Князь Семен Пожарский и Конотопская битва

Казнь русских пленных и отступление к Путивлю 29 июня — 10 июля

На утро после битвы хан приказал привести к себе пленных русских воевод. Мухаммед-Гирей не был воином. Князь Семен Романович Пожарский, отличавшийся богатырским сложением, увидев невзрачного и трусоватого «крымского царя», выказал к нему свое полное презрение.

Согласно Величко, если конечно данный факт имел место, князь оскорбил Мухаммед-Гирея, «выбранив хана обычаем московским», и плюнул хану в глаза[177]. Хан тут же приказал отрубить Пожарскому голову. Оскорбление врага в то время было не столько грубостью, сколько вызовом, свидетельством доблести героя. До наших дней дошла «Песня о гибели Семена Пожарского»[178], в которой речь князя перед ханом напоминает слова былинного богатыря Ильи Муромца, обращенные к Калину-царю.

В песне нет ни слова о казаках Выговского, а противниками русских выступают крымские татары и другие восточные народы. Впрочем, как видно из анализа источников, Пожарский под Конотопом действительно сражался с крымскими татарами и ногайцами, а не с украинскими казаками.

«Новгородский хронограф» повествует о том, что Пожарский стал обличать «варварское богомерское житие» хана. Той же царь повеле его всячески томлении от православноыя веры отогнати и в свою бусорменскую веру привести. Той же князь крепце царя обличаше, яко ж крепкий адамант, прещения и мечения ни в чем не устрашися, крепце пострада, и положивый душу свою за церкви божия и за благочестие великого государя и за православную християнскую веру и за все православныя християне»[179].

Сотник Нежинского полка П. Забела позднее рассказывал русским о том, что «окольничие воеводы князь Семен Романович Пожарской да князь Семен Петрович Львов под Конотопом на бою взяты живы и приведены к хану, и хан росспрашивал окольничего князя Семена Романовича по татарской побой (погром им татар на Дону в 1646 г. — И.Б.), а про какой побой, того неведомо, и окольничей Князь Семен Романович хану говорил противно, и изменнику Ивашку Выговскому измену ево выговаривал при хане, и за то хан окольничего князя Семена Романовича велел перед собою казнить, а окольничего князя Семена Петровича Львова хан возит с собою скована»[180].

Согласно показаниям русского толмача Терентия Фролова, бывшего очевидцем казни Пожарского, князь был убит по приказу хана за то, что он, войною «в прошлые годы приходил з государевыми ратными людми под Азов на крымских царевичей». По словам Фролова, «окольничего и воеводу князь Семена Романовича Пожарского срубили при нем» и многих людей, которые «взяты на том бою посекли после»[181]. Говоря о «прошлых годах», Фролов имел в виду тот же поход 1646 года, когда Пожарский погромил на Дону крымских царевичей.

Вряд ли только это обстоятельство могло стать причиной казни. Скорее всего, рассказ о дерзком поведении Пожарского перед ханом соответствует истине, и именно оно стало поводом для расправы над ним. Впоследствии визирь Сефер-Газы-Ага говорил русским послам, что князь Пожарский угрожал хану походом на Крым[182]. По словам Фролова, казнили всех пленных, в живых оставили только князя Львова, «да иных государевых людей дворян и жильцов человек с пять».

Весь командный состав и многие рядовые воины были казнены по приказу хана утром 29 июня. Это следует из сообщения полковника Г. Каплонского, который написал, что «князя Пожарского, князя Львова Семена, Бутурлиных дву и многих началных бояр на завтрее головы порубили»[183].

Среди взятых на бою под Конотопом русских воинов не отмечено ни одного случая измены и перехода на сторону врага. Если бы такие факты имели место, они бы, несомненно, получили отражение в источниках. В живых остались только те пленники, которых укрыли от расправы сами татары, надеясь на последующий выкуп. Сохранившие жизнь претерпели все «суровости плена» и наказания за попытки побега (иногда неоднократные).

Были и те, кто смог убежать из полона. Калужанин Григорий Спешнее, пришедший в Белгород в сентябре 1659 года, сказал, что когда был бой под Конотопом «на речке Сосновке ево Григорья на том бою (его) ранили, правая рука пробита из лука насквозь», да левая нога у него «колота» саблей. Спешнева захватили татары, и был он у «крымского царевича в полону». Когда хан с ордой пошел в Крым, Спешнев «на реке Калмиюсе ушол от них сентября 2 числа в ночи»[184]. Напротив, попавшему в плен каширянину Еремею Болотову удалось бежать из крымской темницы лишь через двадцать лет, в преклонном возрасте. За неоднократные попытки побега, татары «по варварскому своему обыкновению, врезали ему пяты и, насыпав рубленых лошадиных волос, заростали оные в них, дабы не способен был он к долговременной ходьбе»[185]. Родные считали его погибшим во время резни пленных, а он пешком сумел вернуться из Крыма домой.

Причиной массовой казни русских пленных был страх крымского хана и его высших сановников перед возможной изменой союзников — украинских казаков Выговского. Татарские вельможи запугали Мухаммед-Гирея тем, что казаки могут восстать против гетмана и освободить русских пленных, вместе с которыми они нападут на крымцев.

Как записал Наима Челеби, первоначально всех русских дворян хотели отпустить за выкуп, но «сие предложение не было одобрено дальновидными и опытными татарами: хотя, говорили они, Козацкие войска по сю пору поступают с нами по долгу союза, никаким поступком не нарушая своей клятвы, но за всем тем нельзя совершенно положиться на иноверцев: может быть, они помиряться с россиянами, и в сем случае хотя и не возстанут против нас, но наверно и не станут помогать нам. Наше отечество осталось уже за нами на разстоянии целаго месяца; находясь во владении врагов немилосердных, мы не можем быть уверены в безопасности. Если судьба доведет нас до того, что вдруг неприятели окружат нас, то мы сами будем причиною бедствия, котораго вправе ожидать от сих пленников, находящихся в руках наших… Посему мы теперь должны употребить все старания, чтобы укрепить вражду между россиянами и казаками, и совершенно преградить им путь к примирению (выделено мною — И.Б.); мы должны, не мечтая о богатстве (предлагаемом пленниками), решиться перерезать их всех. Подобные слова, произнесенные с твердостию, действительно должны были произвести единодушие между татарами: воспоследовало повеление приступить к кровопролитию. Пред палатою ханскою отрубили головы всем значительным пленникам (вероятно, доставшимся хану и другим князьям): после чего и каждый воин порознь предал мечу доставшихся на его долю пленников»[186].

Страх хана перед русскими пленными объясняется и тем, что сразу же после битвы значительная часть орды рассеялась по пограничным русским уездам для грабежа и захвата полона.

Визирь крымского хана Сефер-газы-ага, в письме ко двору Алексея Михайловича нашел для царя, естественно, другое объяснение расправы над русскими пленными. Он видел причину поражения русского войска под Конотопом в притеснениях мусульман в России, в частности, в крещении последнего Касимовского хана Сейид-Бурхана (Василия Араслановича). Этим же визирь объясняет причину казни русских пленных: «у нас у самих христиан под властью много, но мы их насильно христианами не делаем; силою и против воли крестить или обращать в мусульманство не годится. Поэтому ваши пленные и были перебиты»[187].

Тем не менее, в 1661 году Карач-бей рассказал русскому переводчику в Крыму, что по его сведениям, татары укрыли от расправы человек 400 ратных людей разных чинов. Этих пленных тщательно прятали даже от ханских глаз, ибо если хан узнавал об этом, то отнимал их у рядовых воинов[188].

Лишь считанные единицы из пленников смогли позднее вернуться в Россию, большинство умерли в тяжелых условиях крымской неволи.

29 июня, на следующий день после битвы, гетман Выговский со своими казаками двинулся к селу Подлинное, где стоял табор князя Трубецкого. Как сообщается в «Статейном списке»: «И июня же в 29 день изменники Черкасы учали по обозу и в обоз стрелять из пушек, и повели к обозу шанцы»[189]. Русские успели хорошо подготовиться к обороне и ответили сильным огнем из орудий и мушкетов. Сооружением шанцев противник попытался окружить лагерь Трубецкого и осадить его.

В ночь на 30 июня мятежники предприняли атаку на табор русских, но были отражены с большим уроном. Разбитые выговцы не только бежали от русской пехоты, но даже бросили свои шанцы. Еще бы немного и войско Трубецкого «овладело б (нашим) табором, ибо уже вломилось в него»[190], — писал об этом бое сам гетман. В «Статейном списке» отмечено, что изменники: «июня же 30 день в ночи к обозу приступали, и Великого Государя ратные люди от обозу их отбили, и из шанец выбили»[191].

Данное сообщение можно дополнить показаниями донских казаков Е. Попова и Е. Панова, бывших в обозе Выговского: «И на третей де день Выговской велел от Конотопа вести к обозу боярина и воевод шанцы и ров копать, и сам де Выговской у тех шанец был, и в то де время под ним застрелили лошадь из пушки, а ево Выговского ранили из пищали в левую ногу»[192]. Как видно из документа, гетман легкомысленно полез в передовые окопы и едва не погиб при этом. Сам Выговский писал, что «перед самым окопом» и ему «трохи досталося: первый раз пушечным ядром вырвало ногу у коня, на котором (он) сидел, а в другой раз «гарматною кулею» (картечью) разорвало (платье) на поясе до самого тела».

С того бою «крымские и нагайские татаровя и черкасы отошед, стали за деревней Сосновкой» от русского лагеря в «пяти верстах»[193]. Таким образом, противник откатился на исходные позиции, поле боя осталось за Трубецким. Гетману не помогла даже артиллерия. Пленный казак-мятежник показал, что у Выговского «в обозе двадцать восемь пушек, да у черкасских же полковников полковые пушки есть же»[194].

Несмотря на успех в бою, князь Трубецкой принял решение об отступлении к Путивлю. «И июля в 2 день боярин и воеводы князь Алексей Никитич Трубецкой с товарыщи и со всеми Великого Государя ратными людми, с конными и с пешими, и гетман Иван Беспалой со всем своим полком, устроя обоз, пошли к реке Семи»[195].

В тот же день произошло большое сражение. Казаки Выговского и татары «в миле от Конотопа в поле» атаковали русских со всех сторон. В результате боя 2 июля мятежники понесли настолько большие потери, что они превысили их урон в битве 28 июня.

Есаул Семен Черкес рассказал в Москве, что как «как де боярин со всеми людми от Конотопа пошли к Путивлю обозом, и как крымской хан и Выговской всеми силами к обозу приступали и хотели разорвать, и в то де время языки сказывали, что татар и черкас на одной помычке побито с 6000 человек, потому де они помалу от обозу стали отходить»[196].

Свидетельство Черкеса о значительных потерях выговцев подтверждается и другими источниками. Согласно автору «Авиз из табора» Выговского, наибольший урон в людях наемные польские хоругви гетмана понесли не в битве 28 июня, а в бою 2 июля, в ходе неудачных попыток разгромить отступающую к Путивлю русскую армию. Именно на 2 (12) июля приходятся основные боевые потери наемников (большое количество раненых и убитых) во всех 11 хоругвях[197].

Братья гетмана Юрий и Илья Выговские рассказали на допросе в Москве, что как «боярин ис-под Конотопа пошел обозом х Путивлю, и в то де время на приступех казатцкого войска и татар побито много, и ляцково де войска убит маер и хорунжие и капитаны и иные началные многие люди»[198].

Гетман И. Беспалый писал царю: «к табору, Государь, нашему жестокие приступы неприятели чинили, и, за милостью Божиею… (мы) отпор давали тем неприятелем и помехи никакие не отнесли, и многих тех неприятелей на отходе и в походе побивали, и пришли, Государь, к реке Семе дал Бог здорово»[199].

Под Конотопом «на бою де государевых людей побито много и их же черкас (выговцев — И.Б.) на том же бою побито тысяч с 12; а боярин де и князь Алексей Никитич Трубецкой от Конотопа отступил и стал на реке Семи обозом»[200], — рассказывал в Почепе участвовавший в бою на стороне Выговского наемный «немчин» писарю С. Межецкому.

Когда 4 июля путивльский воевода князь Г.Д. Долгоруков выступил на помощь Трубецкому, то получил приказ главнокомандующего возвращаться назад в Путивль и укреплять засеки против прорыва татар и казаков. Трубецкой дал понять Долгорукову, что своими силами способен дать достойный отпор врагу и не нуждается в подкреплениях.

Подпустив татар и казаков на дистанцию огня, русские снова и снова расстреливали бросающегося в лихие сабельные атаки неприятеля. Татарская конница пыталась атаковать с фронта, казацкая пехота и наемники наседали с тыла. Увидев то, что войско Трубецкого способно не только обороняться, но и наносить чувствительные удары нападающим, хан стал беречь своих людей. В рядах выговцев произошло замешательство, они даже не смогли приблизиться на дистанцию ближнего боя. Все налеты на «подвижную крепость» были отбиты огнем пушек, а также залпами стрельцов и солдат из пищалей и мушкетов. Моральная стойкость обороняющихся, воинское искусство русской пехоты позволило Трубецкому успешно противостоять нестройным толпам более многочисленного врага.

4 июля войско Трубецкого достигло берега реки Сейм, от Путивля в 10 верстах, и встало там лагерем. По словам автора «Авиз из табора», татары и казаки вновь атаковали русских в Казацкой дубраве (вероятно лесной район у села Казацкое, примыкающий к Сейму). 4–6 июля, противнику якобы удалось «разгромить часть табора» с помощью артиллерии, при этом русское войско «стояло в добром порядке» и пушки Трубецкого «беспрестанно били»[201]. Князь ничего не сообщает о потере части обоза. Наиболее вероятным является предположение о том, что он бросил часть разбитых возов, чтобы избавиться из лишней обузы накануне переправы через Сейм.

10 июля войско Трубецкого переправилось через Сейм и пришло в Путивль «вцеле».

Исход боев 2–6 июля был решен умелым применением огнестрельного оружия и полевых переносных сооружений — так называемых «испанских» рогаток. Рогатки задерживали казацко-татарскую конницу на подступах к обозу и давали возможность пехоте, вооруженной медленно заряжавшимися мушкетами и пищалями, вести огонь, не подпуская врага на дистанцию рукопашного боя.

Поражение Выговского и хана при неудачных попытках разгромить главные силы Трубецкого отмечено многими источниками. Киевский полковник В. Дворецкий в своих записках отметил: «А табор с пехотою и с пушками оборонною рукою до Путивля ушли»[202]. Упомянутый ранее толмач Т. Фролов позднее рассказывал, что при отступлении войска Трубецкого от Конотопа к Путивлю татары и казаки «над обозом ничего не учинили», а сами понесли большие потери: «черкас с 3000 и татар с 500 человек убитыми»[203]. Бывшие в то время в обозе Выговского задержанные им посланцы Трубецкого донские казаки Е. Панов и Е. Попов показали позже в Москве, что «как де дорогою на отводе были к обозу государевым людем приступы, и в то де время (они) многих черкас и татар побивали»[204]. Летопись Величко отмечает то, что на обоз этот Выговский много нападал, но «не смог ничего ему учинить, крепко и мощно от обоза пушками отражаемый… (русские — И.Б.) ушли до Путивля без большого урона»[205].

Важную роль в успешном отражении налетов конницы противника сыграли солдаты и пушкари полка Н. Баумана. Николай Бауман — голштинец на русской службе, был не только храбрым офицером, но и военным инженером, специалистом в артиллерийском деле и «гранатных дел мастером». На вооружении его полка стояли изобретенные им скорострельные казнозарядные орудия «с клиновым затвором». Согласно свидетельству современника, скорострельность этих орудий была выше, чем у мушкета[206]. Прикрываясь рогатками и обозом, русские вели настолько плотный и мощный огонь «дробью» (картечью), что весь путь от Конотопа к Путивлю (около 45 км.) был усеян телами крымских татар и казаков Выговского. Добиться полного разгрома русских войск гетман и хан так и не смогли. Блестяще организованное отступление русских прошло почти без потерь, согласно сохранившимся разрядным документам русские «на отводе» потеряли менее ста человек убитыми»[207].

Главная заслуга в организации столь эффективной обороны, несомненно, принадлежит полковнику Бауману, который фактически руководил арьергардными боями. Его роль в боях была настолько значительной, что это признал даже царь Алексей Михайлович. Осенью 1659 года, впервые в истории русской армии, по царскому указу полковнику Бауману было присвоено новое звание: «генерал-поручик».

Согласно выписке из Пушкарского приказа от 7 января 1671 года, «Миколай Бовман пожалован из полковников в генералы порутчики в прошлом во 168 году, за службу, что он будучи на Великого Государя службе, в полку боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого с товарищи под Конотопом, во 167 году, с неприятели, с татары и с черкасы, бился, не щадя головы своей, и как Великого Государя ратные люди шли от Конотопа к Путивлю, и в то время он Миколай на отходном бою, своим вымыслом, многих неприятелей татар и черкас побивал, и всякие промыслы чинил, и Великого Государя ратных людей от неприятеля оберег…»[208].

4 июля Трубецкой перешел Сейм, а 10 июля прибыл в Путивль. Исход боев 2–6 июля решили умелая организация обороны и военно-техническое превосходство русского войска.

Татары и мятежники сопровождали русское войско почти до Путивля. Убедившись, что они не могут разгромить русских, хан и Выговский отступили к Ромнам. Ромны без боя сдались Выговскому, но когда гетман двинулся к Гадячу, этот город отказался ему подчиниться. Под Гадячем Выговский и «хан крымской со всеми силами стояли 3 недели, и приступали жестокими приступы». Полковник Павел Охрименко (Ефремов) с 2000 казаками и 900 «городовыми людьми» удержали город. На приступе к Гадячу «черкас у Выговского побито больше тысячи»[209]. В период осады пришли ввести, что запорожцы под началом И. Сирко и казаки Ю. Хмельницкого погромили ногайские улусы и многих татар захватили в полон. В то же время донские казаки напали на Крым и «взяли два городка». Испугавшись за свои тылы, хан высказал свое недовольство Выговскому, повернув с ордой в Крым. Без помощи татар гетман был не в состоянии вести военные действия против русских войск и ушел со всеми своими полками за Днепр.