Князь Семен Пожарский и Конотопская битва

Ответ рецензенту

Ответ кандидата исторических наук И.Б. Бабулина на рецензию доктора исторических наук Т.Г. Таировой-Яковлевой, в контексте современной полемики историков вокруг событий "Руины" — гражданской войны на Украине во второй половине XVII в. и участия в них Российского государства.

Как известно, петербургский исследователь, доктор исторических наук Т.Г. Таирова-Яковлева, имеет достаточно оригинальные взгляды на историю русско-украинских отношений. Некоторое время назад объектом ее критики стала моя научно-популярная работа «Князь Семен Пожарский и Конотопская битва», посвященная биографии забытого русского военачальника, павшего в бою с врагами и изменниками[260]. Рецензия озадачила весьма поверхностными суждениями касательно ряда важнейших вопросов по означенной теме и может вызвать недоумение у тех, кто хоть немного знаком с рассматриваемыми событиями.

С первых строк Т.Г. Таирова-Яковлева выражает удивление попыткам, по ее словам, «вытащить из небытия забытые события далекого прошлого и превратить их в поле боя современных историков». Думаю, ни для кого не является секретом, что одна из важнейших задач историка и состоит в том, чтобы исследовать незаслуженно «забытые события далекого прошлого» и устанавливать истину, нередко невидимую из-за множества лживых и фантастических сочинений мифотворцев различных эпох. Однако иногда, стоит лишь попытаться «рассеять туман», как находятся исследователи, начинающие не только рьяно отстаивать легенды и заблуждения прошлого, но и превращать историю в «поле боя» по политическим и идеологическим мотивам.

В любом случае, вина за начавшуюся, по выражению харьковского историка В.Б. Яценко, — «битву после битвы»[261], полностью лежит на украинских историках[262]. Именно они, весьма слабо изучив Конотопское сражение, провозгласили его грандиозной «битвой народов»[263]. Российским историкам ничего в данном случае не оставалось, как выступить против непрофессионализма, а иногда и явной фальсификации, пытаясь по возможности разоблачить откровенную ложь и фантастические измышления, заполонившие «научные труды» их украинских коллег.

В этой связи удивляет риторический вопрос Т.Г. Таировой-Яковлевой: «как может человек XXI века воспринимать своей личной обидой или радостью сражения, победы и поражения более чем трехвековой давности?». Неизбежно возникает встречный вопрос — как может человек равнодушно относиться к очернению памяти его предков, родной истории? Во всем мире принято с уважением относиться к истории своего народа и остро реагировать на попытки извратить события прошлого в угоду тем, кто больше заплатит.

Судя по всему, Т.Г. Таирова-Яковлева совершенно не понимает, какое важное значение сыграла Конотопская битва в судьбе русско-украинских отношений середины XVII столетия. Демонстрируя неуважение к истории своей страны, рецензент называет 350-летие этой трагедии «нелепым юбилеем». Несмотря на то, что основным объектом научных интересов Т.Г. Таировой-Яковлевой является именно эпоха Гетманщины, она весьма смутно представляет себе характер и ход военных событий, происходивших на Украине в 1658–1659 гг., в гетманство И. Выговского. Конотопская битва — отнюдь не малозначительный и недостойный внимания эпизод в истории русско-украинских отношений. Именно это событие «запустило механизм» инкорпорации Украины в состав Русского государства и значительно ускорило процесс ликвидации особого статуса Гетманщины, в конечном счете превративший Украину в рядовую провинцию Российской империи. Подробнее о роли и значении этого сражения можно прочитать в моей диссертации[264].

Рецензент упрекает меня в отсутствии обзора историографии. Но рассматриваемая книга — не академическая монография, а научно-популярная работа. Более того, фактически это биография князя Семена Романовича Пожарского, про которого ранее не было написано ни одного специального исследования. Поэтому развернутый анализ литературы, где ранее затрагивались все рассматриваемые в книге темы, вряд ли был бы здесь уместен.

По утверждению Т.Г. Таировой-Яковлевой, действовавшую в 1659 г. на Украине русскую армию именуют в наше время «оккупационной» только политизированные авторы публицистических произведений, но не представители академической украинской науки. Увы, вероятно уважаемый рецензент плохо знает украинскую историографию по означенной теме, в частности работы своего собственного одиозного учителя, идейного вдохновителя празднования «нелепого юбилея» — доктора исторических наук Ю.А. Мыцыка, сравнивающего Конотоп с Грюнвальдом, Ватерлоо и Седаном[265]. Он, в частности, прямо пишет, что «украинская армия наголову разгромила оккупационные российские войска… украинская армия ведет борьбу против российских захватчиков («загарбникiв»), которые не останавливаются перед кровавыми репрессиями», называет русских «иноземными колонизаторами»[266].

Кроме Мыцыка, подобные оценки можно встретить в работах таких видных представителей современной украинской академической науки, как доктор исторических наук Я.Р. Дашкевич, отмечавший, что Конотоп — это «яркое проявление освободительной борьбы украинского народа с чужеземной оккупацией и чужеземными поработителями»[267]. Или доктор исторических наук В.Н. Горобец, который писал об «интервенции российских войск во главе с Ромодановским в Украину»[268], а также доктор исторических наук Т.В. Чухлиб, употреблявший, в частности, термин «оккупация»: «войска Г. Ромодановского оккупируют в начале ноября 1658 г. Миргород и Лубны…»[269].

Ярким примером «национальной историографии» такого сорта является недавно вышедшая на Украине книга кандидата исторических наук О.М. Корниенко, специально посвященная истории Сумского слободского полка. Касаясь периода гетманства Выговского, автор называет слобожан «изменниками» и «дезертирами» из Запорожского войска, забывая о том, что казаки вынужденно уходили с Гетманщины от «разоренья и гоненья ляхов и татар Крымских»[270]. Но при всем этом сам гетман, утверждает С.М. Корниенко, «искренне хотел добра своему Отечеству»[271]. Кандидат исторических наук называет русские войска «оккупационными», а их походы на Украину, на защиту малороссийского населения от набегов крымских татар, — «провокационными»[272]. Русское государство для него «азиатская тирания»[273], царские войска действуют «по-звериному жестоко»[274]. Большие потери сумских казаков в боях под Варвой исследователь называет не иначе как «расплатой за походы на Гетманщину»[275]. С.М. Корниенко явно негодует на своих предков-земляков за то, что они верно служили русскому царю, считая его своим.

Т.Г. Таирова-Яковлева пишет, что мне, как «человеку не самого юного возраста, не подобало бы упрекать коллег в следовании «марксистско-ленинским позициям». Как известно, не было ни единого историка от студента до академика, который не был бы вынужден им следовать в советские времена». Однако удивляет не то, что историки изменили собственные политические взгляды в угоду новой правящей элите Украины, а невиданные активность и энергия, с которой они принялись «отрабатывать свой хлеб» — отстаивать в своих работах вдруг появившиеся с начала 1990-х годов «национальные убеждения». Ранее заявлявшие о вековой украинско-российской дружбе, теперь они пишут о «вековой вражде». Такие «обновленные» взгляды на историю свидетельствуют не о патриотизме и независимой гражданской позиции, а об элементарном приспособленчестве. Любой из нас имеет право высказать свое мнение о моральных и нравственных качествах другого человека в том случае, если имеет необходимые доказательства его лицемерия. Доказательств же достаточно, стоит лишь почитать статьи некоторых украинских историков до развала СССР и после. Впрочем, на эту тему можно говорить много и она, на мой взгляд, заслуживает отдельного исследования.

Рецензент считает, что «представление о Конотопской битве, как серьезном поражении русского оружия, создали вовсе не украинские историки, но выдающийся русский исследователь С.М. Соловьев», цитируя далее его текст. При этом Т.Г. Таирова-Яковлева не считает нужным указать или не знает, на основании какого документа историк сделал такой вывод. Конотопская битва действительно была серьезным поражением русской армии, этого никто из российских исследователей не отрицает. Но паника в Москве и возведение укреплений в столице были связаны не непосредственно с результатом Конотопской битвы, произошедшей 28 июня (ст. стиля) 1659 г., а с прорывом татарских отрядов в Тульский уезд в начале августа того же года. Царский указ о строительстве земляного вала вокруг Москвы и укреплении Засечной черты последовал лишь 4 августа, то есть более месяца спустя после Конотопского сражения[276].

Рецензент пытается защитить давно пошатнувшийся авторитет Н.И. Костомарова как «образца источниковеда», ссылаясь на якобы доступные ему «источники, которые к настоящему моменту утрачены». Т.Г. Таирова-Яковлева также полагает, что, поскольку я пользуюсь научно-популярным изданием работы Костомарова «Гетманство Выговского», то не знаю ссылок на документы, которыми оперировал историк. Между тем, источники его хорошо известны и их перечень строго ограничен: летописи Самовидца и С. Величко, «летучие листки», сочинения В. Коховского и С. Твардовского. При описании конотопских событий Костомаров использовал исключительно указанные материалы, поэтому если у него и были какие-то, позднее утраченные документы, то к теме Конотопской битвы они явно не имели никакого отношения. Анализ текста работы Костомарова позволяет сделать вывод о том, что в ней нет даже намека на некий неизвестный, не дошедший до нас, достоверный источник.

Более чем странно упрекать меня в «слабом знании» украинской и польской историографии, ссылаясь на неиспользование мною обобщающих работ А.Г. Бульвинского и П. Кроля. Они вышли, соответственно, в Киеве и Варшаве в 2008 г., в том же году была окончена и моя книга, изданная в начале 2009 г. Естественно, в то время я физически не мог ознакомиться с трудами вышеуказанных авторов и учесть их в своей работе.

Из рецензии непонятно, в чем выражается мой якобы «странный и выборочный подход к источникам». Очевидно, что каждый исторический источник может содержать как достоверные сведения, так и ошибки либо домыслы его автора. Я критически оцениваю любой документ на предмет достоверности, независимо от того, «отписка» ли это воеводы, казацкая летопись либо польская хроника. Никто огульно не «записывает» тот или иной материал в негодные для использования. Именно проверка достоверности содержащейся в нем информации другими документами, комплексный анализ материалов разного происхождения, дают нам представление об истинном положении дел. Ничего «странного» в таком подходе к источникам нет. Например, там, где сведения Самойло Величко не противоречат другим источникам, поддаются проверке и заслуживают внимания, я принимаю и цитирую их. Но там, где Величко дает волю воображению, — отмечаю эти моменты и критикую его за художественный вымысел. Я ни в коей мере не отношусь «пренебрежительно» к польским источникам и малороссийским летописям, как утверждает рецензент, а лишь оцениваю их достоверность по тому или иному вопросу.

Т.Г. Таирова-Яковлева пишет, что «первый том летописи С. Величко, в котором содержится описание битвы под Конотопом, является переводом на украинский язык знаменитого польского произведения С. Твардовского «Wojna domowa». Об этом прямо говорит сам С. Величко, а пользовался он этим источником (с дополнениями различных документов и казацких летописей) именно потому, что не жил во времена Б. Хмельницкого и «Руины». Создается впечатление, что рецензент просто не сопоставляла описание Конотопского сражения в текстах С. Твардовского и и С. Величко[277]. Твардовский не был участником Конотопской битвы, он очень кратко и образно пишет об этом сражении. В своем произведении польский поэт изображает битву как столкновение двух стихий, чего стоит хотя бы поэтическое сравнение с боем Зефира и Аквилона. Какие полезные для исследователя сведения по теме может дать такой источник, если Твардовский утверждает, например, что Пожарский был пленен под Путивлем (!) при отступлении разбитого русского войска? Величко же, напротив, дает очень подробное описание хода Конотопского сражения, из чего можно заключить, что его основным источником могла быть какая-нибудь не сохранившаяся казацкая летопись, но никак не сочинение Твардовского, из которого нельзя почерпнуть какой-либо значимой для историка информации по Конотопской битве.

Я полностью согласен с Т.Г. Таировой-Яковлевой в том, что только «привлечение всего комплекса источников и их критический анализ может позволить восстановить более-менее объективную картину событий». Это и было сделано мной в последующем, при работе над диссертацией. В то же время как раз сама Татьяна Геннадьевна, к сожалению, игнорирует комплексный подход к источникам, не представляя, насколько хорошо в Российском государственном архиве древних актов сохранились документы, имеющие отношение к военным событиям на Украине в 1658–1659 гг.

Так, рецензент заявляет, что в отписках В.Б. Шереметева из-под Чуднова, буквально накануне капитуляции, якобы содержится информация, исходя из которой «можно предположить, что воеводе удавалось добиться значительных успехов в стычках с татарами и поляками». Однако это не подкреплено никакими документами с соответствующими датами, и выглядит лишь умозрительным заключением. Между тем, на таком основании делается вывод, что «нередки случаи, когда воеводы искажали информацию в своих отчетах». Увы, Т.Г. Таирова-Яковлева не потрудилась привести ни одного примера, подтверждающего ее тезис.

По словам рецензента, я якобы всецело доверяю «литературному сочинению Эвлии Челеби, которое представляет собой описание путешествий, полное фантазий и художественных вымыслов автора». Но из какого фрагмента моей работы это следует? Во-первых, сочинение Эвлии Челеби отнюдь не является литературной фантазией его автора. Он находился при дворе крымского хана вскоре после конотопских событий, описал военное дело, нравы и обычаи крымцев, дал интересную характеристику ханским приближенным. Во-вторых, на его работу я сослался только в одном случае, имеющем косвенное отношение к теме, — когда писал, что капыкулу насчитывали 3000 чел., а Караш-бей Перекопский командовал 3000 воинов[278]. Неужели одна-единственная ссылка способна уменьшить научную ценность всей работы и именно эти слова Эвлии Челеби являются литературной фантазией? Возможно, Т.Г. Таирова-Яковлева перепутала Эвлию Челеби с Наимой Челеби — известным турецким историком, писавшим о Конотопской битве по победной реляции крымского хана. Однако и хронику Наимы назвать исключительно «литературным сочинением» никак нельзя.

Совершенно не изучая военный аспект вооруженного выступления Выговского, рецензент заочно не соглашается с моим определением его как «казацкого мятежа», на том основании, что сторонниками гетмана, по ее мнению, были «старшина, казаки большинства полков (за исключением полтавского и миргородского), мещане, шляхта, духовенство. Значит, мятеж уже не только «казацкий». Полагаю, Т.Г. Таировой-Яковлевой прекрасно известно, что в указанное время старшина — это командный состав казацкого войска, а часть оставшейся после 1648 г. на Украине шляхты органично вошла в формирующуюся старшину. Поэтому, рассматривая чисто военный аспект, я не вижу смысла выделять шляхту в казацком войске в особую группу, которая бы имела свои, отличные от остальной старшины интересы. Мещане же и духовенство, напротив, в значительной степени, где активно, где пассивно, поддерживали сторонников московской ориентации. Выговскому сочувствовали, как правило, только представители верхушки духовенства и мещан, которые, за редким исключением, не брали в руки оружие. Таким образом, если говорить именно о вооруженном выступлении, о тех, кто непосредственно сражался против русских войск, то это были исключительно казаки во главе со старшиной. Исходя из последнего определение «казацкий мятеж» я и считаю наиболее удачным для определения характера рассматриваемого военного конфликта.

Нельзя также согласиться с утверждением рецензента о том, что противники Выговского были только в Полтавском и Миргородском полках. Указанные полки, наряду с забытой Т.Г. Таировой-Яковлевой Запорожской Сечью, стали лишь наиболее активной, пассионарной частью вооруженной оппозиции Выговскому. Сопротивление в других полках было подавлено гетманом, о чем свидетельствуют его репрессии в отношении всех неугодных лиц, в том числе из круга высшей старшины.

Проект создания «княжества Руского» был идеей кучки интеллектуалов из круга Выговского, не имевшей популярности даже в среде его вооруженных сторонников. Они воевали за свои казацкие привилегии, а не за эфемерное, несуществующее «государство». Далее, как казаки могли требовать «отмены воеводского правления» на Украине, если в указанное время там был только один воевода — в Киеве, причем по соглашению с Богданом Хмельницким? Обращение же Выговского к «европейским народам» — лишь демагогическая прокламация гетмана с целью снять с себя вину за начало военных действий. Таким образом, прежде чем делать вывод о несостоятельности термина «казацкий мятеж», Т.Г. Таировой-Яковлевой следовало бы более детально изучить социальный состав и движущие силы изучаемого вооруженного выступления.

Рецензент находит в моей работе «ошибки и неточности», которых на самом деле нет. Я отвергал не «возможность существования Стефана Гуляницкого», а отсутствие каких-либо достоверных документов об участии лица с таким именем в Конотопской битве. Как верно отмечено, в сочинении Коховского нет имени полковника «Гуляницкого», и нет никаких оснований называть его «Стефаном», как сделал это Костомаров, или же «Иваном», как делает это Т.Г. Таирова-Яковлева. Версия Коховского о ходе Конотопского сражения и роли в ней некоего неизвестного «полковника Гуляницкого» (затопление поля битвы посредством постройки плотины) давно отвергнута как несостоятельная в исследованиях А. Бульвинского и П. Кроля[279]. Выходит, рецензент невнимательно читала работы этих двух уважаемых авторов, на которые сама же ссылается.

В источниках и исторической литературе действительно упоминается полковник Иван Гуляницкий, который неизвестно кем приходился бывшему в осаде в Конотопе Григорию Гуляницкому[280]. В 1653–1656 годах Иван являлся Корсунским полковником, в 1656–1657 — наказным Нежинским, в 1657–1659 гг. — наказным Стародубским полковником[281]. В конце 1658 — начале 1659 гг. он находился в Стародубе и нет никаких свидетельств о пребывании Ивана под Конотопом во время сражения. Но какие же тогда основания у Т.Г. Таировой-Яковлевой отводить именно ему решающую роль в Конотопской битве, если ни в одном документе о сражении это имя не упоминается?

Рецензент упрекает меня в том, что я якобы «отбрасываю возможность появления достоверных фактов» у Коховского, тогда как сам привожу его данные о численности войска у Выговского под Конотопом в 16000 чел. Однако я ни в коей мере не отрицал значение исторического труда Веспасиана Коховского в целом, но лишь показал, что версия битвы, приведенная историком в его работе, не имеет ничего общего с действительностью. Повторю, что с данным утверждением полностью согласны и украинский историк А.Г. Бульвинский, и польский историк П. Кроль. Что касается численности войска Выговского, то вышеуказанная цифра практически единственная в сохранившихся документах. Естественно, что на нее, за неимением других данных, ссылаются все исследователи. Учитывая, что эта численность может быть весьма близка к истине, я также посчитал необходимым и целесообразным ее привести.

Вызывает удивление мнение Т.Г. Таировой-Яковлевой о том, что сделанный мною на основании документов Разрядного приказа подсчет потерь русского войска ошибочен. Из рассуждений рецензента следует, что она совершенно не разобралась в данном вопросе. Так, указывая, что, согласно моим расчетам, потери полков князей Пожарского и Львова составили 566 человек, исследовательница пишет: «Возникает вопрос: а где еще 3,5 тысячи человек, которые тоже, как мы знаем, погибли или попали в плен? Данные Разрядного приказа явно не соотносятся с известными нам потерями Пожарского. Кроме того, общие потери в битвах под Конотопом и при дальнейшем отступлении русских войск указаны в Разрядном приказе как 4179 (4769) человек, а только в разъезде Пожарского погибло или попало в плен около пяти с половиной тысяч. Становится очевидно, что перед нами не «точные сведения», а лишь фрагментарные, относящиеся к каким-то отдельным периодам Конотопской эпопеи и явно не учитывающим разгром отряда Пожарского». Между тем, Т.Г. Таирова-Яковлева попросту не обратила внимания на то, что в книге сказано — отряд Пожарского и Львова включал не только собственно их полки, но и войска, переданные под начало двух князей из полков Трубецкого, Куракина и Ромодановского[282]. Весь этот сборный передовой отряд составлял около 6 тыс. чел., в том числе около 4 тыс. русских ратных людей и 2 тыс. казаков. Утверждение рецензента о том, что «только в разъезде Пожарского погибло или попало в плен около пяти с половиной тысяч» не подтверждено источниками и является голословным. В то же время общие потери русской армии в 4179 (4769) чел., не исключают того, что большая часть погибших и пленных относилась к сборному отряду под командованием Пожарского и Львова, сформированному из частей всех воеводских полков. Поэтому, при внимательном отношении к цифрам, вопрос о якобы пропавших 3,5 тысячах погибших отпадает сам собой. Документы Разрядного приказа дают полный расклад по потерям каждого из полков, и в бою, и при отступлении русской армии к Путивлю[283].

По мнению рецензента, я трачу много времени на доказательство того, что «именно крымские татары, а не казаки Выговского разгромили отряд Пожарского». Т.Г. Таирова-Яковлева пишет, что украинские казаки и их старшина не были во время Конотопской битвы «неактивными» и «неэффективными», они, напротив, предпринимали серьезные меры для прекращения кровопролития. Так, в разгар сражения вся старшина во главе с «гетманом северским» Г. Гуляницким, генеральным обозным Т. Носачем, генеральным судьей Г. Гапановичем, знаменитыми полковниками И. Богуном, П. Дорошенко, М. Ханенко, О. Гоголем и другими, призвали союзного с А.Н. Трубецким И. Беспалого остановить военные действия». По словам рецензента выходит, что во время битвы казаки вместо того, чтобы сражаться, писали письма «турецкому султану», уговаривая сторонников Беспалого прекратить войну. В таком случае их роль в сражении была даже меньше той, что отвожу им я. Не говоря уже, что вышеуказанное обращение старшины к Беспалому датировано 1 июля[284], тогда как сама битва была 28 июня 1659 года. Очевидно также, что подобное обращение преследовало цель не «прекратить кровопролитие», как пишет Т.Г. Таирова-Яковлева, но отколоть казацкое войско Беспалого от русского войска Трубецкого. Если бы старшина действительно хотела мира, она бы обращалась не к подчиненному воеводы, а непосредственно к нему самому.

В заключение рецензент высказывает мнение, что следует «спорить не о том кто кого победил и сколько при этом погибло, но о причинах, почему началось кровопролитие — всего через пять лет после Переяславской рады, какие ошибки лидеров обеих сторон привели к этому и какие из этого можно сделать исторические выводы». В ответ обратимся к аналогии: что произойдет, если следователь, расследуя преступление, будет изучать только его причины и последствия, но проигнорирует роли каждого из соучастников, способ совершения, характер и размер причиненного вреда и тому подобное? Будет ли такое расследование полным и объективным? Споры возникают не на пустом месте. Если спорят историки, то это значит, что какие-то важные вопросы требуют разрешения, в том числе о победе и потерях, — исследователю обязательно необходимо установить истину, иначе реконструкция хода события будет неполной, что в целом даст неверную оценку и ошибочные общие выводы. Более того, недооценка военного фактора, его значения и последствий, может привести к прямо противоположным выводам, что мы как раз и наблюдаем в работах Т.Г. Таировой-Яковлевой.

Разумеется, о причинах казацкого мятежа и ошибках лидеров тоже следует говорить, но с учетом решения проблемных военных вопросов. Тогда это будет действительно комплексный подход в изучении истории, а не выборочный, избирательный, исключительно с польско-украинской стороны, который отстаивает рецензент, демонстрируя отсутствие критического анализа нарративных источников. Безгранично доверяя информации из казацких летописей и польских хроник, Т.Г. Таирова-Яковлева высказывает ничем не обоснованные сомнения в достоверности русских делопроизводственных материалов.

Касаясь собственных работ рецензента[285], надо отметить следующее: пытаясь объяснить мотивы действий Выговского, Т.Г. Таирова-Яковлева представляет его невинной жертвой обстоятельств, что входит в полное противоречие с большинством характеризующих гетмана материалов как с русской, так и с польской стороны. В этом «личностно-эмоциональном» и трепетном отношении к превозносимому Татьяной Геннадьевной Выговскому, погрузившему Украину в пучину гражданской войны — «Руины», она значительно упрощает русско-украинские отношения, отстаивая тезис об имперской экспансии Москвы как решающем факторе в процессе ликвидации Гетманщины.

В заключение хочется сказать, что прежде, чем оценивать полноту или фрагментарность сохранившихся в РГАДА материалов, относящихся к Конотопской эпопее, рецензенту следовало бы изучить этот комплекс. Результатом моей работы с неопубликованными архивными документами Разрядного приказа по указанной теме стала более, чем 400-страничная диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук, основу которой составили как российские источники, большей частью ранее не использовавшиеся исследователями, так и все имеющиеся к настоящему времени польские и украинские публикации.