Князь Семен Пожарский и Конотопская битва

Битва под Конотопом 28 июня (8 июля) 1659 года

Утром 28 июня (8 июля по новому стилю) «в другом часу дни» (второй час после рассвета) крымские татары и казаки, снова пришли к Сосновке, а «многие ль люди… — про то подлинно не ведомо». Князь Трубецкой с ратными людми «вышли за обозы, и от обозов товарыщи боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого и столника князя Федора Куракина околничие с государевыми ратными людми своих полков ходили против тех изменников черкас и татар к деревне Сосновке к переправе»[120].

Основные силы русского войска остались под Конотопом. Непосредственно к Сосновке были направлены окольничие князья С. Р. Пожарский и С. П. Львов со своей кавалерией. Конные полки князя Г.Г. Ромодановского, обоз которого находился ближе всех к переправе, в случае необходимости должны были оказать поддержку Пожарскому и Львову, (см. план в разделе Иллюстрации)

Исследователи конотопского боя не учитывают то важное обстоятельство, что по своему служебному положению князь Пожарский не подчинялся Ромодановскому, также как князь Ромодановский — Пожарскому. Каждый из них командовал отдельным воинским соединением и действовал самостоятельно. Малочисленные полки Пожарского и Львова, состоящие только из сотен дворян и детей боярских Рязани, Тулы, Коломны и Каширы, а также драгун были усилены сотнями «московских чинов» и городовых дворян других воеводских полков, рейтарами и драгунами. Согласно «Статейному списку», князья Трубецкой и Куракин послали с Пожарским и Львовым «своих полков голов с сотнями и рейтарских и драгунских полковников с рейтары и с драгуны»[121]. Отправляя к переправе только конницу и драгун, Трубецкой полагал, что перед ним небольшие силы врага. Командование ударной кавалерийской группой было поручено энергичному и храброму князю С. Р. Пожарскому и его товарищу князю С. П. Львову. При этом Львов был «вторым воеводой», Т. е. находился в подчинении Пожарского, что позволяет нам в дальнейшем говорить о действиях «отряда Пожарского».

Отряд Пожарского, отправленный 28 июня к переправе, был сводным, так как включал в себя боевые части из разных «воеводских полков». Кроме конных сотен и драгун, находившихся под непосредственным началом Пожарского и Львова, в состав данной группы (именуемой в документах «подъездом») вошли соединения Трубецкого, Куракина и Бутурлина. Князь Трубецкой направил с Пожарским несколько сотен дворян московских, дворян городовых и детей боярских разных городов, рейтарские полки под началом иноземцев-полковников А.Г. Фанстробеля и В. Джонстона (последний вероятно вел только половину полка, шквадрону) с приданными им драгунскими ротами. Следует отметить, что рейтары, вооруженные и обученные по образцу европейской регулярной кавалерии того времени, были наиболее боеспособной частью русской конницы. В то время рейтарские полки по сути являлись дворянской конницей Нового строя, поскольку состояли они в основном из малоземельных дворян и детей боярских.

О наличии конных сотен Бутурлина в составе «подъезда» позднее свидетельствовали карачевцы дети боярские Г. Ерасов, Б. Подымов и другие. Так, сообщая о ранении своего земляка К. Бовыкина, они сказали в Разряде, что он «Клементий Бовыкин был в полку у окольничева и воеводы Ондрея Васильевича Бутурлина, написан в подъезде и на том бое был и с крымскими людьми и с черкасы бился»[122]. Вероятнее всего в состав «подъезда» Пожарского был послан не сам окольничий А.В. Бутурлин, который, по своему служебному положению не мог быть подчинен Пожарскому, а его сын — стольник Ефим Бутурлин с несколькими сотнями дворян и детей боярских.

Гетман И.Беспалый также направил с дворянскими сотнями и рейтарскими полками 2 тысячи украинских казаков под началом полковников Г. Иванова и М. Козловского. Исходя из имеющихся данных о численности упомянутых соединений, можно сделать вывод о том, что весь конный отряд («подъезд») Пожарского насчитывал не более 4 тыс. русских ратных людей и 2 тыс. казаков.

Князь Пожарский перешел переправу через речку Куколку, удалившись от нее, а затем атаковал обнаруженных в степи татар и наемников Выговского. Это были чамбулы татар и ногайцев (вероятно не более 6 тыс. чел.) с приданными им Выговским наемными драгунами.

Согласно В. Коховскому, хан оставил с Выговским часть татар под началом нураддина[123]. Учитывая это, а также показания участника боя, казацкого есаула Семена Черкеса, можно сделать вывод о том, что именно на Адиль-Гирея, молодого и воинственного племянника хана, была возложена задача заманивания русской конницы в засаду. Сам гетман в указанное время к переправе не подходил, оставаясь с полками в Тинице. В своей реляции Выговский не упоминает ни о бое с Пожарским, ни о своем притворном бегстве с целью завлечь противника в засаду.

Пожарский атаковал татар Адиль-Гирея и наемников, нанес им поражение и погнал в юго-восточном направлении. Воевода преследовал убегающего врага, вероятно рассчитывая прижать его к болоту и уничтожить. Упомянутый есаул Черкес, так описывал начало сражения: «от обозу отошли за 7 верст и, переправу перешед, на татар и на немец ударили смело без опасу, потому что тут объявились люди не само большие, а больших не намаялись, и хотели тех людей снести»[124].

Почти все украинские историки (за исключением А.Г. Бульвинского) игнорируют сообщение участников битвы о том, что русские свободно перешли переправу и дали бой за ней. По описанию польского исследователя П. Кроля, все сражение происходило на берегах речки, что неверно. Русские контролировали переправу через Куколку. Турецкий летописец Наима Челеби повествует о том, что на военном совете хана и Выговского было решено: «сделать сперва нападение на неприятелей, занимающих берега (сказанной) реки»[125].

Фантастический рассказ В. Коховского, повторенный Н.И. Костомаровым[126], о якобы сделанной казаками засаде в зарослях, у моста через речку, о скрытном сооружении ими рва у переправы, о затоплении луга посредством разрушения моста в тылу русских, не подтверждается другими источниками. Данное описание боя не имеет ничего общего с действительностью. Нет никаких документальных материалов о том, что некий «Стефан Гуляницкий», как пишет Н.И. Костомаров, разрушил мост и запрудил речку. В войске Выговского вообще не было такого полковника, и если даже этот «брат» Григория Гуляницкого существовал на самом деле, его роль в битве никем из очевидцев и летописцев не отмечена.

О том, что бой происходил за переправой, говорит и гетман Беспалый: «А месяца июня 28 дня вестно учинилося, что Иван Выговский под Ваше Великого Государя войско подъезд свой посылает; и мы… обратившися з бояры против того подъезду, подъезд свой войсковой посылали, с которым войско Выговского и с татары Вашего царского Величества с войском сшедшися за Конотопом в пяти верстах в селе Сосновце, не малый задор и бой за переправою с обе стороны чинили»[127].

Согласно летописи С. Величко, бой также был на левом берегу Куколки (Сосновки), при этом он ошибочно считал, что сам Выговский переходил речку: князь Пожарский «перегнал Выговского за речку названную Сосновку болотную и грузкую, от Конотопа с милю или с полторы, и сам со всем войском за ним перебрался»[128]. На самом деле, как отмечено выше, не Выговский заманивал Пожарского в засаду, а нураддин Адиль-Гирей. Выговский со своими казацкими полками в это время еще находился в Тинице. Нет никаких подлинных документов о том, что гетман и его казаки принимали участие в разгроме отряда Пожарского.

Украинские историки направляют на сосновскую переправу едва ли не все войско Трубецкого, чего, конечно же, быть не могло. Основные силы русской армии (вся пехота и артиллерия, а также часть кавалерии) остались в осадных лагерях под Конотопом. Трубецкой не смог оценить масштаб угрозы и ограничился посылкой к переправе лишь конных частей. В цитируемом выше отрывке сообщения Беспалого сказано, что к Сосновке был послан передовой конный отряд — «подъезд». Это был обычный рейд с целью разведки боем. Аналогичные «вылазки» в ходе осады воеводы совершали неоднократно. У Пожарского не было ни пехоты, ни артиллерии. Выделенные ему силы предназначались не для «генеральной баталии», а для того, чтобы отогнать и рассеять малочисленного противника.

«Новгородский хронограф» сообщает, что у переправы «нечестиваго бусормана царя хана передовые вестовые малые полки объявились, и о том учиниша ведомость в полках князь Алексея Никитича Трубецкого с товарыщи, что подъезжие люди малые тотарские близ их полков за переправою за 12 верст… В то же время окольничей князь Семен Романович Пожарской нача говорити князь Алексею Трубецкому: «Я-де еду с своим полком и проведаю, каковы люди, болшие и малые, а что буде видя против себя, и учиню с ними брань, и я-де бой тотарской знаю, каковы оне на бранех». Той же князь Семен Пожарской собрався со всем полком, что под его подраментом, и поиде против нечестиваго. А говорит князь Алексею Трубецкому: «Каково есть нам, и в тое время мне о сем помощь учини»[129].

Инициатива конного рейда с целью разведки боем в хронографе целиком приписывается Пожарскому. Но в этом случае трудно объяснить, почему с ним также были сотни и рейтарские полки, бывшие под непосредственным началом Трубецкого. Следовательно, Пожарский действовал по приказу Трубецкого, который направил часть своих сил для поддержки конного авангарда.

Тот же источник повествует о том, что Трубецкой удерживал Пожарского, говорил ему «чтоб он не ехал (за переправу?), дожидал бы о едином месте. Он же (Пожарский — И.Б.) не послушав и поиде с своим полком против нечестиваго варвара. И как будучи у переправы, и в тое время за переправою малые люди показались, и той князь Семен Пожарской поиде за переправу и ополчися против нечестивых, чающее малые люди тут»[130].

Если Трубецкой запрещал Пожарскому переходить через переправу, то последний, перейдя через речку, конечно, нарушил приказ главнокомандующего. Однако действия Пожарского можно понять и объяснить целесообразностью и крайней необходимостью разведки. Пассивность Трубецкого могла привести к непоправимым последствиям. Главный воевода не имел представления ни о численности врага, ни о расположении его сил. В такой ситуации можно было либо ждать новых неожиданных ударов врага по русскому лагерю под Конотопом, либо кому-то «вызвать огонь на себя» — рискнуть, ввязаться в сражение, выманить противника в поле. В этом случае инициатива Пожарского оправдана, оставался единственный выход — разведка боем. Получить необходимые данные о силах противника и его расположении другими средствами не удалось. Пожарский, как командир соединения, ближе всех находившегося к противнику, действовал как опытный военачальник небольшого отряда, который идет в бой, понимая, что своей возможной гибелью он может спасти основные силы армии от внезапного и мощного удара врага. Если бы Пожарский не сделал этого, неожиданное нападение неприятеля могло привести к полной катастрофе — гибели всей армии Трубецкого, внезапно атакованной и окруженной под Конотопом.

Обвинять Пожарского в легкомыслии также нелепо, как утверждать, что под началом князя было якобы тридцатитысячное конное войско. Его задачей была разведка боем, что он и сделал, пожертвовав собой и своими воинами ради спасения всего войска.

Полковник Василий Дворецкий, оставивший после себя «Летописец», сообщает о значительном удалении конного авангарда от основных русских сил, отмечая, что князья Пожарский и Львов: «далеко в поле комонником вышли от табору»[131].

Даже австрийский посол А. Мейерберг, бывший в России два года спустя, отметил лишь поражение русского авангарда: «в 1659 году пал, в передовом полку, в сражении с польским, казацким и татарским войском князь Семен Романович Пожарский»[132].

Летопись Величко содержит рассказ о пленных казаках, взятых Пожарским в ходе погони, которые якобы предупреждали его о многочисленности неприятеля. Они «остерегали его, чтобы он не гнался далее за Выговским; праведно сказали, что еще впереди многие есть войска от Выговского нарочно оставленные, козацкие и ордынские с ханом, калгою и нурадином султанами, а также с Ширин-беем и Дзяман-Сайдаком великими мурзами; однако он, князь Пожарский, правдивый распрос пленников уничтожил и не поверил; будучи распаленный Марсовой охотой, о перемене фортуны своей не мыслил, и перед всеми военачальниками своими, против сказки козацкой, сказал полные излишней думы и высокого о себе мнения, слова такие: «Давай, ханишку, давай калгу и нурадина, давай Дзяман-Сайдака и Ширин-бея, всех их с войском их… вырубим и выпленим!» А сказав это, тотчас выступил снова, и крепко стал на Выговского налягать»[133].

Однако, согласно показаниям непосредственного участника боя С. Черкеса, Пожарский и Львов сражались не с казаками. Напомним, воеводы, «переправу перешед, на татар[134] и на немец ударили смело». Никаких казаков в «подъезде» неприятеля не было. Роль «приманки» выполняли крымские татары Адиль-Гирея и «немцы», то есть, драгуны-наемники из гетманского войска. Выбор наемников на роль «дичи», на которую должен броситься «охотник», — объяснить достаточно просто. Выговский не доверял своим казакам, многие из которых были не прочь перейти на сторону Москвы. Посылать их в качестве «приманки» было слишком рискованно. Неизбежно взятые в плен в ходе преследования «языки» могли рассказать воеводам о засаде. Красивая сказка Величко о казаках, взятых Пожарским в ходе погони, предупреждавших его о засаде и о многочисленном неприятеле, также как высокомерный и пренебрежительный ответ князя на это предупреждение, скорее всего, сочинены самим летописцем. Напомним, Величко не был свидетелем данного события и писал свою историю, добавляя вымышленные эпизоды, вымышленных лиц и вымышленные речи спустя шестьдесят лет после сражения.

Удивительно то, что рассказ Величко о мотивах и действиях Пожарского многими историками воспринимается как непреложная истина, не вызывающая сомнений и не требующая доказательств. Отсюда делаются далеко идущие выводы о якобы легкомыслии князя как военачальника, о полной его виновности в гибели тысяч русских воинов. В частности, известный популист А.М. Буровский, между делом сообщая о 20-ти тысячах убитых под Конотопом русских (!), пишет, что: «глупая спесь, фанфаронство, неосторожность… качества князя, сделанного воеводой вовсе не за личные заслуги, а «по месту», привели к гибели всю армию Московии!»[135]. Цитату из опуса названного автора не стоило бы даже приводить, если бы мнение этого «специалиста» было единичным. Не обращаясь к первоисточникам, повторяя давно заученные штампы, они, эти «знатоки», дают нелепые комментарии, судят исторических лиц по тем обрывкам исторических знаний, которые остались у них из школьной программы.

Сообщение автора «Новгородского хронографа» заслуживает большего доверия, чем недостоверный рассказ из казацкой летописи Величко, хотя бы потому, что летопись создана полвека спустя после описываемых событий.

Пожарский и Львов, преследуя бегущих татар и немцев-драгун, двигались на юго-восток в направлении села и урочища Пустая Торговиця, удалившись от Сосновской переправы примерно на 7 км, когда из леса выступила многотысячная крымско-татарская орда. Судя по тому, что сначала русские увидели ордынцев у себя в тылу, первым из укрытия вышло правое крыло ханского войска. Пожарский стал разворачивать своих всадников против врага. В то же время из лесного урочища выступили основные силы хана, атаковав князя с фланга. Выпустив тысячи стрел, татары с саблями ринулись на русских. Небольшое расстояние между двумя конными массами сокращалось стремительно.

Согласно данным П. Кроля, которые он приводит без ссылки на источник, один рейтарский полк «сумел повернуть фронт и дать залп из карабинов прямо в упор по атакующей татарской коннице. Однако это не смогло остановить ордынцев, и после короткого боя полк был истреблен». Скорее всего, первым удар ханского войска принял на себя рейтарский полк Фанстробеля, погибший почти в полном составе (убиты либо пленены все начальные люди: полковник, подполковник, майор, 8 ротмистров, 1 капитан, 12 поручиков и прапорщиков)[136]. Есаул Черкес рассказал позднее, что «на них де пришли сзади хан со всеми татары и черкасы, откуда их не чаяли и с которой стороны их не опасались, потому что на той стороне, откуда они зашли, переправа большая — болото великое в длину того болота сколко верст, и про то сказать не ведают, а поперек на версту; тем де и подманило»[137].

В те времена поле битвы с востока действительно было ограничено большим протяженным Торговицким болотом, находившимся между позднее возникшими селами Гирявка (сейчас — Шевченково) и Куриловка (Жовтневое). Однако, данное сообщение требует уточнения. Как следует из всех названых источников, в урочище Пустая Торговиця стояла только крымско-татарская орда во главе с ханом. Казаков там не было. Следовательно, под атаковавшими русских «черкасами», если конечно они были, можно понимать лишь отряд из драгун-наемников, которых ранее преследовал Пожарский. Убегавшие от погони татары Адиль-Гирея и драгуны развернулись, и также напали на русских. Тем не менее, в силу малочисленности наемников, их роль в этом бою была незначительной. Татары, имея не менее чем пятикратное превосходство в людях, не нуждались в чьей бы то ни было помощи для того, чтобы своими силами истребить «подъезд» Пожарского.

Немногочисленные русские драгуны, спешивающиеся в бою с коней и действующие как пехота, не могли оказать нужной поддержки рейтарам. Шотландец П. Гордон, кратко описывая сражение в своем дневнике, вообще не упоминает казаков-черкас. Предположительно со слов участников боя, он записал, что князь Пожарский «преследовал татар через гать или болото. Хан, незаметно стоявший с войском в долине, вдруг вырвался оттуда тремя огромными, как тучи, массами»[138].

«Новгородский хронограф» так рассказывает об этой фазе битвы: «Той же бусорман злочестивый бысть близ неподалеку поприщ за 5 и уведе о сем, и пусти многая полки, и по них и сам идяще. И сразишася меж себя, и бысть бой велий с полудни и до вечера. Той же князь Семен Пожарский многих варвар посекаше и храбрство свое велие простираше. И прииде же день над вечер, окаянний же варвари бусормени подстрелиша под князем коня, и не успе на другово всести. Тии же татарове нападоша множество и ухватиша его, и поведоша пред нечестиваго царя хана»[139].

В результате обходных маневров крымцев, конный отряд князя Пожарского (не более 6 тыс. воинов), попал в кольцо, окруженный всей крымско-татарской ордой (не менее 30 тыс. чел.). Бой происходил в поле, там, «где стоял крымской хан с татары».

Здесь следует пояснить, что накануне сражения наиболее вероятным местом ставки хана мог быть Торговицкий городок («Пустая Торговица») — древнее укрепление с валом и рвом, расположенное возле болота и хорошо известное ордынцам. Остатки данного городка сохранились до нашего времени. Затем, уже в ходе боя, Мухаммед-Гирей смог разместить свою ставку на господствующей над полем битвы высоте. Это следует из сообщения Наимы Челеби, который записал, что во время битвы «Хан с несколькими храбрыми воинами с возвышенного места обозревал театр действия и молился о победе»[140]. Этим «возвышенным местом» предположительно является курган близ урочища Сарановка (высота 143,1), с которого отлично просматривается все поле боя до высохшего русла речки Куколки. Других, таких же удобных для обозрения местности холмов, на поле битвы нет.

Пожарский и его воины, прорываясь из окружения, до последней возможности яростно рубились с врагами. Ожесточенная и кровавая схватка в окрестностях нынешнего урочища Сарановка не могла быть долгой из-за большого численного превосходства ордынцев — турецкий автор записал, что «едва час продолжался бой», чего нельзя исключать в силу быстротечности кавалерийской схватки. К тому же сражение происходило в открытом поле, где не было естественных рубежей, пригодных для длительной обороны от наседающего противника.

О ближнем упорном характере битвы свидетельствуют ранения русских воинов, которым удалось вырваться из окружения и добраться до своего лагеря. Огнестрельных ран очень мало, в большинстве случаев это раны от стрел и от ударов сабель. Иностранные авторы XVII века (Я. Маржерет, Г. Боплан, Р. Монтекукколи) называют саблю типичным оружием крымских татар наряду с саадаком.

По образному выражению Наимы Челеби, татарские «смертоносные стрелы брызгали как дождь на стан неприятельский». Так, например, согласно сохранившимся архивным документам, бывшие в бою дворяне: Борис Семенов сын Толстой «по правой щеке и по носу посечен саблею, да по правой руке ниже локтя пострелен из лука»; Андрей Денисов сын Фефилатьев ранен «из лука в правую ногу»; Борис Михайлов сын Бибиков ранен «саблею по голове, да у правой руки середний перст пересечен»; Михайло Степанов сын Голенищев Кутузов «сечен саблею по обеим щекам, да по левому плечу, и по левой руке»; Дементий Кондратьев сын Можаров «ранен из лука в правую руку ниже локтя»; Григорей Артемьев сын Мясоедов — «из лука в правую ногу насквозь»; Михайло Семенов сын Щербачев — «посечен по голове саблею да у левой руки большой перст отсечен»; Степан Иванов сын Плещеев — «в дву местах левое плечо сечено саблею; Лев Романов сын Житов ранен «из лука в спину да сечен саблею по правой руке»; Иван Ондреев сын Зыбин — «по голове посечен саблею да по правому виску от глаза и до уха пострелен из лука»; Иван Микифоров сын Сеченов ранен «из пищали в левую ногу пониже колена и из лука»; Кирила Пахомов сын Повалишин «застрелен из лука в правую ногу выше колена»; Иван Борисов сын Кошелев «застрелен из лука ниже правого плеча в спину»; Михайло Тимофеев сын Владыкин ранен «из лука в правую руку»; Степан Савин сын Сумароков «сечен саблею по голове… да по правому плечу»[141].

Несмотря на серьезные боевые ранения, и названным лицам, и многим другим воинам удалось добраться до русского обоза, что вызывает сомнение в справедливости образных слов Величко о спасении только тех, кто имел «крылатых коней». Другим повезло меньше, и они снова и снова отражали атаки крымских татар и ногайцев. Ожесточенный ближний бой продолжался только холодным оружием, времени на перезарядку карабинов и пистолетов у дворян и рейтар просто не было.

Успел ли Пожарский отдать приказ о прорыве из кольца окружения, или нет — не известно. Вероятно часть русских попыталась пробиться к речке Куколке. Они были прижаты к болотистому берегу, севернее урочища Сарановка. Легкая крымская конница отрезала пути к отступлению. В топких местах татары могли расстреливать противника из луков, не приближаясь к заболоченной пойме речки. Знатным дворянам в зерцалах и панцирях, а также рейтарам в латах, было намного труднее, чем легковооруженным воинам, преодолеть болотистую Куколку. Как отметил Гордон, хан «будучи слишком проворен для русских, окружил и одолел их, так, что спаслись немногие»[142].

Решающим фактором поражения Пожарского явилось не столько воинское искусство крымцев и ногайцев, сколько их многократное численное превосходство.

Дополнить картину боя можно сообщением Беспалого. По его словам, «неприятели безвестно подъезд (конный отряд — И.Б.) Вашего царского пресветлого Величества, со всех сторон обступивши, побили, мало насилу кто ушел»[143]. Как записал позднее Величко: «как мощный с пустыни вихрь или сильная с темного облака туча», неожиданно выступили из засады многочисленные враги, и «неудержимым стремлением ударили на православных христиан, и, не дав им опомниться, тотчас всех вконец разгромили, а поле тамошнее трупами человеческими устлали, и речку Сосновку оными заполонили[144].

Гетман Беспалый позднее сообщал царю о гибели своих казаков. Он написал, что посылал верных Государю «полковников двух Григорья Иванова и Михайла Козловского с Войском Запорожским с двумя тысячми людей; и на том, Государь, бою при князь Семене Петровиче Львове и князе Семене Романовиче Пожарском всех смертно побито, насилу, Государь, через войска Выговского и татарские несколько десятков человек пробилися в войско до табору»[145]. Вполне возможно, что число погибших в битве украинских казаков Беспалого было меньшим. Не все выжившие казаки вернулись к войску Трубецкого. Как свидетельствуют документы, часть их просто рассеялась. Возможно некоторые воины, вырвавшиеся из кольца, были перехвачены мятежниками Выговского, подошедшими к Сосновке уже после разгрома Пожарского.

Однако о том, что именно крымские татары, а не казаки Выговского разгромили отряд Пожарского, свидетельствуют многие документы. Все те «начальные люди», которые попали в плен, были захвачены татарами. После боя гетман униженно выпрашивал у хана захваченных русских воевод, ибо хвалиться ему было нечем. По свидетельству очевидца, «а которых де воевод на бою поймали татары, и гетман де у татар тех воевод выпрашивал, и татары де ему не выдали»[146]. Гетманские казаки не взяли в бою ни одного знатного русского дворянина или старшего офицера. Сам Выговский подтверждал тот факт, что все начальные люди — «полковники, ротмистры, капитаны либо полегли на поле боя, либо пошли в татарскую неволю»[147].

Ни сам Выговский, ни польские участники боя на его стороне, ни словом не упоминают о переходе русской конницей переправы в начале битвы. Они также не сообщают о преследовании их Пожарским. Объяснить это можно только тем, что ни Выговский, ни его казаки не участвовали в окружении и разгроме отряда Пожарского. Казацкие полки и польские хоругви подошли к переправе спустя несколько часов после начала сражения, на втором этапе битвы. В это время конница Пожарского, далеко ушедшая от Сосновки, уже была окружена ордой между Пустой Торговицей и Сарановкой, и не представляла опасности для Выговского.

«Новгородский хронограф» сообщает также о подвиге некого рейтарского полковника (вероятно Вильяма Джонстона, погибшего в битве), который «Отоиде мало с своими райтары и укрепися, и учини с ними, тотары, бой великий по три дни, но невозмогоша его тотарове жива взятии… татарове нападоша крепце на них, овех посекаше, а инех копии избодше, ни един же тех свободися смерти, но вси мечем умроша»[148]. Конечно же, полк Джонстона, попавший в окружение, не мог сражаться «три дни». Он был истреблен в тот же день, вместе с сотнями Пожарского, что вместе с тем не исключает возможности упорного сопротивления его рейтар.

Исходя из анализа всех имеющихся данных, следует согласиться с мнением историка и краеведа XIX века А.М. Лазаревского, определившего окрестности хутора Сарановка[149] (хутор не сохранился до нашего времени, сейчас это окрестности урочища Сарановка), на левом берегу речки Куколки, как главное место боя князя Пожарского. Лазаревский, хорошо знакомый с данной местностью, подтверждал свои слова сообщением о находках оружия и большого количества могил именно у Сарановки. «Главным местом битвы под Конотопом, как полагают, были окрестности хутора Сарановки, по правую сторону почтовой дороги в Полтавскую губернию. На это указывают могилы, разсеянные близ урочища Городище; тут же часто были находимы обломки сабель, кольчуг, ядра и прочее»[150], — писал он в своей работе «Конотопская старина».

В настоящее время в урочище Сарановка можно увидеть большой могильный холм и неизвестно кем и когда поставленный каменный крест. Судя по внешнему виду, холм неоднократно подвергался набегам различных «копателей». Упомянутый крест с изображением распятого Христа и каменная плита, на которой высечены православные символы, находятся в северо-восточной части лесного урочища.

«Новгородский хронограф» в гибели конницы Пожарского прямо обвиняет Трубецкого: «И како бой бысть с царем ханом, и посылаше (Пожарский — И.Б.) весть к боярину князь Алексею Трубецкому с товарищи, и он о сем отказал: «Своею-де волею ехал, тако и промышляй, и я ему помогать не буду»[151].

Если это не выдумка автора хронографа, то возможно имевший место конфликт между воеводами получил отражение в соборном деянии об уничтожении местничества от 12 января 1682 года: «… и от того их (воевод — И.Б.) несогласия многий упадок ратным людям учинился, а именно под Конотопом и под Чудновым, и в иных многих местах»[152].

Разгромом отряда Пожарского битва не закончилась. Узнав о его столкновении с крупными силами противника, конные полки Ромодановского двинулись к нему на помощь, к сосновской переправе. Предупреждая действия русских, туда же подошли основные силы Выговского. Вот как сообщает об этом сам Выговский: «дня 29 июня старого стиля (ошибка Выговского — 28 июня), в праздник Св. Петра и Павла, став около Сосновской переправы, застали там пятнадцать тысяч москвы, что обороняли одну переправу. Другая часть (москвы) стояла наготове»[153].

Участник боя, поляк Т. Карчевский так сообщает о прибытии гетманского войска к Сосновке: «28 июня, согласно старого календаря, идя под Конотоп, чтобы освободить пана Гуляницкого из осады, встретили мы в миле от Конотопа на переправе Москвы пятнадцать тысяч, которых пехота казацкая и драгуны обстреляли у переправы»[154].

На самом деле Ромодановский имел под своим началом немногим более 3 тыс. всадников. Князь привел к переправе только дворян и детей боярских, рейтар и драгун Белгородского полка. Вся его пехота осталась в шанцах под Конотопом, и, соответственно, в происшедшем бою участия не принимала.

Получив сообщение от вырвавшихся из татарского кольца о том, что он уже не в силах помочь Пожарскому, Ромодановский закрыл дорогу Выговскому к Конотопу. Тогда же, вероятно по его приказу, был разрушен деревянный мост через Куколку.

Как сообщает автор анонимной «Рифмованной хроники» 1682 года, «скоро сильная московская конница заступила путь (Выговскому, ставши) в миле, на одной далекой непроходимой переправе»[155].

Трубецкой не мог послать значительных подкреплений на помощь Ромодановскому. Его пехотные полки продолжали блокировать конотопский гарнизон. Под «другой частью (москвы)», стоявшей «наготове», вероятно имеется ввиду конный резерв Трубецкого — рейтарский полк В. Змеева (около 1200 чел.). Рейтары Змеева, судя по имеющимся данным о малых потерях его полка, приняли участие в бою только в конце сражения.

Для поддержки Ромодановского Трубецкой мог также выделить оставшуюся у него часть воеводского полка воеводы А.В. Бутурлина, состоящую из сотен дворян и детей боярских (около 500 чел.). Выделенных сил было явно недостаточно. Они помогли отрядам, оборонявшим сосновскую переправу, но и сами понесли серьезные потери.

Как следует из сведений о численности названных соединений, общее число оборонявших переправу, с учетом возможно подошедших подкреплений, не превышало 5 тыс. человек.

Выговский имел трехкратное численное превосходство в людях, но это ему не помогло. Ромодановский спешил свою конницу. Укрепившись на правом берегу Куколки в окрестностях села Шаповаловка, он принял на себя удар значительно превосходящих сил неприятеля. Деревья и кустарники по правому берегу Куколки служили естественным укрытием для обороняющихся. Небольшая речушка стала для Выговского серьезным препятствием не столько из-за своей ширины, сколько из-за болотистого и очень топкого берега.

Упорный бой за переправу продолжался до позднего вечера. Все атаки врага были отражены. Казаки Выговского, наемники и поляки снова и снова безуспешно пытались форсировать Куколку. «Рифмованная хроника» говорит о том, что гетман даже «зарылся в землю» — «засел в шанцах с драгунами и пушками». Казаки Выговского сражались неохотно, прежде всего, из-за низкого боевого духа и нежелания воевать с русскими. Ненадежность казаков вынуждали изменника не рисковать. Большие потери могли вызвать недовольство и бунт против гетмана. «Татары и казаки стремились перейти (реку), но не могли (найти надлежащего места переправы)» и поэтому долго не добивались успеха[156], — сообщает «Рифмованная хроника». Там же сказано, что «казаки Выговского с пушками мало атаковали, поскольку из-за сильного отпора Москвы не хотели подвергаться опасности».

Автор хроники, вероятно сам участвовавший в битве, рассказывает о попытках казаков и наемников соорудить искусственную переправу. В частности, он сообщает, что выговцы «стали кидать (в речку) разные плоты, помосты, хворост… траву, сено, камыш, куски и обрывки ткани»[157]. Польский историк В. Коховский, а за ним Н. Костомаров, неверно истолковали эти действия, решив, что выговцы хотели соорудить «плотину» с целью запрудить реку (у Коховского — Десну) и отрезать от переправы конницу Пожарского. На самом деле это была попытка построить своеобразный «мост» и захватить противоположный берег Куколки, где укрепились русские. Подобные ухищрения мало помогали Выговскому.

Лишь к вечеру драгуны Лончинского (из польского отряда А. Потоцкого) и наемники Выговского, наконец-то, с боем, сумели взять переправу. Автор «Авиз из табора» Выговского записал следующее: «над переправою была стычка с московитами. Их отбили от переправы пан капитан Закржевский с полком его милости пана Лончинского, коронного полковника, с его милостью паном Яном Косаковским, наемным капитаном с литовского войска»[158].

Таким образом, вернувшиеся из-под Сарановки драгуны-наемники успели отличиться и здесь. Напротив, об успехах украинских казаков при взятии переправы в документах ничего не сказано. Даже сам Выговский, рассказывая об этом бое в своей реляции, признавал, что не казаки добились успеха при форсировании речки, а «драгуны выбили (русских — И.Б.) с переправы»[159].

Однако решающими факторами поражения русских под Шаповаловкой стали два обстоятельства: выход противника на тылы позиции Ромодановского со стороны деревни Поповка и обходной маневр крымско-татарской орды со стороны Торговицы через Сарановку[160].

«Статейный список» князя Трубецкого сообщает только об обходе казаками и татарами правого крыла русского войска: «И был бой до вечерень, а о вечернях татаровя многие люди и черкасы обошли государевых ратных людей Спорным Гребенем и от деревни Поповки, и учали побивать и в полон имать, и в обозы вбили»[161]. Несмотря на то, что в данном документе говорится только об одном обходе казаками и татарами позиции Ромодановского под Поповкой, несомненно то, что основные силы орды переправились в другом месте — под Сарановкой, ударив по левому крылу русских.

Переправа под Поповкой была хорошо известна Трубецкому, поэтому можно согласиться с мнением А.Г. Бульвинского о том, что русские не знали о наличии другой переправы через Куколку, непосредственно через Торговицкое болото, иначе трудно объяснить, почему там не было даже сторожевого охранения.

«Рифмованная хроника» как раз сообщает об этой «тайной переправе»: один изменник-казак из полков Беспалого «перебежав от заднепрян к Выговскому… за помилование для себя показал тайную переправу в болоте, в миле оттуда, про которую Москва не знала»[162]. Летопись Грабянки также упоминает о некоем «проводыре», который показал обходной путь.

Воспользовавшись неизвестной ранее дорогой через болото, «хан неожиданно переправился там с ордами и частью подошедшей к нему казацкой конницы»[163]. Анализируя имеющиеся данные можно сделать вывод о том, что этот путь пролегал в окрестностях нынешнего урочища Сарановка, и Трубецкой не знал о нем.

Хан закончил переправу ближе к вечеру, примерно в то же время, когда казаки-выговцы атаковали правое крыло Ромодановского от Поповки. Пройдя по северному берегу речки, татары вышли на тылы левого крыла русских, оборонявших переправу и, действительно, ударили со стороны «боярского обозу» (т. е. от лагеря Трубецкого), как сказано в показаниях С. Черкеса[164].

Поляк Т. Карчевский сообщал, что «немалая часть войска уже было переправилась через ту переправу, на которой находились лишь войска московские, а хан обошел на другой переправе в тыл оным (русским — И.Б.). Как скоро хан им в тыл прошел, то тотчас конфузил стала между ними»[165]. «Татаровя де в то время, зашед с обе стороны, на государевых ратных людей ударили и государевых ратных людей полки и сотни смешали»[166], — говорили после боя, бывшие в плену у Выговского донские казаки Е. Попов и Е. Панов. Как отметил автор «Авиз из табора», «на правом крыле и на левом переправилась орда и охватила тыл этой переправы у московитов, которые ее обороняли. Имея свободный путь от Конотопа, войско ударило считай в глаза московитам»[167].

Выговский позднее писал, что: «Орда же, напав с тыла, так их смешала, что почти не осталось порядка, они стали убегать, а мы на их плечах гнали их полторы мили аж до Конотопа, устелив поля многими трупами; и мало кто из них убежал до (московских) таборов, как подтвердили нам взятые языки»[168].

Из сообщений участников боя видно, что отдельный татарский отряд был с казаками Выговского и под Поповкой, когда совершался обход правого крыла русских.

Следует также сказать несколько слов о роли в сражении У майского полковника Михаила Ханенко. Согласно документу о его нобилитации в Варшаве 13 июля 1661 года, он, единственный из казацкой старшины, был награжден королем за Конотопскую битву. В нобилитации, без каких-либо пояснений, сказано, что Ханенко с полком «сломил большие силы неприятеля»[169]. Учитывая то обстоятельство, что Выговский ни одним словом не упоминает заслуг этого полковника при взятии сосновской переправы, можно предположить, что роль Ханенко в победе была сильно преувеличена при награждении последнего два года спустя. Успешные действия его полка, если они были, можно отнести лишь к тому моменту, когда исход битвы уже был решен татарами. Сам Выговский не пишет ни о каком «прорыве» казаками боевых порядков противника, заявляя о том, что переправой овладели драгуны, а уже потом казацкая конница «переправилась и задержала их стычками. Орда же, напав с тыла, так их смешала, что почти не осталось порядка»[170].

Карчевский, как было сказано выше, также сообщает о решающих действиях орды: «Так скоро хан им в тыл прошел, что тотчас конфузия стала между ними». Из названных источников следует то, что, даже отступив от переправы, полки Ромодановского сохранили порядок и продолжали бой. Исход сражения был решен не неким «прорывом» Ханенко, даже если он был, а ударом орды в тыл русских.

Не исключено также то, что именно Ханенко командовал левым крылом выговцев во время обхода русской позиции со стороны Поповки. Там могли стоять лишь сторожевые сотни Трубецкого, но никаких «больших сил» на переправе под Поповкой не было.

Несмотря на бегство части бойцов, Ромодановский не только отступил в свой табор, но и смог сохранить основные силы своего полка. Прикрывая отход и отчаянно сражаясь с врагами, в плен попал третий воевода Белгородского полка Лев Ляпунов (сын известного предводителя Первого ополчения 1611 года — Прокопия Ляпунова). Ляпунова также пленили татары. В дальнейшем он разделил участь русских пленных, казненных по приказу хана утром следующего дня.

Рассказывая о своей победе и любой ценой пытаясь преувеличить успех, Выговский не брезговал даже слухами. Сообщая о судьбе Ромодановского, он писал А. Потоцкому, что про князя «по разному говорят: одни говорят, что погиб на поле боя, порубленный, другие говорят, что его ногайская орда (в надежде) на большой выкуп, который он обещал дать, спрятала у себя и не выдает под разными предлогами и самому хану. Но сдается очевидным, что и Ромодановский не убежал. Про это свидетельствует и то, что после той виктории над неприятелем, сразу после захода солнца его (Ромодановского) табор, что до нашего приходу стоял, до табора Трубецкого двинулся и с ним соединился, через это, знать, что утратив вождя, не имел мужества обороняться»[171].

Слухи о пленении Ромодановского получили распространение. По словам писаря С. Межецкого из Почепа, он слышал от «немчина», участника битвы на стороне Выговского, что «с полком де окольничего князь Григорья Григорьевича Ромодановского сбили и самого его в полон взяли татары…»[172].

В действительности же Ромодановский, как и другие воеводы (Куракин и Бутурлин), получил приказ главнокомандующего — князя Трубецкого, об отводе своих сил к главному лагерю. Он выполнил приказ, соединив свой табор с табором Трубецкого.

«И того же дни боярин и воеводы князь Алексей Никитич Трубецкой товарыщу своему столнику и воеводе князю Федору Куракину с товарыщи с их полки велел идти к себе в обоз, и из шанец от города велел всем пешим люд ем отступить в обоз же»[173]. Ромодановский подчинялся Куракину. Приказ об отходе в Подлипное касался и его.

Когда, на следующий день, Выговский и хан двинулись к Конотопу, Трубецкой, Куракин и Ромодановский уже соединили свои полки в одном лагере. Корчевский относит это событие к вечеру 28 июня, отметив, что: «Того ж дня тотчас со всем табором и ханом подступил его милость пан гетман под Конотоп, где уже москва, что стояла в трех окопах, до одного (шанца) сомкнулась…»[174].

В заключении следует сказать о потерях русскими артиллерии под Конотопом. В шанцах под городом были оставлены одна тяжелая мортира и несколько полевых пушек, которые Трубецкой не смог вывезти при отступлении от города. Неизвестный автор «Авиз из табора» Выговского записал, что когда казаки и татары пришли к Конотопу «московиты из трех таборов сделали один, окопавшись, но покинули в своих окопах свою очень мощную мортиру и иные пушки, которые на земле лежали, тоже большие. Оставили также ядер 600 и 100 гранат…»[175]. Сам Выговский сообщает, что Гуляницкий совершил вылазку из Конотопа, захватив «три мортиры, среди которых одна страшно большая, четыре пушки, а также двенадцать возов с ядрами и провиантом»[176].

Непосредственным наиболее тяжелым следствием поражения Трубецкого явилось разорение татарами пограничных русских уездов. Однако русская армия не была разгромлена. Понеся серьезные потери в коннице, Трубецкой принял решение об отступлении от Конотопа к Путивлю. При этом он располагал значительными силами для продолжения борьбы.