня не высказанных слов. Ты тоже помоги мне покаяться, очиститься.

- Какой у тебя может быть грех, чтобы просить очищения? Чистым ты пришел в этот мир, чистым уйдешь...

- Совесть грызет меня...

- Говори, облегчи душу.

- Послушай! Не считай меня таким уж безгрешным. Нет рабов божьих, кто был бы совершенно безгрешен. Как-то пара из молодых сельчан украли барана и прирезали его в лесу. Не помню в каком это было году. Я не дотронулся до мяса, но когда хозяин спросил у меня, я не признался. Правда, потом все раскрылось, и он не обиделся на меня... Но все равно, грех этот засел в сердце занозой.....

Эта улыбчивая быль говорит о высоких нравственных принципах наших стариков. Но настораживает пропасть, которая возникла между дедами и внуками. Как случилось, что на место тех людей, чистых, праведных, довольствовавшихся малым, тем, что бог послал, никогда не зарившихся на чужое добро, пришли те, у кого зачастую глаза завидущие, руки загребущие, людишки, для которых нет ничего святого?.. Где разорвалась цепочка нравной преемственности? Где распустилась наша пряжа? Чем навлекли на себя "гнев божий"? Сейчас понятия: "чистота" и "праведность" кажутся смешными и наивными, как рыцарство Дон Кихота. Разве не странно, что вместо уважения и почитания, на подобных людей смотрят как на чудаков, неумех и неудачников?

Может быть, и благодать вся была в руках тех стариков. Осенними днями, когда горы и долины окутывала сонная тоскливая тишина, мужчины нашего села распахивали к засевали косогоры. Картина эта может показаться архаичной, но она на нашей памяти. Косьбу и молотьбу они могли доверить молодым, но вспашка и сев были делом аксакалов. Зерно должны бросать в борозду только опытные, чистые и праведные руки.

Я и сейчас помню, как в страду пахари затягивали зычными голосами песню - "холавар", древнюю, как этот мир, завещанную дедами и прадедами. И еще, помнится, когда они хоронили своих близких, они исторгали стон, от которого волосы вставали дыбом.

Холовар. У каждой поры есть своя песнь. В холаварах - осенних песнях земледельцев - есть заунывная грусть, созвучная грусти самой осени. Землепашец разговаривает с землей, с работающими на ней буйволом, быком. Он просит быка потерпеть и будто извиняется за тяжелый труд, который ему приходится выполнять. В холаварах есть дружеская, братская доверительность обращение: "хо, друг мой, хо". Когда этот звук оглашал горы, казалось, дрожит земля, ворочается под копытами буйвола, под ногами пахаря и постепенно успокаивается, становится покладистой.

И еще песни пахарей напоминали мне колыбельные наших бабушек, наших матерей. "Колыбельная" же наших отцов пелась над огромной колыбелью, имя которой - земля; это была колыбельная каждому зерну, посеянному в борозду. Ведь от этого зерна зависела судьба всего рода и всей земли.

Мне хотелось слиться с этой песней, которая рождена нашим прошлым, духом аксакалов, далекими, отшумевшими мирами. По дороге на яйлаг своеобразным монументом старине, благодатной земле, холаварам, идущим из глубин веков, возвышается камень Холавар

Старик и гора. Когда-то я прочел, что в одной из восточных стран есть странное дерево-художник. На его стволе отпечатывается рисунок окружающей среды.

Когда я думаю о местах, где родился - о прямодушных, открытых людях наших гор, - мне вспоминается это дерево.

Может, таковы и мы, люди? Внутри нас живет образ мира, в котором мы родились.

Природа с непостижимой гармонией, с ювелирным изяществом отпечатала в наших душах неведомые нам узоры: скольким же мы обязаны природе?

... Старинной дорогой возвращались мы в наше сельцо в Хачаюрде. Дорога проходила между огромных дубов, каждый из которых походил на утес, и поднималась в гору. На повороте Ходжа дорога сужается в тропу, по которой может проехать один всадник, проходит тропа всего на сто-сто пятьдесят метров ниже самой высокой в здешних местах вершины. Когда смотришь с этого поворота, то видны все земли Ярдымлы, тянущиеся по трем-четырем долинам рек, гряды гор, которые ряд за рядом спускаются к Каспию, с трудом различимые, смутные краски далекого моря, с другой же стороны - громада Савалана, кажется, тяжелого для самой земли. Панораму эту можно сравнить разве только с обзором с самолета. Но в таком созерцании пейзажа, который раскрывается, когда поднимаешься по горной тропе верхом на лошади, есть свое преимущество: звук лошадиных подков создает ощущение близости к земле, близости к родному краю... ты чувствуешь, что ты на земле, нет ощущения отторженности.

Десять-двенадцать человек, мужчины и женщины, молча ехали на лошадях над пропастью.

Только поэзией, только песней можно передать те чувства, которые испытывает человек, оставаясь лицом к лицу с вершиной. Высокий голос моего дедушки, который и в восемьдесят лет не знал хрипоты, прервал мои размышления. Я впервые осознал, как этот много повидавший человек, жизнь которого близилась к закату, похож на эти горы. И почему-то мне показалось, что это последняя песнь, прощальная песнь, и нет никого на свете, кто понимает эти баяты, как мой дед и как эти горы.

Стали мне кумиром горы.

Грустно в мире сиром, горы.

Снялся стан - пора расстаться.

Оставайтесь с миром, горы.

Маку лишь пылать осталось.

Не сорвал, вздыхать осталось.

Отжила - отбедовала,

Мне теперь стонать осталось.

Милый, горы обе - две

Головою к голове,

Все мы смертны в бренном мире,

Горы вечны в синеве.

Горе горному зверью.

Ждет охотник на краю.

Обожгла огнем судьбина.

Не потухну, не сгорю.

* * *

Наши предки, - кабы не напасть, - жили долго.

Обоих дедов и обеих бабушек я увидел дожившими до преклонных лет.

Благородство, мужество, прямота, честность, преданность, милосердие, одухотворенная любовь к жизни, к природе - такова была их суть и урок, который они стремились внушить своим детям и внукам.

Мой дед по отцу был влюблен в природу, в горы, в камни, в скалы. Я был свидетелем того, как в семьдесят, в восемьдесят лет он каждый раз пешком поднимался и спускался с яйлага.

Он знал каждый родник, каждое дерево в горах и перед смертью просил принести ему воду с такого-то родника и плоды с такого-то дерева у подножия скалы. Почему именно плод с того дерева, вода из того родника? Причину этого я узнал позднее. Понял, что не случайно именно им отдано предпочтение в конце длинного жизненного пути.

И еще они не знали хворобы. Постель больного становилась для них смертным одром. Если кто-либо, занедужив, просил принести воду из "именного" горного родника, все понимали, что к чему, и начинали готовиться к похоронам.

Опираясь всю жизнь на мудрые уставы добра, правды, верности, красоты, отвергая половинчатость - другу друг, врагу враг, - не ведали страха. Даже смерть была для них не концом жизни, а метаморфозой сущего мира. Поэтому свой последний час встречали они бесстрашно, бестрепетно, заранее готовили все необходимое, успевали проститься и сказать последние слова близким и доверенным людям. Сколько раз мы были свидетелями такого мудрого и спокойного прощания с жизнью, сколько удивительных случаев связано с переживанием "последнего срока"!

Мой дедушка по матери жил в небольшом деревянном доме, окруженном айвовыми деревьями, - здесь была его долина, здесь же был его горный яйлаг. Очаг его слыл в самых благодатных на селе.

Дед был цирюльником. В его же обязанности входило и вырывать зубы, и приобщать детей к "мусульманству". Иногда, зажав меня между коленями, выливал он мне на голову ушат холодной воды, жесткими руками массировал мне голову, а потом, не обращая внимания на мои слезы, бритвой начисто обривал мне волосы, приговаривая: "Не отращивай кудри, как девчонка! Чаще будешь стричься, волос крепче станет". А я при этих словах глазел на его плешь...

Детство мое прошло между двумя дедовскими домами. Одно из самых ранних воспоминаний: как первый снег вдоль-поперек дорожками - я и потопаю босой от деда к деду... Будто по дну оврага иду. Снегу нападает выше моего роста, и я ничего вокруг не вижу...,

Ушедшие в мир иной. Дядя Авез был уважаемым аксакалом и любимцем сельчан. Без него не брались за важное дело, без него не удавалось распутать ни один сложный клубок. За несколько дней до своей смерти он вызвал меня из Баку. Я опустился у его ложа на колени и поцеловал в щеку. "А-а, приехал?! Была бы надежда, что мы когда-нибудь еще свидимся, я бы не утруждал тебя дальней дорогой. Но это наша последняя встреча, не обессудь...". Женщины, сидевшие кругом вдоль стен, тихо плакали. Аксакал лежал, лицом к гибле расположению святыни в Мекке. В военное лихолетье он был председателем колхоза, сельчане помнили, как в те тяжелые года он старался помочь всем, был братом, отцом - опорой. Они не замечали, когда ложился он спать, когда вставал - день и ночь он был рядом, с ними, в поле. Пять лет он стоял на страже народного добра и чести. Ни единым словом не обидели солдаток, даже птица как говорится, не залетала в их подворья. Сохой, лопатой и киркой вспахивали, разрыхляли косогоры, засевали их. На каждый трудодень выдавать по четырнадцать-пятнадцать килограммов зерна. В войну эти горные села не знавали голода. Напротив, они приходили на помощь населению равнинных районов - Масаллов, Ленкорани. Не все из степняков, кого голод погнал в горы, сумели добраться, многие погибли от истощения, от стужи, и их трупы обнаруживали весной, когда сходили снега... И вот теперь люди прощались с человеком, который проявлял братскую заботу о них в те тяжелые годы. Я сидел у его изголовья, взяв в свои ладони его худые, длинные пальцы. Глаза его были закрыты, он ничего не говорил, но мне казалось, он говорит со мной последним дрожанием своих почти безжизненных пальцев.

Пришли сельский врач и сельский молла. Старик очнулся, ожил, даже стал подтрунивать над ними. Сначала он обратился к доктору: "По тому, что редко заглядывал, я смекнул, что к чему. Когда какой больной - не жилец на свете уходишь в сторону. И на том спасибо!". Потом повернулся к молле: "То-то покейфуешь ты... Карман твой, похоже, отощал и тебе не терпится, чтобы я поскорее отправился к праотцам". Потом он попросил моллу, чтобы он прямо сейчас, не дожидаясь исхода, начал читать свою молитву, свою "алхамдулиллах", - хочет услышать. Несколько раз казалось, что он уже отошел, ему собирались прикрыть веки, но он останавливал их: "не торопитесь". Когда наступило время, он подозвал моего отца: "Пора, прикрой!..".

Эти прежние старики брались за неимоверно трудные дела так истово, так налегали плечом, с призывом "о, аллах!", будто это заклинание удесятеряло их силы.

Казалось, когда они обращают свои взоры к небу, открываются неведомые, невидимые дороги, их голос достигает далеких миров или с тех далеких-далеких миров в их сердца, в их души нисходит озарение, мощь, благодать.

Порой же мне казалось, что они не такие как все, не земные люди, а посланы с каких-то иных, далеких планет.

Когда они упирались в землю, казалось, она оседала под их тяжестью. И в еде-питье, и в труде, в любви и ненависти они представали великанами.

Тогда еще не распалась общинность. Было крепко ощущение единства, спайки. Еще не заползла в души страсть к деньгам, к богатству, к накопительству. Могли счастливо вкушать свой скудный хлеб. Всем миром строили дом бездомным, бесхлебным помогали, вершили самые трудные дела. Еще не была разорвана связь с природой. Еще не исчезла святость хлеба и святость слова.

Еще люди не знали лжи, вероломства, лицемерия.

Милосердию учили... Как-то в село забрались воры - из пасеки украли пчелиные улья, из хлева - животину. Сыновья хозяйки вернулись со свадьбы заполночь и, узнав о краже, настигли воров, - отобрали краденое, а самих потащили в село и привязали веревкой к балясине, Мать уложила спать разбушевавшихся сыновей, затем отвязала воров, дала им на дорогу припасов, а на место их привязала коров. Наутро сыновья по виду матери смекнули, в чем дело, но не посмели и пикнуть...

Ценили изыск и сноровку. Конного узнавали по коню. Не замыкались затворниками. Мужчины и женщины держались на равных, прямодушно уважительно, как в легендарные времена Деде Коркута. Сельчанки наши не знали чадру. Я вспоминаю молодых овдовевших солдаток (одной из них была моя тетя по отцу). До седин дожили, хлебнули лиха, а детей на ноги поставили и о новом замужестве не помышляли.

Честь берегли: за смертную обиду на смерть пошли бы.

Бог не обделил их силой. Каждую неделю сельчане отправлялись на базар. На площади пехлеван клал на лопатки любого, кто желал потягаться с ним силой и бахвалился: "Кровь горяча, гони силача!". Кто ни выходил в круг, оказывался поверженным. Один из нашенских, Мешади Таги, не выдержал: "Схвачусь-ка с ним!". Товарищи стали отговаривать - мол, приемов не знаешь, не срами нас! Но Мешади Таги стоял на своем. Пехлеван при виде нашего здоровяка подначил: "Браток, ты хоть смыслишь в ухватах-захватах, или так, на рожон лезешь?"

Мешади Таги ни слова не говоря, качал схватку, с тигриной прытью укротил спесивца, хвать за голову, хвать за ноги - оторвал от земли: "Вот тебе, "ухват!", а потом, шмякнув оземь, прибавил: а вот - захват".

О совестливости с улыбкой. Тот же Мешади Таги, однажды, по дороге из Ардебиля заснул, а спутники оставив его, ушли вперед. Проснувшись, он понял, что пешком ему не догнать их. У дороги паслись лошади и он, недолго думая, решил отвязать одну. Но хозяева тут как тут: "Коня украсть вздумал?" Мешади Таги стал клясться, что у него и в мыслях не было такого, мол, собирался догнать ушедших вперед товарищей и отпустить коня, чтобы он вернулся назад. Ему не поверили, накинулись с кулаками. Страсти накалялись. Один замахнулся на него серпом. Таги отразил удар палкой, да так, что серп угодил в нападавшего. Тот возьми и испусти дух, Мешади Таги понял, что дело-табак, и бросился наутек. Наступила ночь, и бедолага, прислонившись к дереву, заснул. Сквозь сон ему чудится голос: "Мешади Таги, Мешади Таги, ты убил безвинного мужчину, а сейчас спокойно спишь?" Открыл глаза, - никого. Снова задремал, и снова проснулся на тот же голос. Поняв, что ему уже не заснуть, ночью же возвратился в село, слег в постель. И простился с миром...

На все у них был свой, собственный взгляд: Сельчанин отправляется навестить в городе сына. Видит, что сын каждый день куда-то отлучается из дому.

- Ты куда? - спрашивает.

- На пробежку.

Сын начинает втолковывать отцу о пользе бега.

Отец смеется:

- Ты знал такого-то в нашем селе? Ходил так осторожно, что попадись ему под ноги муравей и того не задавил бы. Так вот, не спеша, и прожил 104 года...

Уехал отец - приехал дядя. Видя ежеутреннее исчезновение племянника, спрашивает:

- Где ты был?

- Бегал.

Теперь он дядю "просвещает" по части оздоровительного бега...

- Никто не бегает больше зайца, а он живет всего три годика...

Они любили веселье, шутку. Собрались сельчане на базар. Встали ни свет ни заря, с первыми петухами. Миновали одну гору - не рассветает, другую - не рассветает. Что за чертовщина! Среди них был один, острый на язык. Он и говорит: "Одна надежда - на перевал впереди, если уж и там не рассветет, пиши пропало, уже никогда не рассветет, мир так и останется в темноте...".

Во время выборов некий сельчанин стал перед урной для голосования на колени и начал читать молитву. Спрашивают: "Почему ты молишься урне, это тебе не аллах". Мужчина отвечает: "Это и есть аллах! Уже тридцать лет впихиваю сюда свое имя, а выходит - чужое!".

Я ворошу память только одного села. Но в этих краях у каждого свои байки, свои шутки, свои анекдоты. Анекдотам, бытующим в селе Мамулган, сам Молла Насреддин позавидует. Жителей другого села прозвали "солесеятелями". Они, видите ли, посеяли соль и ожидали, что она даст всходы. Есть село, за которым закрепилось прозвище "таскающие туман в мешках". Один из его жителей, которому осточертел туман, крикнул соседу: "Давай соберем мешки со всего села, понапихаем туман в них - и вся недолга!".

Главная мишень их смеха - невежество, наивность, нерасторопность.

Житель села Мамулган пошел в лес: так случилось, что папаха его зацепилась за куст - слетела с головы - искал - не нашел. Наконец, взойдя на бугор, он стал кричать в сторону своего дома: "Эй, жена, эй жена, глянь-ка, папаха моя не вернулась домой?"!

Перед врагом не пятились... В первые советские годы в наши места из-за кордона часто набегал отряд Наджафкули-хана. В Ярдымлах в то время уездным начальником работал молодой интеллигент по имени Самед. Распространили слух, что Самед пустил в расход одного из близких родственников Наджафкули. Слух этот дошел до главаря. При одном из очередных набегов он посылает Самеду весть, чтобы тот не пытался "окружить его милиционерами", если уж такой храбрый, все твердят: "Самед, Самед", вот атаман, и хочет посмотреть, что он из себя представляет. Умысел был прост - вынудить Самеда на встречу и "убрать".

Вызов задел Самеда за живое: никому ничего не сказав, он вскочил на гнедого и помчался навстречу, врагам. Люди Наджафкули затаились в засаде, навели ружья, поджидая отряд Самеда. Тут на гребне показался одинокий всадник. Конь - под стать своему наезднику. Скачет - будто летит. Можно уже и достать пулей. А ружья молчат. Рука у Наджафкули-бека дрогнула, опустил дуло, невольно залюбовался. Самед крикнул: "Наджафкули-хан! Вот я, Самед! Один! Выходи, потолкуем!". Наджафкули-хан медленно поднялся. Тут прогремел выстрел. Стрелял племянник, залегший рядом. Наджафкули, еще не зная, попал он или нет в Самеда, взъярился наставил на племянника ружье; "Ах ты, стервец! Разве можно поднимать руку на такого храбреца?"

Пуля миновала Самеда. Так он, целый и невредимый, возвратился назад на своем рысаке.

Дело в том, что даже вражда в те времена имела свои неписанные законы. Тот же Наджафкули-хан, возвращаясь назад, попадает в засаду, и папаха его сына-подростка, которого он возил с собой на разбойные ристалища, скатывается в ущелье, Наджафкули-бек со словами: "Не могу уехать, оставив здесь папаху своего сына" (папаха была одним из атрибутов чести) сходит с коня. Несколько человек, пытаясь достать папаху, гибнут. Наджафкули, видя, что перестрелка затягивается, отправляет сына к знакомому, в окрестное село, - чтобы оградить от возможности беды. Окружившие отряд - те же сельчане - увидев, что к ним приближается мальчик, прекращают стрельбу. Отряд Наджафкули, воспользовавшись затишьем, ускользает от преследования.

Мальчика целым - невредимым доставляют в село, а вскоре переправляют к отцу...

* * *

По вечерам мы всей родней собирались в отчем очагe, и перелистывалась летопись славных дел многих и многих поколений, от Сафихана и Рустамхана.

Так ненавязчиво шло посвящение в уроки мужества, мудрости. Уроки народного воспитания!

До начала свадьбы, до приезда ашуга, молодицы затевали веселье. Поплывут кругом, затянут прекрасные свадебные песни. Эта традиция живет до сих пор, но, к сожалению, этот наш бесценный музыкальный фольклор не привлек должного внимания собирателей-фольклористов.

Мелодии и слова этих песен всю жизнь звучат в моем сердце.

Многие из этих хороводных песен построены как сестрино обращение, напутствие брату-жениху.

Мелодии могут быть разнообразными, но слова зачастую нанизываются на песенную ниточку из народных азербайджанских баяты - четверостиший. Любовь сестры к брату, печаль сестры при женитьбе брата, к которой примешивается и затаенная девичья тоска о счастье, пронизывает эти песни - слушать их без волнения невозможно. Хоть и поются они на свадьбе, в атмосфере праздничности и веселья, в этих песнях я ощущаю древнюю как мир, светлую и вечную печаль,

У Аракса у реки,

Сердцу светят огоньки

Свадьбу брату мы сыграем,

Ждем ашуга у реки.

Стог сгорел - одна зола,

Себе руку обожгла

И горит огнем язык мой

Столько брата я звала.

Брат уймись, прольется кровь.

Вихрь сорвется, рухнет кров.

Жизнь отдам я за дороги,

Воротившим брата вновь.

На свадьбах до утра сказывали сказы-дастаны. И стар и млад внимал, затаив дыхание, завороженный звуками саза и песнями ашугов. Вечернему томлению созвучны мелодии, исполняемые на плоском балабане (ясты балабан), дневному задору под стать черная зурна (кара-зурна). На звуки кара-зурны кони, глядишь забьют копытами о землю, у удальцов взыграет кровь - и затеваются скачки. До недавних пор еще в селах невесту, одетую в яркие одежды, привозили на коне.

Глядя на нынешние свадьбы, со всякой звукотехникой, от которой хоть уши затыкай, когда, кажется, только и забота, чтобы взвинтить всех лихими ритмами, я испытываю тоску по старинным свадьбам, мудрым речам, мудрому сазу и сказу...

В дни сезонных праздников у нас показывали народные зрелища и живой, искрящийся смех, сопутствующий им, надолго западал в память. Этот "народный театр" обставлялся колоритным антуражем, костюмами и гримом. Среди нацепивших бороды, загримировавшихся сажей закопченных кастрюль сельских лицедеев я с трудом узнавал родного отца по выкатившимся белкам глаз...

Забылись, к сожалению, и эти народные представления, площадные игрища...

Семья. Самая важная наша книга нравственности - семья. Все начинается с семьи: все хорошее и плохое!

Куда бы ни заносила судьба, она начало всех начал, святая святых, к которой рано или поздно вернешься на поклонение!

Мне кажется, моим сонародникам особенно трудно дается разлука с семьей. Если не заставят обстоятельства, он не покинет свой очаг. И - шире - свой край. Отторженность от них - может быть вынужденной, а не добровольной.

Невеста может покинуть свою семью и переехать в дом своего жениха, но запись в паспорте не означает отрыва от семьи.

Старший и младший должны знать в семье свое место, свои обязанности, вместе с тем, и самый младший не обделяется вниманием... в семье есть свои правила, своя семейная демократия, взаимоуважение; каждый выполняет то, что в его силах. В больших семьях существует целая, так сказать, семейная субординация, с посредническими звеньями.

Мать - сердце, душа, точка опоры каждой семьи. Каково положение матери в семье, таково положение ее и в нравственной жизни народа: мать для нас божество добра. "Право матери, право бога!" - вот завет, дошедший до нас через тысячелетия!

"Материнское молоко - горное зелье - по сказам "Книги Деде Коркута", это чудодейственная панацея".

В одном из домов творчества из уст товарища по перу я услышал прискорбную историю: его сонародник, уехавший в Америку, уговорил перебраться и свою старую мать. Перед смертью она завещала похоронить ее на родной земле. Но преуспевающий и состоятельный сын не исполнил последнюю волю, - он сбыл тело покойной в некое анатомическое учреждение...

Мой собеседник заметил:

- Ваши земляки, хоть по миру пойдут, а останки матери не уступят на "эксперименты"...

- Нет! - возразил я. - Этот случай нельзя приписывать народу! Это поступок одного человека, вернее, недочеловека. И ваш самый неимущий сонародник не позволил бы себе такое.

Любовь к матери свята у всех народов.

... В мире нет более чувствительного барометра, чем сердце матери. Бывало увидит мать, что я на краю села с кем-то беседую, едва ли не с точностью фразы сумеет передать содержание моего разговора. Когда бы ее ни ослушался - это не приводило к добру!

Природа наделила наших матерей пусть даже самых малообразованных, необыкновенной мудростью сердца, чутьем и огромным, вселенским терпением.

Стойкость наших матерей сродни крепости наших гор. Мужчинам такое не под силу!

Из разговоров. Делегация из Западной Германии путешествовала по нашей республике. Проезжая мимо хлопковых полей Ширвана, они увидели работающих у дороги женщин и попросили остановить автобус. Небольшого роста старый военный подошел к женщинам. Случайно в это время среди кустарника выползла змея и бросилась на одну из рослых женщин, работавших с кетменем в руке. Женщина, не растерявшись, кетменем размозжила голову змее и, как ни в чем не бывало, продолжала работу. Увидев это, старый офицер подошел к женщине и попросил переводчика поговорить с женщиной. Женщина, услышав просьбу гостя из Германии, удивленно спросила: "Разве для разговора нужно разрешение? Пожалуйста!",

- Сколько часов вы работаете?

Женщина, смеясь, кетменем в воздухе описала дугу.

- От восхода до заката солнца.

- Не устаете?

- Когда устаем, отдыхаем.

- Сколько у вас детей?

- Девять.

- О, о! Трудитесь от зари до зари - когда же вы занимаетесь их воспитанием?

Женщина на миг задумалась, смерила взглядом гостя, повернувшись к переводчику:

- Он же видел на войне, как мы воспитали своих детей. Чего же спрашивает?..

... Тысячу лет мы пишем о душе наших матерей и будем писать еще тысячи лет.

Верность - основа и сила наших семей.

В наших краях еще с дедовских времен неизвестны: случаи, чтобы распадалась семья. Если не вмешивается смерть.

Мой друг рассказывал, как муж, без вести пропавший на войны, через сорок лет возвращается в свой дом. Когда он хочет умыться, жена подает ему мыло и полотенце, которыми пользовался он сорок лет тому назад...

... Отец моего однокашника Кямала Бадирова был из уважаемых, много повидавших на веку людей.

Впервые после смерти Мехралы-баба я посетил этот дом. Кямал в Баку увеличил портрет своего отца и установил его на столе, в красном углу: "Мать, глянь, я увеличил портрет отца!". Я сначала не понял, почему мать Кямала равнодушно встретила эти слова и даже не подняла глаз... Потупившись, поглаживая ковер, она рассказывала сыну о родне, о произошедшем с ними. На фотографию мужа она посмотрела только тогда, когда сын вышел из комнаты. И только сейчас мне раскрылся скромный, деликатный и щадящий смысл ее мнимого невнимания к портрету мужа... Большая цветная репродукция была как живая, и женщина при взгляде на нее вздрогнула. Муж ее, пусть на портрете, вернулся в дом. Она подавила чувства и краешком платка-келагая смахнула слезы.

... Один из моих знакомых в Баку рассказал удивительную историю: девяностолетний старик после смерти своей шестидесятилетней жены решил покончить с собой, не желая жить после ее смерти...

Однако случайно он остался жив. Когда его привезли в больницу, он обратился к врачам, чтобы не пытались его спасти, все равно, мол, их старания бесполезны... пусть уж лучше дадут ему умереть и отвезут в Тезе-Пир, в мечеть!..

Человек может добиться чина и сана, "официального" ранга аксакалов, его могут посадить во главе стола, но если у него рыльце окажется в пушку, если он поступился совестью и честью - грош цена его респекту и положению, - и он почувствует это по подчеркнутому невниманию и молчаливому "бойкоту"...

И еще есть свои правила стола, уставы застолья. Разделенный с кем-то хлеб для азербайджанца непререкаемее и надежнее, чем бумага с печатью.

Те, кто нарушили клятву, оказались неверными данному слову, растоптали хлеб-соль - и в народе, и в семье теряют уважение.

* * *

Свеча горит... Горит свеча на хонче - праздничном подношении. Глаза наши, привыкшие к яркому свету электрических огней, при свете свечи чувствуют странное умиротворение, успокоение, будто из шума и суеты больших городов мы попались в тихий, спокойный уголок природы. Мягкий огонь свечи отсвечивает на стенах и, кажется, меняется измерение всех вещей, замедляется ход времени; он возвращает нас в детство, в зарю нашей жизни. Оставаясь наедине со свечой - человек остается наедине с собой. Мысли, сомнения, переживания вырываются из неостановимого потока суеты и возвращаются к его естеству, соединяются с его сутью. Проходят перед твоим мысленным взором твои поступки, твои устремления, и ты стремишься отделить зерна от плевел. Кажется, в этой скромной магии свечи - скрытая сила и красота, сохраняющие в человеке человеческое, очищающие его or грязи и скверны. Когда наступала весна, знаменующая новогодье по народному календарю, согласно традиции, в честь каждого из нас зажигалась свеча и каждый из нас при свете этой свечи уходил в себя, в думы о перелистанной странице жизни на пороге весеннего новогоднего возрождения, и это были самые волнующие мгновенья.

Горит свеча... Горит кусочек нашего солнца и нашего сердца. Это дыхание древней Земли Огней на нашем праздничном столе, это искорки защищающего нас Огня, которого сподобился очаг за очагом, дом за домом. Искорка священного Огня выпала "а долю каждого соотечественника, живущего на этой земле.

Свеча горит... Как символ весны, как неизменный знак веры наших предков в Солнце, Огонь, Свет, сохранившийся на протяжении тысячелетий, как подтверждение нашей веры в бессмертие жизни, в торжество добра и милосердия, в величие народного духа - вечный символ-того, что не погаснет наш очаг.

Зеленым пламенем взметнулось из наших блюдец "сэмэни" - проросшие семена пшеницы - перетянутое красной лентой. В доме каждого азербайджанца в преддверии весны, в преддверии обновляющейся природы, пробуждающихся лесов и полей, как ее добрый вестник, как ее зеленокрылая ласточка, отливает при свете свечи изумрудным пламенем, нежное и родное сэмэни.

Сэмэни - тоже одно из поэтических чудес народной мудрости. Народ так жаждет встретить весну, с таким нетерпением ожидает ее, что сначала в своем жилье воссоздает ее приход - поросшая горстка зерен приносит весну в каждый дом. Потом, когда смотришь на зелень, покрывающую весь родной край, думаешь, что это и есть продолжение маленьких сэмэни, которые разрослись, объединились и превратили весь Азербайджан в зеленый луг.

Трудно придумать более поэтичное, более красивое и более человечное отношение к природе, к приходу самого прекрасного ее времени.

Идет весна... Она прекрасна сама по себе, но этого мало, каждый еще и взлелеет на ладони зеленые всходы весны; каждый хочет добавить к ней что-нибудь свое, отнимать же у природы - грех. Напротив, весенний праздник "Новруз" подвигает народ умножить зеленое богатство земли, сажать деревья, сеять семена.

Лелея и пестуя сэмэни мы выражаем свое отношение к весне, к ее животворной и обновляющей силе.

Жизнь моя и вновь моя,

Солнечная кровь моя...

Очищение души.

Возрождение верши...

Нет весны - застынет кровь,

Нет души - уйдет любовь.

Исцеление сердец,

Горе - лиху, злу - конец.

Сэмэни, сэмэни,

Твоя всходы зелены...

Новруз-байрам связывается с одной из легендарнейших личностей нашей старины, чье мудрое учение призывало человека к красоте, миролюбию, благим делам и трудам - землепашеству, разведению скота, словом, к созиданию - с именем проповедника света и добра Зороастра. В "Авесте" упоминается о взращивании животворного злака "хаомсомсам" (сэмэни). Все это говорит о том, что традиция выращивания сэмэни и в целом обряд встречи весны уходит в глубокую древность. Но есть основания полагать, что этот обряд древнее, чем времена Зороастра и "Авесты", известные нам цивилизации, уходит в глубокие пласты языческого прошлого человека, в его пантеистическую пропамять...

Свеча горит... Достаточно взглянуть на праздничную хончу, чтобы представить себе палитру красок, щедрость нашей земли. Это и многоцветье крашеных яиц, и виды сладостей, в которых проявилась искусность рук наших матерей и сестер... Не выдержало сердце матери, написало имя детей своих и на крашеных яйцах, на сдобном хлебце - гогале, на лакомом шекер-бура... Хонча украшена и другими дарами родной земли: плодами лоха, изюмом, хурмой и сушеным инжиром... Да разве перечислишь все виды сладостей, лакомств, которыми украшаются наши столы в праздник Новруз-байрама!...

Горит свеча, и вспоминается мне, как в Москве провели мы предпраздничный вечер. VII Всесоюзная конференция молодых писателей совпала с Новрузом... Традиционную праздничную хончу мы сымпровизировали в гостинице "Юность". В тот вечер наш гостиничный номер заманил едва ли не всех участников конференции. Всем хотелось посидеть у нашего необыкновенного стола, у горящих свечей. Свет свечей объединял в этот вечер представителей многих народов, делал их ближе, роднее.

В те же дни мы были гостями азербайджанских студентов, обучающихся в Москве. В ресторане были потушены все огни. Под звуки увертюры "Кероглы" зажглись свечи, и в этом свете прекрасные лица сидящих за столом, казалось, проступили сквозь пелену воспоминаний, из нашей древней памяти. Рядом друг с другом сидели сегодняшние Бану-Чичеки, Нигяры, Бейреки... В этот снежный московский вечер особую теплоту излучали зеленая феерия сэмэни, алые гвоздики, как напоминание о родном азербайджанском крае.

Наверно, если какому-нибудь азербайджанцу доведется встретить Новруз в космосе, ему понадобится блюдце с сэмэни и горящая свеча.

Свеча горит... Видно, как между городскими "небоскребами" в нескольких местах разожгли костры, и дети прыгают через них, с традиционными возгласами: "Агырлыгым-бугурлугум", то есть прочь хвороба-худоба с меня. Малыши прямо на бетонных балконах жгут бумагу, лишь бы был огонь, лишь бы в нем сгорело все дурное.

Наступает весна, и ее празднество окрыляет нас не только днем сегодняшним, но и памятью о прошлом. В селах наших к этому празднику готовятся за месяц. Белятся стены домов, моются ковры, протираются оконные стекла не задерживали первые весенние лучи, родственники одаривают друг друга, посылают поздравления детям, которые оказались в это время далеко от дома. Аксакалы обходят дом за домом, чтобы узнать самочувствие людей, кто в чем нуждается, кому требуется помощь, благословляют всех. В этот день поссорившиеся должны помириться, в этот день все должны протянуть руку помощи слабым, немощным, бедным. Beсенний праздник Новруз становится апофеозом человечности, благородства, милосердия - праздник придает жизни особый смысл, наполняет ее особой одухотворенностью, особой значимостью.

Весна всем от мала до велика приносит радость. В вечер наступления праздника горят костры, языки огня поднимаются в небо. Лицо мое помнит нечаянную "ласку" этого огня, и рубец, оставленный им, будит сладость и горечь воспоминаний. В этот вечер загадывают желания, "подслушивают" свою судьбу, устраивают розыгрыши, веселятся - за всем этим нравственный и психологический опыт народа, накопленный в течение многих тысячелетий. Нет никаких оснований считать этот праздник и сопровождающие его ритуалы религиозными.