Коко Шанель. Я сама — мода

Глава первая

Привычным движением Габриэль одну за другой вытаскивала булавки из игольницы на запястье, драпируя складками плотную хлопковую ткань. Окинув критическим взглядом свою работу, она вытащила одну булавку, сжала ее губами, вместе с дымящейся сигаретой, и закрепила складку по-другому. Она всегда использовала миткаль в начале работы и лишь позднее выбирала подходящую ткань для каждой конкретной вещи. Хорошо скроенный миткаль — вот в чем крылся секрет ее идеальных силуэтов. И в драпировке, идущей от линии спины. Габриэль была убеждена — все движение идет от спины, поэтому именно там требовался крой настолько свободный, насколько это возможно.

На секунду все поплыло у нее перед глазами, ноги подкосились от усталости. Уже несколько часов подряд она безуспешно пыталась создать вечернее платье. Надо сделать перерыв. Ее модель проявляла чудеса терпения и, очевидно, легко могла бы позировать художнику, однако Габриэль боялась, что сама вот-вот окончательно перестанет соображать. Позволить себе такую слабость в своем ателье недопустимо. Поэтому, стиснув зубы, она отогнала мысли об отдыхе и натянула свернутую в подобие рукава ткань на руку молодой женщины, которая была выше Габриэль минимум на голову.

Русские девушки почти все были гораздо выше нее, при этом на удивление стройные и грациозные. Та, что сейчас стояла перед Габриэль, утверждала, что она принцесса. Вполне возможно, так и было — а может быть, она была лишь графиней или баронессой. Габриэль уже знала, что не все титулы, используемые в Париже, соответствовали тем, что были в ходу в царском Петербурге. Но прошлое положение моделей при дворе мало ее интересовало — главное, чтобы нанятые ею ходячие манекены хорошо выполняли свою работу и что-то собой представляли. Присутствие на военных парадах и продолжительных придворных церемониях приучило этих дам подолгу стоять неподвижно. А потому эта молодая женщина, равно как и другие нанятые русские девушки, была для Габриэль идеальным вариантом. Коко Шанель создавала свои коллекции на манекенах или на живых женщинах, отнюдь не за рабочим столом. Только так, говорила Коко, можно добиться совершенной гармонии между вещью и ее обладательницей.

— Ай! — вскрикнула модель.

— Простите, — пробормотала Габриэль, не поднимая головы.

Линия плеча получилась неровной — глазомер ее подвел. Все, нужно сделать перерыв. Впереди еще куча дел, она не успела и половины намеченного на сегодня. Еще только полдень, а она чувствовала себя такой усталой, будто проработала весь день.

— Ай!

От неожиданности сигарета выпала у Габриэль изо рта и прожгла очередную маленькую дырку в паркете. На этот раз она уколола булавкой собственный палец.

— Давайте сделаем небольшой перерыв, — со вздохом сказала она. — Вы можете пока отдохнуть, Елена.

Краем глаза Габриэль заметила, как женщина выдохнула, расслабив плечи. Прямо как солдат по команде «Вольно!», пронеслось у нее в голове. Забавно, что эти русские дворянки бежали из России, спасаясь от пролетариата, а в итоге здесь, в Париже, вынуждены подчиняться командам дочери уличного торговца. «Мы живем в безумном мире», — подумала Габриэль, поднимая с пола упавшую сигарету и прикуривая новую.

Чтобы дать отдых усталым глазам, она подошла к окну. Стоял пасмурный февральский день, и улица Камбон сейчас совершенно не радовала взгляд. Моросящий дождь, столь типичный для Парижа, временами превращался в ливень такой силы, что вода проникала в швы оконных рам.

Габриэль решила, несмотря на погоду, все же прогуляться попозже в книжный магазин Огюста Блэзо, чтобы запастись книгами для еще одного вечера без Стравинского. Какое счастье, что можно снова спокойно читать по вечерам! Габриэль не знала, что будет, когда он вернется из Испании. На его телеграммы и телефонные звонки с бесконечными просьбами и требованиями немедленно приехать в Мадрид она неизменно отвечала одно и то же: «Пока не могу. Пожалуйста, потерпи еще немного, у меня срочная работа…» Прекрасно зная, что не собирается выполнять свое обещание — ни сейчас, ни потом.

Вдруг что-то отвлекло Габриэль от ее раздумий. Со стороны лестницы донесся отчетливый звук мужских шагов. Все еще стоя у окна, она удивленно оглянулась. Портнихи, манекенщицы и закройщицы, обычно деловито снующие туда-сюда как пчелы в улье, все как по команде замерли, глядя на неожиданного гостя. Русские аристократки склонились в таком глубоком реверансе, что, казалось, вот-вот коснутся лбом пола. Модель, на которой Габриель только что драпировала платье, умудрилась изогнуться в изящнейшем поклоне, невзирая на воткнутые булавки. Повинуясь общему почтительному тону, остальные сотрудницы тоже сделали учтивый книксен перед вошедшим мужчиной.

Дым от сигареты жег ей глаза, Габриэль несколько раз моргнула, не веря своим глазам. Может, ей это снится?

Она уже и забыла, какое потрясающее впечатление он производил на окружающих. Высокий, красивый, мужественный. Он на мгновение задержался в дверях, улыбнулся и едва уловимым, но галантным жестом попросил девушек подняться.

— Прошу вас, не стоит, — добавил он и широкими шагами пересек комнату по направлению к Габриэль.

Остановившись перед ней, он поклонился так низко, будто это она была царица, а не он наследник престола, пусть и не существующей уже империи.

— Bonjour[20], — произнес он просто.

Ее колени дрожали, сердце бешено колотилось. Габриэль не ожидала, что его возвращение в ее жизнь вызовет в ней такую бурю чувств. Как ураган над сибирской тайгой. Усилием воли ей удалось взять себя в руки — если бы не десятки глаз, устремленных на них, она не раздумывая бросилась бы в его объятия.

— Bonjour, месье, — ответила она.

— Прошу прощения, мадемуазель Шанель, его высочество не хотели ждать, и я решила…

За спиной Дмитрия показалась запыхавшаяся дама-администратор, еще одна обедневшая русская принцесса. На ее щеках, обычно отличавшихся благородной бледностью, от волнения горели красные пятна. Габриэль никогда не видела свою служащую такой взволнованной, даже когда в ателье приходила на примерку какая-нибудь маркиза. Клиентками модного дома Шанель были в том числе дамы из круга французской знати.

Пепел ее сигареты упал на пол. Оглядываясь в поисках пепельницы, она сказала гостю:

— Пройдемте ко мне в кабинет.

Проходя мимо служащей, она бросила на нее неодобрительный взгляд. Великого князя Дмитрия Павловича Романова было неприлично просить подождать внизу.

Поднимаясь вслед за ней по лестнице, он сказал:

— Я обещал вам, что мы еще увидимся, — и вот я приехал.

— Вижу, — улыбнулась Габриэль. — Я не сомневалась, что вы сдержите слово. Хотя, честно говоря, не рассчитывала, что вы нагрянете ко мне в ателье так внезапно.

— Неужели вы не простите меня за то, что я не мог ждать больше ни секунды? — с шутливым возмущением и радостным блеском в глазах произнес он. — Я первым делом примчался сюда. Мы приехали в Париж только что.

— Мы?

Ее сердце упало. Может, он уже успел с кем-нибудь обвенчаться где-нибудь между Венецией, Данией, Лондоном и Парижем? И явился, чтобы сообщить ей эту новость?

— Да, я и мой слуга Петр.

— А… ну да… конечно. — Краска залила ее лицо, а колени задрожали еще сильнее. Боже мой, она ведет себя как полная дура! Надо взять себя в руки. Она открыла дверь кабинета, пригласила Дмитрия войти и учтивым тоном спросила: — Что вам предложить? Чашку кофе? Или, может, бокал шампанского?

Он отказался, покачав головой и, даже не присев в кресло, сразу перешел к делу.

— У меня есть пятнадцать тысяч франков. Как вы считаете, этого хватит, чтобы сорвать банк в Монте-Карло?

Вот это мужчина! Решительный и свободный, мужчина, который ни в чем не нуждается, а главное — ничего не требует. Меньше всего Габриэль хотелось сравнивать Дмитрия Романова с Игорем Стравинским, но в голове невольно родилась мысль, что у первого явное преимущество.

— Я готова поставить еще пятнадцать, — ответила она, с улыбкой подняв руки в знак капитуляции. — Итого у нас будет тридцать тысяч — думаю, хватит, чтобы весело провести вечер.

Он посмотрел ей в глаза — и они от души рассмеялись. Как будто в эту секунду невидимая рука сняла тяготевшее над ними старое проклятие.

— Когда мы сможем выехать? — спросил он с обезоруживающей прямотой.

— Скоро. Но мне нужно кое-что доделать…

— Ах да, в ателье… Да, разумеется. — Несмотря на вежливый тон, было слышно, что он разочарован. — Я был так рад вас увидеть, что забыл о самом главном. Я привез вам подарок. — С этими словами он достал из кармана листок дешевой бумаги и протянул ей. — Может быть, это поможет ускорить наш отъезд.

Габриэль с удивлением развернула листок. Незнакомый адрес в Ла-Бокке где-то на окраине Канн. Пожав плечами, она взглянула на Дмитрия.

— Что это?

Он улыбался как школьник после удачной проделки.

— Это адрес Эрнеста Бо. Парфюмера русского императорского двора. Он производил «Буке де Катрин».

Габриэль судорожно глотнула.

— Но я думала… Я думала, формула духов погибла в России вместе с ее создателем!

— Бо служил в Белой армии, ему удалось бежать из Мурманска, и сейчас он работает в «Шири». Мне сказали, что фабрика у них в Грассе, но лаборатории находятся в Каннах. Так что, если хотите встретиться с Бо, достаточно лишь отправиться вместе со мной на юг Франции.

Его беспечность была так притягательна. Именно то, что ей сейчас нужно, после выматывающих недель с предыдущим русским возлюбленным. Кроме того, Дмитрий, в отличие от Стравинского, был свободен, и это превращало их совместную поездку на Ривьеру в настоящий праздник. Тут даже не требовалось особого повода. Однако Габриэль хорошо понимала всю ценность подарка, который он ей преподнес. И не только потому, что рассчитывала найти в старой формуле Эрнеста Бо ключ к своей собственной туалетной воде, — сама мысль о том, что Дмитрий приложил столько усилий, чтобы ее порадовать, наполняла ее сердце счастьем.

Она коснулась его руки с благодарностью и нежно-стью.

— Тогда давайте не будем терять время. Я прямо сейчас начну готовиться к отъезду. — Она помедлила, задумавшись, а через минуту уже начала излагать ему свои соображения: — Нам нужен автомобиль. Я хотела бы в этот раз обойтись без своего шофера… — Но тут, вздрогнув от неожиданной мысли, спросила: — А вы вообще водите машину?

— Рад вам служить, мадемуазель, — ответил он с галантным поклоном. — Я езжу верхом, умею управлять экипажем и автомобилем.

— Замечательно. Ну что ж, тогда нужно пойти и купить подходящую машину.

— Сейчас? — осведомился он, удивленно приподняв бровь.

— Ладно, давайте сделаем это после обеда. Подождите здесь, я распоряжусь, чтобы вам подали кофе. Или то, что вы захотите. А я пока быстро завершу кое-какие дела.

Габриэль вспомнила о платье, которое хотела закончить сегодня. Теперь работа явно пойдет быстрее. От усталости не осталось и следа, мысли о предстоящем приключении наполнили ее энергией. Ее жизнь словно вдруг озарило солнце.

Она приподнялась на цыпочки и легко поцеловала его в щеку.

— Прошу вас, не уходите. Я скоро вернусь, и мы пойдем на ланч в «Ритц».

Она уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг он схватил ее руку и притянул к себе. Когда его губы приблизились к ее губам, он замер, будто спрашивая ее разрешения. Габриэль почувствовала его дыхание на своей щеке, почувствовала, как он жаждет ее тепла и искренности. Она прижалась к нему, наслаждаясь этой нежностью, тронутая ею до глубины души.

Уже спускаясь по лестнице, она все еще чувствовала на губах этот вкус — вкус радостного предвкушения.

Какое счастье!..

Глава вторая

Нетрудно был предугадать, что очень скоро они станут темой номер один. Дмитрий Павлович Романов был слишком известной фигурой, чтобы, показавшись в свете с Габриэль, не привлечь к себе всеобщее внимание. Сплетницы знали его по светской хронике, американские «долларовые принцессы», жаждавшие стать настоящими принцессами, вились вокруг русских аристократов, как мотыльки вокруг лампы, и даже многие мужчины, услышав это имя, мгновенно понимали, о ком идет речь, потому что Дмитрий благодаря своему участию в убийстве Распутина был окружен загадочным ореолом романтического злодея. Уже после второго их совместного ужина в «Ритце» весь Париж перемывал им кости, чему немало способствовала словоохотливость одной горничной, рассказавшей, что великий князь вошел в номер мадемуазель Шанель после обеда, а покинул его лишь на следующий день утром.

Габриэль игнорировала шушуканье в ресторане отеля, как и любопытные взгляды своих клиенток и служащих. Ей всегда было безразлично, что о ней говорят. Был бы язык, а тема для сплетен найдется. И вот теперь в центре внимания оказался ее роман с Дмитрием Павловичем. Ну и что?

Она спросила его, не боится ли он стать мишенью для сплетен.

— Нет, — ответил он с улыбкой и, встав, нежно обнял ее за плечи.

Они завтракали в ее номере, придвинув сервировочный столик к окну, за которым серело мутное февральское утро.

— Я не знаю женщины, с которой мне было бы приятней показаться в свете, чем мадемуазель Коко Шанель.

Ее сердце сладко защемило. Когда Дмитрий прижался лбом к ее голове, она наконец решилась заговорить на тему, занимавшую ее со вчерашнего дня. С той минуты, когда Мися напомнила ей, что завтра, то есть уже сегодня, должен состояться бал-маскараду графа де Бомона.

— У тебя нет желания принять участие в одном забавном приключении?

— Разумеется. Весьма охотно. — Он поцеловал ее волосы. — О чем идет речь? — спросил он, возвращаясь на свое место.

— О защите моей чести.

— На чем будем драться — на пистолетах или на шпагах?

— Наше оружие — это наше присутствие, — улыбнулась она. — Так говорит Мися.

— Если это говорит твоя подруга, значит, так оно и есть. Но почему она так сказала? — спросил он удивленно, наморщив свой высокий лоб.

— Ах, это долгая история. Все это, пожалуй, немного смешно, и оскорбленной чувствует себя скорее Мися, чем я…

Она задумчиво крошила на тарелке кусочек круассана. Ею вдруг овладели сомнения — стоит ли дразнить светскую элиту? Стоит ли устраивать скандал только потому, что Коко Шанель осталась в глазах высшего общества всего лишь модисткой? Простой женщиной, которая, несмотря на свой всеми признанный талант и свое новаторство в области моды, по-прежнему стояла на иерархической лестнице гораздо ниже таких известных коммерсантов, как Поль Пуаре или Франсуа Коти, не говоря уже о литературных и художественных гениях. А главное — имела ли она моральное право вовлекать в свои личные проблемы Дмитрия? Но тут в голове у нее мелькнула озорная искра, и вся нерешительность и неуверенность мгновенно превратились в упрямое желание любой ценой бросить вызов старым традициям и условностям. И она сначала робко, а затем все уверенней рассказала Дмитрию о том, что Эдит де Бомон заказала ей костюмы для своего ежегодного бала-маскарада.

— Графиня осталась в восторге от моих костюмов. Но этого восторга оказалось недостаточно, чтобы прислать мне приглашение на бал. Мися восприняла этот снобизм как личное оскорбление и решила испортить ей сегодняшний праздник. Для этого она собирает всех наших друзей, всю художественную элиту Парижа.

— Почему ты не сказала, что для тебя так важно попасть на этот бал? — удивленно спросил Дмитрий. — Я бы достал приглашение, и мы с тобой…

— Это очень мило с твоей стороны, но дело не в этом, — ласково перебила она его. — Речь идет о моем положении в обществе, о моей репутации. Я просто подумала, что тебе, возможно, захочется быть рядом, когда мы устроим скандал.

— Но… видишь ли… дело в том, что… — пробормотал Дмитрий, почти трогательный в своем смущении.

Они помолчали. Габриэль видела, что в мыслях он где-то далеко. Гораздо дальше, чем была она, когда только что окинула внутренним взором свое бедное детство, свою юность в стенах монастыря и первые годы в кафешантане, сравнив их со своей сегодняшней шикарной жизнью. С социальной точки зрении <ти две жизни разделила непреодолимая пропасть. Дмитрию такая ситуация была незнакома. Хоть он и жил в изгнании и зависел от других, он все же по-прежнему сохранял свой высокий статус. Вряд ли он может понять ее, решила она. И зачем она только напомнила ему о разнице между ними? Зачем вообще попыталась втянуть его в эту авантюру? Ее охватила досада. Если все это покажется ему неприятным и Мися в его глазах предстанет скандалисткой — кем она, в сущности, и была, — если он осудит ее подругу за эту сомнительную затею и откажется принять участие в так называемом «веселом приключении», ей, пожалуй, придется расстаться с ним. А с ним так хорошо! Как глупо все получилось.

Она молча ждала его ответа. И конца их едва начавшегося романа, апогеем которого должна была стать поездка на Ривьеру.

Он долго смотрел ей в глаза.

— Мне хорошо знакомы чувства отверженных… — произнес он наконец, к ее величайшему удивлению. — Когда Феликс Феликсович Юсупов стал подыскивать единомышленников для убийства старца Распутина, я с самого начала изъявил готовность участвовать в акции. Я, как и он, видел в убийстве Распутина единственный путь к спасению России. Этот человек оказывал роковое влияние на мою тетушку, на царицу, и причинял чудовищный вред моему дорогому отечеству. Царица, разумеется, была вне себя и потребовала для нас смертной казни. Но тогдашний российский закон запрещал арест и привлечение к суду не только членов царской семьи, но и великих князей. Юсупов был сослан в свое родовое имение на юге России, а после отречения царя возвратился в Петроград и даже умудрился каким-то образом вывести с собой в Лондон драгоценности и картины, так что он теперь один из немногих эмигрантов, которые не испытывают финансовых затруднений. Теперь он благоденствует в британской столице и пожинает лавры убийцы Распутина. — Его тон стал жестче, и Габриэль затаила дыхание, уже почувствовав, чем кончится этот монолог. — Со мной дело обстояло иначе. Несмотря на то что я — прямой родственник царя, меня подвергли суду и осудили. Смертной казни я избежал лишь потому, что народ с радостью воспринял весть об убийстве Распутина. Однако казнь казалась мне тогда лучшей участью, чем тюрьма. Между тем царица была непреклонна: со мной обращались как с самым обыкновенным убийцей, хотя я лично не тронул Распутина и пальцем. Я во время акции стоял на карауле. И тем не менее стал козлом отпущения. — По лицу его скользнула горькая улыбка. — Но нет худа без добра: в конце концов меня освободили из-под стражи и, разжаловав, направили служить в Персию. Это и спасло мне жизнь. Красные расстреляли моего отца и сводного брата, мне же удалось бежать в Тегеран. Остальное тебе известно. И вот я здесь и… — Он сделал паузу, судорожно глотнул и прибавил: — …и глубоко благодарен судьбе за то, что встретил тебя.

Она молча кивнула. Обвинительный вердикт в отношении их с Мисей затеи он пока не произнес. Она сжала его протянутую через стол руку.

— Разумеется, я буду сегодня вечером твоим кавалером. Романовы еще никогда не отказывались от дуэли, независимо от того, какое оружие выбрано. У нас, русских, есть такая поговорка: «Риск — благородное дело». Одним словом, Коко, нужен скандал — будет скандал!

«Теперь у сплетников появится еще один повод почесать языки, — мелькнуло у Габриэль в голове. — Скандал неизбежен». Она почувствовала внутри приятный огонь давно забытого чувства счастья.

Длинная вереница автомобилей медленно, со скоростью пешехода, двигалась по рю Пьер Демур в сторону замка Терн. Она протянулась от самой Авеню-де-Терн и заполнила все прилегающие улочки зтого фешенебельного района Семнадцатого округа. Лимузины и кабриолеты тащились друг за другом бампер к бамперу и, достигнув круглого портала средневекового замка, освещенного десятками факелов и свечей, высаживали своих пассажиров — представителей высшего общества и богемы. Тявканье клаксонов, глухой стук захлопывав-мых дверец и гомон голосов заполнили улицу. Смех пока еще звучал естественно, без истерических нот, результата обильных возлияний. Сверху, из открытого окна, неслись лихие джазовые композиции. Когда автомобиль Сертов остановился перед воротами, к нему тотчас же бросились слуги в ливреях, чтобы открыть дверцы.

— Ваше приглашение, пожалуйста! — обратился один из них, галантно шаркнув ножкой, к Хосе, когда они вышли из машины.

— У нас нет приглашения, — сладким голосом ответила Мися нарочито громко, чтобы остальные гости, чередой двигавшиеся ко входу, услышали ее слова.

— Это ведь, кажется, Мися и Хосе Серт? — полушепотом произнес возбужденный женский голос в нескольких метрах от них.

— Здравствуй, Мися! Выпьем потом вместе шампанского? — крикнула другая дама.

— Без приглашения я не могу пропустить вас, мадам.

Молодой человек явно растерялся. Эдит де Бомон, конечно, пыталась обучать своих слуг придворным манерам, но противостоять нахальству жаждущей мести Миси Серт они были не в состоянии.

— Простите, мадам, у меня четкие указания…

— Понимаем, — ответил Хосе. — Мы охотно повеселимся вместе с шоферами на улице.

Пока слуга приходил в себя от изумления, Габриэль вышла из автомобиля, осмотрелась и, поняв, что ее не сразу узнают, почувствовала легкое разочарование. <А может, роль невидимки даже приятней, чем эта утомительная популярность», — подумала она. Однажды она где-то прочитала, что Мися не менее известна в Париже, чем обелиск на площади Согласия. А для запланированного скандала ее популярность очень важна.

Каждый из гостей, кто слышал хотя бы отрывок диалога между Мисей и слугой, невольно повернул голову в их сторону. Раздалось удивленное бормотание. Началась цепная реакция. Едва господа, стоявшие ближе других в ожидании высокой чести услышать личные приветствия графа и графини, зашушукались, как удивление и недоумение распространились по толпе со скоростью лесного пожара. А когда вслед за Габриэль из автомобиля вышел Дмитрий и целеустремленно направился к группе шоферов, стоявшей на краю «сцены», шум голосов резко усилился, напоминая уже тихие раскаты грома перед грозой.

— Вы позволите предложить вам сигарету? — спросил он шофера мадам де Ноай.

Габриэль узнала шофера, потому что его хозяйка покровительствовала Жану Кокто и время от времени возила своего протеже по Парижу в личном автомобиле. Мадам очень удивилась бы, если бы узнала, что Кокто сегодня вечером последовал приглашению Миси, а не Этьена де Бомона.

Угостив сигаретой шофера и его коллегу, Дмитрий с довольной улыбкой прикурил еще одну и протянул ее Габриэль. Затем опять чиркнул спичкой. Глубоко затянувшись дымом, он прошептал ей на ухо:

— Смотри — кажется, все идет по плану.

Мися стояла посреди слуг, как дворянка из романа Бальзака. Красивая, уверенная в себе и непоколебимая. Хосе Серт выступил вперед, чтобы шумно поприветствовать Пабло Пикассо. Тот охотно подыграл ему, и сцена получилась необыкновенно веселой, в стиле комедии Мольера. Дефиле замедлило темп. Большинству гостей было явно интереснее на улице, чем в бальном зале замка. Друзья Габриэль тоже забавлялись от души. Даже Дмитрию импонировала его новая роль. У него был вид мальчика, радующегося возможности сделать что-то запретное.

Габриэль заметила среди гостей несколько старых друзей Боя, с которыми ее связывало лишь шапочное знакомство. Элегантные дамы в сопровождении своих богатых кавалеров тоже узнали ее, хотя Бой старался по возможности оградить ее от общения с этими бонвиванами и их кокотками.

— Они показались мне довольно симпатичными. Почему бы не пригласить их в гости? — спросила Габриэль, когда они гуляли по берегу реки.

Выходя от «Максима», они столкнулись с парой, которая явно обрадовалась встрече больше, чем Бой. Тот после короткого сухого приветствия схватил ее за руку и почти бегом устремился на улицу Рояль. Он молча протащил ее через площадь Согласия и лишь на набережной Сены замедлил шаг.

— Ни за что! — ответил он неожиданно резким тоном.

— Почему?

— Потому что они недостойны тебя.

— Эта женщина гораздо красивее меня, — возразила она.

— Возможно. Но для меня нет никого красивее тебя. А кроме того, тебе не стоит заводить знакомства с кокотками, потому что мы скоро поженимся…

Он так и не женился на ней, а кокоток хозяева сейчас будут приветствовать в замке Терн воздушными поцелуями, в то время как их портнихе доступ туда закрыт. Портнихе, «превосходный вкус» которой недавно удостоился высоких похвал журнала «Вог». Габриэль почувствовала, как к горлу поднимается горечь.

Искоса она наблюдала за Дмитрием. Тот оживленно обсуждал с двумя шоферами преимущества различных марок автомобилей, словно и сам был из их компании. На него то и дело поглядывали самые знатные гости. Великий князь в роли шута. «Сомнений нет, — думала Габриэль, — это ради меня. Он это делает ради меня. Ради маленькой мидинетки, недостойной быть принятой в приличном парижском обществе». Все ее тело, ее сердце снова залило то тепло, которое она испытывала, чувствуя его любовь.

Дмитрий, словно почувствовав ее взгляд, повернулся к ней с сияющей улыбкой.

— Как настроение? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она.

Она не решилась признаться ему, как ей больно в очередной раз быть пустым местом для этой публики. Даже ее клиентки старательно делали вид, будто не знакомы с ней.

— Я бы с удовольствием чего-нибудь выпила. Дмитрий пристально посмотрел ей прямо в глаза, словно читая ее мысли и чувства. Затем повернулся и крикнул в толпу:

— Шампанского! Я могу раздобыть здесь где-нибудь бокал шампанского для мадемуазель Коко Шанель?

— О!.. Ах!.. — опять послышались изумленновозмущенные возгласы.

Казалось, все взгляды были прикованы к Габриэль. Она уловила обрывок разговора двух дам:

— Мадемуазель Шанель шьет такие элегантные платья! Почему ее не пригласили?

— Неужели у Коко Шанель и в самом деле роман с великим князем? Боже, какой скандал! Ужасно неловко!

Габриэль с трудом подавила желание крикнуть даме, которую она слышала, но не видела, что та абсолютно права. Это действительно ужасно неловко. Для нее, Габриэль, для других гостей. А главное — для графа и графини де Бомон. План Миси полностью удался.

Несмотря на противоречивые чувства, Габриэль в конце концов развеселилась. Хосе привез в багажнике своего автомобиля изрядный запас охлажденного шампанского и организовал прямо на улице фуршет. Получилась роскошная пирушка. Особенно когда к «скандалистам» присоединилась часть гостей и они вместе с некоторыми представителями богемы и шоферами устроили настоящий уличный праздник. Над головами у них одно за другим открывались окна, с каждой минутой росло количество зрителей, с интересом наблюдавших за тем, как Габриэль в свете автомобильных фар под музыку, доносившуюся из бального зала замка, отплясывала чарльстон сначала с Жаном Кокто, а потом с Пикассо. Наконец она закружилась в вальсе с Дмитрием. Ее немного знобило, несмотря на радостное возбуждение и на то, что ночь была теплой.

— Пора ехать на юг, — шепнула она Дмитрию на ухо.

Он крепко прижал ее к себе. И это был более чем красноречивый ответ.

Глава третья

Каждый раз, переступая порог дома номер двадцать три на рю Ла Боэси, Мися поражалась перемене, произошедшей с Пабло Пикассо. Его квартира уже не имела ничего общего с несколько захламленной мастерской талантливого художника, где одно любовное приключение спешило сменить другое, где завсегдатаями были более или менее удачливые и в большинстве своем некредитоспособные, иногда откровенно несчастные, но жадные до дискуссий друзья. Она превратилась в роскошную резиденцию модного живописца. Его галерист и спонсор Поль Розенберг три года назад снял для него эту квартиру поблизости от своей галереи. Это был своеобразный свадебный подарок, знаменующий начало новой жизни Пикассо с прекрасной Ольгой.

На его необыкновенной работоспособности изменение жилищных условий никак не отразилось. Чего нельзя было сказать о личной жизни Пикассо, которая в последнее время служила источником разного рода сплетен. Поговаривали, что он начал отдаляться от жены. Возможно, это было связано с супружеской четой Мерфи из Нью-Йорка, в недавнем времени присоединившейся к их компании: Сара Мерфи стала проявлять к Пикассо особый интерес. А может, его поведение объяснялось беременностью Ольги. В начале месяца та наконец родила сына, который должен был сделать их счастье совершенным. Но друзья опасались, что появление в семье младенца может привести к еще большему отчуждению между супругами или и в самом деле спровоцирует Пикассо, известного своей беспощадностью в любви, на новый роман.

Мися сочла своим долгом лично удостовериться в справедливости этих опасений. Тем более что она должна была наконец увидеть новорожденного и поздравить родителей.

Ей открыла горничная. Приняв у гостьи пальто, девушка проводила ее, нагруженную бесчисленными пакетами с подарками для Ольги и маленького Паоло, в салон, в царство роженицы. Иначе это назвать было трудно: балерина не просто величественно возлежала в шезлонге на горе из шелковых подушек, изящная, бледная, но с сияющими глазами — она к тому же увлеченно разыгрывала драматическую роль матери. Чуть приподняв маленькую белую руку, она обозначила пальцами знак приветствия и указала на стоявшую в углу у камина детскую кроватку на колесиках.

Потрескивающий в камине огонь отбрасывал тени на белые кружевные простынки и на личико младенца. Он по русской традиции был туго спелёнат и напоминал матрешку. Мися знала, что во Франции детей не пеленают, и подумала, что ему, наверное, ужасно жарко. Она видела лишь закрытые глаза и нежные розовые щечки, мерцавшие в отблесках огня, как андалузские апельсины.

— Очаровательный малютка! — повинуясь долгу вежливости, произнесла Мися.

Ей слишком мало было видно, чтобы оценить достоинства или недостатки новорожденного. Она нервно огляделась в поисках стола, на который могла бы сгрузить пакеты. В комнате было невыносимо жарко, и по спине у нее уже градом струился пот. Однако единственный стол занимали маленькая икона, книга и, конечно же, детские принадлежности. Свалив пакеты в одно из кресел, Мися со вздохом сняла шарф.

— Паоло — самый хорошенький ребенок на свете, не правда ли? — спросила Ольга.

— Разумеется, — согласилась Мися.

— Он необыкновенно красив, — продолжала Ольга, словно не слышала ответа Миси. — И наверняка станет умным мальчиком. Он уже сейчас выглядит очень сообразительным, верно?

— Да, Ольга.

— Если бы вы увидели его ручки, вы бы поняли, что когда-нибудь он станет великим художником. Такими руками только писать картины или дирижировать оркестром. Чего-чего, а таланта ему не занимать.

— Несомненно, Ольга.

Беспокойство Миси росло. Может, ей лучше уйти? Она чувствовала, что хозяйка не рада ее визиту. Беседа получалась какой-то однобокой, но ничего особенного в этом не было — Мися хорошо знала Ольгу Пикассо. Она бы с удовольствием наконец села, но хозяйка, вероятно, забыла предложить гостье сесть. Впрочем, в комнате не так уж много подходящей мебели. На втором кресле лежал пеньюар, брошенный так ловко, что вполне мог бы сойти за натюрморт Ренуара. А Мися знала толк в его живописи: в юности она сама ему позировала. Однако, несмотря на эффектность этой детали интерьера, Мисю мало радовала перспектива провести все время своего визита на ногах.

Она раздраженно подошла к окну, взяла со стоявшего там стула книги и переложила их в кресло, к своим пакетам. Потом придвинула стул к шезлонгу Ольги и села.

— Я раньше не думала, что такое крошечное существо можно так любить. У вас нет детей, и вам, конечно же, трудно себе представить, что испытывает женщина после родов…

— Как поживает Пабло? — решительно переменила тему Мися.

— Отец Паоло? — слегка растерянно откликнулась Ольга, словно не сразу вспомнила, о ком идет речь. — Я его редко вижу. Большую часть времени он занят своими картинами или статуями. Он сейчас увлекся скульптурой. Признаться, даже не знаю, как он поживает. Серт, по-видимому, лучше меня осведомлен о нынешнем состоянии и настроении Пабло.

Мися никак не могла понять, что означали странные нотки, звучавшие в словах Ольги. Обиду, стыдили злость? Во всяком случае, слухи о разладе между Пабло Пикассо и женой оказались небеспочвенными. Не случайно он тогда вечером перед замком Терн так раздраженно отреагировал на ее вопрос об Ольге. Ее охватило сочувствие к бедной русской красавице. Хотя весь этот спектакль на тему роженицы показался ей несколько смешным, это все же не давало права новоиспеченному отцу так демонстративно игнорировать жену.

— Я уверена, Пабло нужно еще привыкнуть к новому положению вещей. Мужчинам иногда бывает нелегко освоиться в роли отца, — попыталась она утешить Ольгу.

— Ну да, вам ведь это лучше известно, — прошипела та.

Ну что ж, она скажет Дягилеву, их самому близкому общему другу, что сделала все возможное, но упрямство Ольги оказалось для нее непреодолимым препятствием. И если она так же ведет себя и с Пикассо, то неудивительно, что тот больше времени уделяет работе, чем жене и ребенку. Она приняла решение откланяться не позднее, чем через пять минут. Да, пять минут она еще посидит. Долг вежливости будет исполнен. Но на этом ее миссия заканчивается.

В качестве последней попытки направить мысли Ольги в другое русло и хоть как-то скрасить оставшееся время визита, Мися принялась угощать несчастную упрямцу самой свежей сплетней.

— Коко Шанель собирается отправиться на Ривьеру со своим новым другом…

— Но Стравинский же гастролирует в Испании, — перебила ее Ольга.

— О нет! — рассмеялась Мися. — Она уже дала ему отставку. Ни за что не угадаете, кто ее новый друг!

— Пикассо? — с тревогой спросила Ольга.

— Ну, конечно же нет, голубушка. Полагаю, вы бы знали, если бы ваш муж открыто флиртовал с другой женщиной на глазах у всего общества. — Мися вдруг подумала, что духота в помещении — отнюдь не единственная причина, по которой она обливается потом. — Нет, дорогая моя, не Пикассо. Коко теперь с великим князем Дмитрием Павловичем. Весь Париж говорит об этом.

— О!.. — выдохнула пораженная Ольга.

Мися осталась вполне довольна произведенным эффектом. Наконец-то она снова в своей стихии.

— Они уже целую неделю всюду появляются вместе. Ужинают в «Ритце», а вечера, как известно, не заканчиваются десертом. И во время скандала в честь барона де Бомона он тоже был, так сказать, в гуще событий.

Но упоминание скандала Ольга пропустила мимо ушей: ее, судя по всему, больше интересовал другой аспект этой истории.

— Мне казалось, что Консуэло Вандербильт так энергично стремится ускорить развод с герцогом Мальборо, потому что у нее роман с его высочеством, а вовсе не из-за любовных похождений ее мужа.

Последнее замечание возмутило Мисю, но она не стала возражать. Она была сторонницей четких, недвусмысленных отношений. Этого принципа она придерживалась как в своем первом браке, так и при разводе со своим вторым мужем. Пресловутый любовный треугольник был не в ее вкусе. Поэтому она и осуждала связь Коко со Стравинским.

— Нет, нет, нет, — ответила она не без определенного удовлетворения в голосе. — Дмитрий Павлович человек свободный и может поступать как ему заблагорассудится. К тому же Консуэло Вандербильт — или, точнее, леди Спенсер-Черчилль — уже положила глаз на Луи-Жака Бальсана.

Мися не стала пояснять, что очередным предметом любви известной американской мультимиллионерши стал брат Этьена Бальсана. «Мир так тесен, — подумала она. — Интересно, Стравинский уже знает, что Коко предпочла ему неженатого великого князя?»

— Вот как, — вздохнула Ольга. — Консуэло Вандербильт положила глаз на Луи-Жака Бальсана… Ах, с тех пор как родила, я совсем отстала от жизни. Вы не знаете, как проходят гастроли в Испании? Очень надеюсь, что Дягилев, Стравинский и вся труппа чувствуют себя настоящими триумфаторами.

Мися испуганно посмотрела на нее. Неужели она подумала о Стравинском вслух? Если так, то это было очень неразумно с ее стороны. Ей совсем не хотелось уступать Ольге или Пабло Пикассо пальму первенства в распространении известия о новой любви Коко. Она намерена была сама стать источником этой пикантной информации. Слухи разлетались так быстро, а Мися терпеть не могла роли пассивной статистки в подобных историях. Хорошо хоть, Ольга настолько высоко оценила степень ее осведомленности во всех главных событиях, что спросила об успехах труппы.

— Да, они там уже, наверное, оглохли от аплодисментов, — ответила она.

— Такой успех? Как хорошо.

Но Мися уже не слушала. Беседа начинала тяготить: ей стало скучно. Да и духота мучила все сильнее. Она решила, что долг вежливости отдан сполна.

В порыве сердечности она схватила холодную руку Ольги.

— Голубушка, мне пора идти.

— Обещайте, что придете еще, чтобы посмотреть, как быстро развивается Паоло! Наш малютка растет не по дням, а по часам.

Вместо ответа Мися одарила ее ослепительной улыбкой и крепким рукопожатием. Это было все, что она пока могла положить на алтарь дружбы. После этого она так энергично покинула квартиру, что это больше напоминало бегство.

На улице она долго не могла надышаться влажным холодным воздухом, который после жарко натопленной комнаты показался ей нектаром, даже не стала застегивать шубку, подставив грудь ледяному ветру. Головная боль, сдавившая лоб железными тисками, постепенно отступила. Радуясь, что наконец вырвалась из плена обременительной дружбы, она задумчиво разглядывала облачка пара, рождавшиеся от ее теплого дыхания.

Некоторое время Мися бесцельно бродила по улицам Восьмого округа с его красивыми зданиями из песчаника, на которых лежала печать градостроительного таланта Жоржа Эжена Османа и которыми она никогда не могла налюбоваться. Потом ей бросилась в глаза желто-синяя вывеска почтамта.

Она вдруг почувствовала, что уже не властна над собой, словно ею управляла чья-то рука, и не смогла бы объяснить причину своего намерения. Знала лишь, что должна что-то предпринять, чтобы положить конец этому, с ее точки зрения, безобразию. Так будет лучше для всех.

И больше уже ни о чем не задумываясь, она вошла внутрь, попросила у мужчины в окошке бланк телеграммы и ручку. Место за высоким столом для клиентов как раз освободилось — от него отошел господин среднего возраста, — и она поспешила занять его.

Подойдя к столу, она положила на него бланк, сдвинула сумочку от запястья левой руки к локтю, чтобы опереться на стол, и написала следующее:

«Коко Шанель предпочитает великих князей музыкантам!»

Решительно, чтобы не передумать, она повернулась и, словно спасаясь от преследования, понеслась к окошку.

— Извините! Ноу меня срочная телеграмма! — сказала она возмущенной даме, которую весьма неучтиво оттеснила в сторону, встав перед ней.

Что касается срочности, то это, в сущности, была правда.

— Прошу вас немедленно отправить эту телеграмму в Мадрид, в «Палас-отель»! — сказала она служащему. — Месье Игорю Стравинскому в собственные руки.

Глава четвертая

«Роллс-ройс “Серебряный призрак"» необычного темно-синего цвета несся вперед, мотор гудел умиротворяюще, напоминая Габриэль звук швейной машинки. Мимо пролетали деревья, еще голые после зимы, в окна врывался прохладный ветер, хлопал тканью откидной крыши, трепал ее волосы, высовывающиеся из-под кожаного шлема. Солнечные лучи, первые предвестники весны, прорезав серые тучи, отражались в темном металле капота и на приборной доске.

Еще вчера стало так тепло, что во время своей пробной поездки в Руан Дмитрий умудрился обгореть на солнце. Когда он вернулся в Париж, портье сначала не хотел пускать его в отель, посчитав багровый цвет лица признаком пристрастия к алкоголю. Когда все прояснилось, Габриэль и Дмитрий от души посмеялись, и она надеялась, что на этом неловкие ситуации для ее благородного возлюбленного и закончатся.

Она нежно коснулась его щеки кончиками пальцев.

— Трогать шофера запрещается, — не отрывая взгляда от дороги, пошутил он. — Ты сильно рискуешь, что я отпущу руль и поцелую тебя.

— Не сметь прикоснуться к тебе до самой Ментоны — я этого не выдержу!

— Я тоже. Поэтому самое позднее на полпути мы сделаем остановку.

Значит, где-то в Оверни, машинально прикинула ома. Они с Боем часто ездили на юг, но никогда не останавливались там, откуда она была родом. И сейчас Габриэль странным образом ощутила потребность вернуться туда, где выросла, где умерла ее мать. Ей словно нужно было крикнуть этим базальтовым скалам и холмистым пастбищам, этим средневековым городкам, что она здесь! Что из маленькой робкой девочки, выросшей в нищете, она превратилась в преуспевающую и состоятельную женщину, которая с легкостью могла позволить себе отпуск с великим князем на Лазурном берегу.

Вообще-то они планировали провести несколько дней в Ментоне, в каком-нибудь отеле, где их никто не знает. Ментона не входила в число популярных светских курортов, и там они не станут поводом для пересудов. Все великосветские сплетники предпочитали наслаждаться жизнью в Монте-Карло, Каннах или Антибе. Дмитрий нуждался в этой анонимности даже больше, чем она. И не только из-за своего титула. Он рассказывал Габриэль, что уже давно заметил за собой слежку. К нему явно присматривались — причем не только полиция, но и французские шпики и агенты большевиков. От одного знакомого француза из министерства внутренних дел он узнал, что там имеется целое досье, где фиксируются чуть ли не все его передвижения.

— У них у всех свои соображения на мой счет, но в одном они единодушны — они хотят знать, какие политические цели я преследую, — мрачно добавил Дмитрий. — А я просто хочу быть с тобой, Коко. Просто хочу немного солнца.

Овернь в этом смысле ничуть не хуже Ментоны, подумала Габриэль. И там, и там его никто не знает.

— Давай… — начала она, но Дмитрий заговорил одновременно с ней:

— Ты хотела…

Смутившись, оба замолчали, возникла неловкая пауза. Слишком недолог был еще их роман, чтобы они могли угадывать мысли друг друга. Кто знает, будут ли они вообще способны на это когда-нибудь. С Боем они понимали друг друга без слов, но с Боем у нее вообще все было иначе.

— Говори ты, — сказал Дмитрий.

Но Габриэль уже не помнила, что хотела сказать. Воспоминания о Бое разом затмили окружающую ее реальность и все прочие воспоминания. Последний раз, когда она ехала на юг, Этьен Бальсан выбрал другую дорогу. Тогда была ночь, и все было совсем не так, как сейчас. Габриэль вдруг словно оказалась в темном тоннеле, во власти гнетущих мыслей о самых страшных часах своей жизни.

— Что ты хотела сказать?

Голос Дмитрия вернул ее в настоящее.

— Не помню, — пробормотала она, вздрогнув, будто просыпаясь от кошмарного сна.

Некоторое время только шум мотора и ветер за окном нарушали тишину, повисшую между ними. В конце концов, Габриэль повернула голову и нерешительно взглянула в его сторону. Рассердило ли Дмитрия то, что ее мысли витали где-то далеко — не здесь и не с ним? Их связь была пока такой же непрочной, как наспех приколотая к ткани выкройка. Слишком мало времени они провели вместе. Выражение его лица было непроницаемым, взгляд устремлен на дорогу, Ничто не указывало на то, что он испытывал досаду или обиду. Она закрыла глаза, мечтая поскорее оказаться на месте.

— Я тут подумал: ты ведь так и не сказала, зачем тебе Эрнест Бо, — неожиданно произнес Дмитрий. — Когда я договаривался о встрече, то сказал, что приеду с дамой, которую очень интересуют духи «Буке де Катрин». Но ты до сих пор не говорила почему.

— О, мне казалось, я говорила тебе в Венеции, что хочу создать свою туалетную воду.

— Ты тогда не рассказала ничего конкретного.

— Да тут в общем-то нечего рассказывать. Я хочу выпустить сотню флаконов. В качестве рождественского подарка моим лучшим клиенткам.

Дмитрий повернулся к ней.

— То есть ты хочешь сказать, что вся эта затея лишь для того, чтобы порадовать тех дамочек, которым мы попортили кровь тогда, у замка Терн?

— Да, получается, что так, — подумав, ответила Габриэль. — Поэтому-то мне и нужна особая туалетная вода — самая лучшая, какую не делала еще ни одна лаборатория.

— Ну что ж, раз так — буду рад помочь тебе и в этом деле тоже, — ответил Дмитрий с широкой улыбкой.

— В таком случае, будь добр, смотри на дорогу. А то туалетная вода нам уже не понадобится.

Расхохотавшись, он последовал ее совету.

Глава пятая

Раздался треск, и дирижерская палочка в руках Игоря Стравинского сломалась пополам. В остолбенении он посмотрел на обломок в своей руке.

В следующее мгновение он закричал, злобно глядя на музыкантов:

— Вы что, не видите? Здесь размер меняется на шесть четвертей! Будьте любезны играть то, что написано в партитуре!

Размахнувшись, он в бешенстве швырнул обломок палочки в оркестр. К счастью, тот со стуком приземлился на пол, никого не задев. Сергей Дягилев с облегчением вздохнул. Он только что прокрался в аванложу Королевского театра и уселся на стул в ее глубине в тот самый момент, когда у композитора случился приступ ярости. Конечно, после телеграммы из Парижа Дягилев и не ожидал ничего другого, именно поэтому он и решил прийти сегодня на репетицию. Оказывается, дела действительно плохи.

— У него нервный срыв, — прошептала Бронислава Нижинская, сидевшая в ложе. Балерина, с недавних пор пробующая себя и в роли хореографа, произнесла это спокойно, по-видимому, нисколько не сомневаясь в поставленном диагнозе.

— Он ревнует, — тихо сказал Дягилев. Он вдруг мысленно перенесся на несколько лет назад, когда работал с братом Брониславы, гениальным Вацлавом Нижинским. Это сотрудничество закончилось для них глубоко трагичной любовной связью.

Да, Бронислава знала, что говорит. Два года назад во время выступления в Санкт-Морице с Нижинским случился нервный срыв, после чего его отвезли в психиатрическую клинику в Цюрихе. Ему поставили диагноз шизофрения. Дягилев был потрясен до глубины души, потрясен даже больше, чем когда Нижинский ушел от него к женщине, на которой вскоре женился. Вацлав, вдохнувший жизнь в балет Стравинского «Петрушка», почитаемый всем миром как лучший танцор на планете, так и не смог справиться со своим безумием и до сих пор находился в клинике.

Неужели Стравинскому грозит такая же участь? Дягилев судорожно вытащил платок из нагрудного кармана и прижал его ко рту.

Глядя, как Стравинский орет на испанского работника сцены, требуя, чтобы ему сию минуту принесли новую дирижерскую палочку, Бронислава спросила:

— Это все из-за мадемуазель Шанель?

Дягилев с тревогой наблюдал за музыкантами: в оркестровой яме нарастало волнение. Они сыграли все так, как было в партитуре. Еще не хватало, чтобы они сейчас взбунтовались против дирижера. Турне шло отлично — пока не пришла эта злополучная телеграмма. Поскольку она была анонимной, импресарио посоветовал Стравинскому попросту выбросить все это из головы. Но обманутый любовник и слушать его не хотел.

— Он навел кое-какие справки в Париже. — Через платок покойной Марии Павловны голос Дягилева звучал глухо. — И, очевидно, убедился, что все написанное в телеграмме — правда. Игорь Федорович просто позвонил Коко в ее дом в Гарше. Супруга Екатерина рассказала ему, что недавно в «Бель Респиро» поселился некто Петр, слуга великого князя Дмитрия Павловича Романова. Здоровенный детина, при этом отлично ладит с детьми. Якобы они часами играют с дочкой прислуги, и Федор, Людмила, Святослав и Милена его обожают. Слава богу, хоть кто-то в этой ситуации по-настоящему счастлив.

— Но слуга в доме — это же еще не доказательство романа.

Дягилев сокрушенно покачал головой.

— Да, верно. Это лишь доказательство того, что Коко и великий князь укатили на Ривьеру. Вдвоем.

— Да, — задумчиво произнесла Бронислава. — Значит, это и правда конец. Конец истории Игоря Стравинского и Коко Шанель.

— Люблю твою прямоту, — со вздохом ответил Дягилев.

Благодаря прекрасной акустике оперного театра взбешенный голос Стравинского достигал даже задних рядов самого верхнего яруса.

— Идите! Идите и посмотрите партитуру! — кричал он на первую скрипку. — Нужно работать, чтобы музыка звучала так, как я ее написал, а не так, как хочется вам!

В знак протеста против оскорблений в адрес концертмейстера музыканты застучали смычками. Жест, который обычно используют, чтобы выразить восхищение, превратился в бунт скрипачей, альтистов и виолончелистов, занимающих первые ряды. Поскольку на репетиции присутствовал весь оркестр, то и духовые застучали по пюпитрам, поддерживая протест.

— Это что, бунт?! — орал Стравинский. — Я композитор! Я тот, кто знает, как надо играть эту музыку! А вы этого не понимаете! Вы ничего не понимаете!!!

Дягилев встал.

— Нужно привести Игоря в чувство, пока он не разогнал весь оркестр.

Стравинский вертел в руках стакан, который велел до краев наполнить водкой. Лучи послеобеденного солнца, падающие через витраж потолка, окрашивали содержимое стакана голубыми, желтыми и красными бликами. Они сидели за столиком между колонн, украшавших вестибюль отеля. Вернее, Стравинский, скорее, полулежал на своем стуле. Бедняга, подумал Дягилев и сделал глоток шампанского из своего бокала, набираясь мужества для предстоящего тяжелого разговора. Он хотел как-то приободрить своего композитора, но при всем желании даже не представлял себе, как это сделать. Сказать что-нибудь вроде «Забудь, Она того не стоит» или «Да она просто шлюха» у него не поворачивался язык. Хотя, возможно, именно это и было бы сейчас лучше всего. Но Дягилев не мог так поступить по отношению к своей меценатке.

— Обманщица! — вдруг в бешенстве рявкнул Стравинский. — Лживая тварь!

— Да перестань, — отмахнулся Дягилев. — Все женщины такие. Сегодня им нужно одно, завтра что-то другое… — «Или кто-то другой», добавил он про себя.

— Я убью эту предательницу! — прорычал Стравинский, сделав большой глоток из стакана.

— Убей, конечно, если это тебе поможет. Но только мысленно, ладно?

— Что за вздор! — Стравинский метнул на него злобный взгляд. — Я говорю тебе, я убью ее! — С грохотом поставив стакан на стол, он растопырил дрожащие пальцы. — Я сдавлю ее красивую белую шею и… Я задушу ее!

Тон, которым он произнес эти слова, заставил Дягилева вздрогнуть. Война и кровавая революция в России унесли слишком много жизней, после этого ужаса нельзя вот так сидеть и хладнокровно рассуждать об убийстве близкого человека.

Конечно, Дягилев знал, каково это, когда тебя бросают, предают. Мучимый ревностью он сам выгнал Нижинского. А Леонид Мясин ушел потому, что он, Дягилев, был слишком уязвлен его романом с танцовщицей. Теперь он жалел и о том, и о другом. Но жалел лишь как импресарио. И он мог с этим жить. Если когда-нибудь ему пришлось бы из ревности убить человека, он вряд ли смог бы спокойно спать по ночам.

— Оставь ее в покое, — устало сказал он. — Это все равно ничего не… — но не договорил, потому что в этот момент пианист отеля вдруг начал играть и вестибюль наполнили звуки музыки.

Традиционному джазу музыкант предпочитал фольклор. Сначала сыграл импровизацию в стиле фламенко, потом исполнил арию из оперы «Кармен». «Все же это удивительно, что самая испанская из всех опер на свете была написана французом Жоржем Бизе», — подумал Дягилев.

Стравинский проигнорировал его слова. Очевидно, под влиянием музыки, он продолжал:

— Я, конечно, мог бы ее зарезать.

Он снова уставился в стакан, словно надеясь разглядеть там ответ.

— Друг мой, я понимаю, для тебя это трагедия. Но ты не на сцене, не забывай об этом.

— Интересно, какой длины должно быть лезвие ножа, чтобы можно было зарезать человека?

— Игорь, я прошу тебя! Прекрати! Ты сошел с ума?! Ты сейчас говоришь о живом человеке, о женщине! Это тебе не театр. Кровь человека гораздо неприятнее, чем та смесь глицерина, желатина и фуксина, которую используют в спектаклях.

Стравинский на секунду задумался.

— Хорошо, обойдемся без крови. Я ее задушу, — спокойно сказал он и одним глотком осушил свой стакан.

«Боже мой, да он не шутит!» — вдруг с ужасом понял Дягилев.

Глава шестая

Ментона, как оказалось, была далеко не лучшей идеей. Выбранный Габриэль отель «Ривьера-Палас», весьма живописный, тесно прижавшийся к скале, чем-то напоминал средневековую крепость, но при этом имел роскошный сад и великолепные террасы с пальмами и лимонными деревьями в огромных глиняных горшках. Однако сумрак, царивший повсюду в этом отеле, куда больше подходил какому-нибудь замку в Шотландии и никак не вязался в представлении Габриэль с жизнерадостностью солнечного Лазурного берега и той легкостью, которой она наслаждалась рядом с Дмитрием. Отчасти атмосфера уныния создавалась здесь и постояльцами — многочисленными гостями из Северной Европы, облюбовавшими это место из-за его особенно мягкого климата в надежде излечиться от испанки, туберкулеза и ревматизма.

Болезнь будто витала в воздухе: днем Габриэль никуда не могла деться от этого тягостного ощущения, а по ночам ее мучили кошмары. Часто она засыпала только под утро и потом до обеда не могла встать с постели. Дмитрий не жаловался, он рано вставал, шел играть в гольф или бродил где-то у моря, а потом рассказывал ей, как наблюдал за рыбаками или за каким-нибудь шумным итальянским семейством на пляже.

То, что они не все время проводили вместе, огорчало Габриэль — она не так представляла себе совместный отпуск. Плохо, что ему приходится мириться с таким распорядком дня из-за того, что она не может нормально спать.

— Пока что наша поездка складывается не слишком удачно, верно? — как-то спросила Габриэль, когда они сидели за легким обедом на террасе отеля. Отсюда было видно море, сверкающее в лучах неожиданно теплого весеннего солнца, словно огромный сапфир. — Я очень хочу сделать тебя счастливым, но, боюсь, пока не очень получается.

Засмеявшись, он сжал ее руку в своей.

— Неправда, Коко, ты делаешь меня счастливым. И я до глубины души тронут тем, что на свете есть человек, которому небезразлично мое счастье.

— Мадам!

К их столу подошел посыльный.

— Мадемуазель, — исправила она автоматически. Только секунду спустя она вспомнила, что поселилась здесь по другим именем. Чтобы остаться инкогнито, она назвала фамилию своей матери, Эжени Деволь. Ведь сейчас она была не только модельером, известным на весь Париж, но и спутницей великого князя Романова и поэтому привлекла бы гораздо больше внимания, чем просто молодая работница шляпного магазина Коко Шанель.

— Прошу прощения, мадемуазель. Я подумал… — Молодой человек был явно сконфужен, искренне досадуя на свою ошибку. — Вам звонят из Парижа. Сказали, что это срочно.

Дмитрий вопросительно поднял брови.

— Неприятности на работе?

— А вы знаете, кто звонит? — спросила Габриэль, вставая из-за стола.

— Да, мадам… простите, мадемуазель. Леклерк, месье Жозеф Леклерк.

— Неприятности дома, — со вздохом сказала она.

Она жестом остановила Дмитрия, собиравшегося проводить ее к телефонному аппарату.

— Что случилось? — спросила Габриэль вместо приветствия, едва поднеся телефонную трубку к уху.

В ответ сначала что-то зашипело, а затем откуда-то издалека донесся знакомый голос Жозефа:

— Простите, что беспокою вас, мадемуазель. Но месье Дягилев очень просил сообщить вам это как можно скорее.

— Сергей Дягилев? — Габриэль опустилась на узкую скамью телефонной кабины. В ее голове роились самые разные мысли, но ни одна из них не объясняла подобную срочность. — В чем дело? С ним все в порядке?

— Думаю, да, мадемуазель. Месье Дягилев прислал телеграмму, а затем позвонил по телефону, — докладывал верный слуга. В трубке снова послышался какой-то шум. — Я прочту вам телеграмму. — Жозеф откашлялся. — «Не приезжай в Мадрид. Точка. Стравинский хочет тебя убить».

В первую секунду она подумала, что ослышалась.

— Что вы сказали? Убить?..

— Месье Дягилев повторил то же самое по телефону. Но я успокоил его, я сказал, что вы и не собирались ехать в Мадрид. Я сказал, что у вас другие планы. Надеюсь, я все правильно сделал.

— Да, Жозеф, все правильно.

Она нервно теребила дужку солнечных очков, которые сняла, проходя по полутемному вестибюлю.

С момента отъезда Стравинского прошло уже столько времени — пора догадаться, что она не приедет. Неужели он настолько обезумел, что угрожает ей убийством из-за нарушенного обещания? Или он узнал про Дмитрия? В Париже многие видели их вдвоем, и, вполне возможно, сплетни добрались и до Мадрида. Так или иначе, Габриэль не верилось в серьезность его угроз.

— Если месье Дягилев снова позвонит, скажите ему, пусть не волнуется, у меня все прекрасно. И еще передайте ему, что я вообще не собиралась приезжать в Мадрид.

— Разумеется, мадемуазель, как скажете. Но… — Жозеф замялся, а затем добавил, понизив голосит-Прошу вас, будьте осторожны.

Ну конечно! — Ее наигранный смех прозвучал неестественно громко. — Что-то еще, Жозеф?

— Месье Дягилев упомянул еще какую-то анонимную телеграмму. Ее отправили месье Стравинскому в Мадрид из Восьмого округа. Там было написано, что мадемуазель… — Жозеф снова откашлялся. — Что мадемуазель теперь предпочитает великих князей.

Мися! Только она могла отправить такую телеграмму. Габриэль не знала никого, кто с большим удовольствием изображал бы из себя перст судьбы, чем Мися. Вот змея!

— Спасибо, Жозеф, — проговорила она после долгой паузы, во время которой она пыталась совладать с обуревавшими ее чувствами. — Как там собаки?

— Превосходно, мадемуазель. У нас все в порядке. Вам стоит знать, мадемуазель, что пару дней назад звонил месье Стравинский. Это был междугородний звонок из Мадрида. Они долго разговаривали с мадам Стравинской. Такого раньше не случалось, поэтому я решил вам рассказать.

Он выпытывал подробности у жены, догадалась Габриэль, а вслух сказала:

— Хорошо, спасибо. Передайте, пожалуйста, привет мадам Стравинской. И Марии. До свиданья, Жозеф.

Положив трубку, она еще некоторое время сидела в кабине, в оцепенении глядя на телефонный аппарат. В конце концов она встала, открыла дверь кабины и велела служащей соединить ее с Парижем.

— Мися все отрицает.

Габриэль откинулась на спинку плетеного кресла, вертя в руках незажженную сигарету. Пока она говорила по телефону, Дмитрий перешел с обеденной террасы в уютный уголок для отдыха в саду, где и ждал ее возвращения.

— Она возмущена, что я заподозрила ее в этом, и не желает больше со мной разговаривать. Никогда. Полагаю, до конца нашего отпуска так и будет. — Она улыбнулась про себя. — Но когда я вернусь в Париж, все наладится.

— Ты думаешь, Стравинский говорит серьезно?

Дмитрий чиркнул спичкой и, наклонившись к Габриэль, зажег ее сигарету.

Габриэль глубоко затянулась. Выдыхая дым маленькими колечками, она отрешенно наблюдала, как теплый весенний бриз уносит их в небо. Наконец, она посмотрела на Дмитрия.

— Может быть, да. Может, нет. Честно говоря, я не знаю. Игорь Стравинский собственник по натуре. Он может быть агрессивным и властным. Но он великий композитор. Разве может музыкант кого-то убить? Мне кажется, музыканту слишком важны его руки, чтобы он мог совершить ими убийство.

Сказав это, она задумалась. Она ведь не имеет ни малейшего понятия о том, как человек становится убийцей. Сидящий напротив мужчина, с которым она с удовольствием делила не только стол, но и постель, уверял ее и даже поклялся, что не убивал Распутина. Однако он состоял в сговоре с теми, кто это сделал. Дмитрий был умным, тонким, искренним — но участвовал в заговоре, повлекшем за собой смерть человека. И не похоже, чтобы сейчас, четыре года спустя, он в чем-то раскаивается. Холодок пробежал у нее по спине. Весенний ветер все же не такой уж теплый, как показалось сначала. Поежившись, Габриэль обхватила себя руками.

— Ты боишься его?

— Нет, — поспешно ответила она.

Когда Дмитрий задал свой вопрос, она еще раздумывала о нем самом. Конечно, она не боялась Дмитрия. Убийство Распутина носило политический характер и не имело никакого отношения к несчастной любви. Стравинский же был гением, человеком, обуреваемым эмоциями.

Она снова затянулась, помедлила и повторила уже увереннее:

— Нет. Я его не боюсь.

— Но эта история тебя беспокоит, не так ли?

Габриэль со вздохом потушила сигарету о пепельницу.

— Ну, если ты действительно хочешь знать, — то да. Я беспокоюсь. Не за себя, а за Игоря. Боюсь, что он снова как-нибудь опозорится. Для меня невыносимо, когда такого человека, как он, превращают в посмешище.

— Знаешь, есть одна русская поговорка. Ее смысл можно перевести примерно так: если ты не дурак — это хорошо, но еще лучше, когда у тебя есть умный друг. — Дмитрий улыбнулся ей хитрой улыбкой. — Когда Игорь Стравинский встретит другую умную женщину, он образумится.

— Он женат, — произнесла она серьезно.

— Тогда будем надеяться, что благодаря твоей подруге Мисе он вернется в семью. Ты оставишь их у себя в доме, учитывая все эти обстоятельства?

Она кивнула.

— Разумеется. Екатерине с детьми просто некуда идти.

— А ты сама? Когда вернешься в Париж, ты будешь жить со Стравинским под одной крышей?

Габриэль пожала плечами. Помолчав некоторое время, она добавила тихо:

— Сейчас я понимаю, что покупка «Бель Респиро» была сомнительной затеей. Я люблю свой номер в «Ритце», но квартира в Париже пригодилась бы мне гораздо больше, чем загородный дом. — Она сказала это так легко, что сама не поверила своим ушам. Неужели она и вправду готова расстаться со своим имением в Гарше, которое Бой покупал для них двоих? Что ни говори, оно не принесло им счастья.

— Если подумать, я бы гораздо больше хотела иметь виллу на Ривьере… — произнесла она задумчиво, обращаясь, скорее, к себе самой. Но вдруг, будто очнувшись, умолкла. Что она тут болтает, зачем ему все это знать? Габриэль засмеялась, но ее смех прозвучал слишком громко. — Должна признать, недвижимость в Ментоне интересует меня гораздо меньше.

Она произнесла это с наигранной веселостью, пытаясь приободриться. О, как ей хотелось бы так же легко посмеяться над ошибками своей жизни и прогнать преследующих ее демонов. Но она с горечью понимала, что угрозы Стравинского сегодня точно не дадут ей уснуть.

— Пора ехать в Монте-Карло, — вдруг сказал Дмитрий, будто угадав ее мысли. — Как ты смотришь на то, чтобы поселиться в «Ривьера-Палас»? Нам бы не пришлось даже запоминать название отеля. — Он наклонился к ней и, кивнув в сторону престарелой английской пары, расположившейся неподалеку и с увлечением листающей какой-то далеко не новый номер «Таймс», прошептал: — В Монако все-таки веселее, чем здесь. Там тебе будет легче отвлечься. И гораздо ближе до Канн, когда мы соберемся к Эрнесту Бо.

— Полностью с тобой согласна, — ответила Габриэль. Ее глаза радостно засверкали.

Глава седьмая

Если в Ментоне Габриэль и Дмитрий еще могли, используя другие имена, затеряться среди отдыхающих, то публика Монте-Карло прекрасно знала Дмитрия в лицо. Здесь проводил время высший свет общества, и великий князь был своим в этом кругу. Поэтому им не оставалось ничего другого, как играть в открытую.

И хотя до этого, в Париже, Габриэль уже имела возможность почувствовать значимость положения ее нового возлюбленного, только сейчас она по-настоящему поняла, каково это — всегда быть в центре внимания, когда сотни глаз наблюдают за каждым твоим шагом пристально и с нескрываемым любопытством. По сравнению с тем резонансом, который они вызвали в Монте-Карло, сплетни об их совместных обедах в «Ритце» были лишь безобидной болтовней. Будь то в отеле «Ривьера-Палас» или в казино, казалось, все взгляды были прикованы к ним, к их странному, с точки зрения общества, союзу. Поэтому, чтобы не становиться еще и главным аттракционом в ресторане отеля, Дмитрий предложил поужинать в номере.

У Габриэль не было причин спорить с этим, но она вдруг поймала себя на мысли, что, возможно, была бы даже рада появиться там в его обществе.

Поглядите, чего добилась эта деревенщина, незаконнорожденная дочь уличного торговца и прачки! Ее, которую не принимают в высшем свете Парижа, боготворит сам великий князь.

Но Габриэль ничего не сказала Дмитрию о своих мыслях. Как бы там ни было, в ней до сих пор билось сердце простой, робкой девочки, привыкшей тихо сидеть в уголке. Поэтому она приняла его предложение, и вот они сидели в своем роскошном номере, любуясь огнями города и порта, мерцающими внизу, в густой тьме южной ночи. Пламя горящих свечей в серебряных подсвечниках причудливо отражалось в их хрустальных бокалах. Они ели устриц и икру, и Габриэль так же мало задумывалась о расходах, как и в самом начале своей карьеры модистки, когда она не имела ни малейшего представления о том, как следует вести финансовые дела.

В те времена она думала только о своих шляпках, своем магазине и своих клиентках — и ни о чем больше. В отличие от сегодняшнего дня, она тогда и понятия не имела о том, сколько денег у нее на счету, кто может ими распоряжаться, каковы ее доходы и убытки.

В Париже, как обычно, было сыро. Дождь стучал в окна маленького ресторанчика в Сен-Жермен, где они с Боем наслаждались последними устрицами этого сезона. Габриэль была счастлива — состоялось открытие ее первого магазина на рю Камбон, впервые в жизни она почувствовала, что ее труд оценили, что она чего-то стоит. Никто больше не обращался к ней просто «Габриэль» или «Коко» — теперь она была мадемуазель, личность, к которой относились с уважением и почтением, к мнению которой при выборе головного убора прислушивались даже самые знатные дамы.

В какой-то момент она с восторгом воскликнула:

— Я зарабатываю кучу денег! Дела идут отлично! Все оказалось так просто: нужно лишь подписывать и обналичивать чеки.

— Да, это хорошо, — ответил Бой спокойно. — Вот только… Ты задолжала банку много денег, — добавил он, помедлив секунду.

Пораженная, она застыла, глядя на него в упор. А затем ее охватила злость, глаза вспыхнули, как черные бриллианты.

— Что это еще значит? Я зарабатываю деньги. Много денег! Я точно это знаю. И если бы это было не так, банк не дал бы мне ни гроша! — Но тут, взглянув в его серьезные глаза, она осеклась и добавила почти шепотом: — Разве я не права?..

— Банк дает тебе деньги потому, что я предоставил соответствующие гарантии.

Она судорожно глотнула.

— Ты хочешь сказать, что то, что я трачу, — это не то, что я на самом деле заработала?

— Это то, что принадлежит банку. — Он взял ее руку, лежащую на столе. — Вчера мне звонил директор. Он сообщил, что твои расходы непомерно высоки. Тебе стоит подумать об этом, но я не хочу, чтобы ты переживала. — Он мягко сжал ее руку. — Все в порядке, это не так уж важно.

В своем желании успокоить ее он добился прямо противоположного эффекта. Габриэль была вне себя. От той радости, которую подарил ей новый статус, не осталось и следа. Вранье, одно сплошное вранье. Она снова была нищей швеей, наивной провинциалкой на содержании у благородного богача. О, как ненавистны были ей эти роли. Она работала изо всех сил, чтобы добиться независимости и уважения. И главным ключом к этим двум вещам были деньги. Для женщины вроде нее они означали свободу. Деньги давали возможность заниматься тем, чем ты хочешь, и стать тем, кем ты хочешь быть. Бой знал это лучше других, он сам был живым доказательством этого.

— Почему они позвонили тебе, а не мне? В конце концов, счет открыт на мое имя. Или нет? — Ее голос дрожал от гнева. Она резко высвободила руку.

— Я поручился за тебя своими ценными бумагами, — тихо ответил он. — Я же объяснил.

Остаток вечера она провела в тяжелых раздумьях. С Боем она почти не разговаривала, чувствуя себя обманутой. Как он мог позволить ей открыть свое дело, не объяснив при этом, как все будет выглядеть в денежном отношении? Она же делала шляпки не ради своего удовольствия.

Ночью бушевала гроза, а утром Габриэль отправилась в ателье раньше обычного. Она освободила один из столов и, разложив на нем все счета и учетные книги, которые смогла отыскать, провела несколько часов за скрупулезным изучением цифр. Сначала она не понимала ровным счетом ничего, но постепенно начала улавливать смысл в этих бесконечных таблицах и числах. Она складывала и вычитала не только в уме, но и, как в детстве, на пальцах: один, два, три, четыре, пять…

Как только пришла Анжель, девушка-помощница, которую Габриэль считала своей правой рукой, между ними состоялся доверительный, но весьма серьезный разговор.

— Я открыла этот магазин не для развлечения, — твердо сказала Габриэль. — Поэтому пора перестать швырять деньги направо и налево. Начиная с сегодняшнего дня, никто не потратит здесь и сантима без моего разрешения. Отныне я хочу контролировать все доходы и расходы и каждый вечер буду лично проверять бухгалтерские книги.

Шесть лет спустя она выплатила Бою все деньги, которые он вложил в открытие ее магазина. С его помощью она многое узнала об экономике и банковском деле и успешно держала под контролем доходы и расходы. Еще в самый разгар войны она рассчиталась со всеми долгами, имея при этом почти три сотни наемных работниц. Сегодня она полностью обеспечивала себя и даже могла позволить себе содержание великого князя.

Но и Дмитрию она была обязана многим. Он давал ей то общественное признание, которое, как она теперь знала, не купишь ни за какие деньги на свете…

— Коко! — Его бархатный голос вернул ее к действительности. — Где ты?

Отогнав прочь воспоминания, она улыбнулась.

— Здесь. С тобой. — Она подняла свой бокал, приглашая его выпить шампанского вместе с ней.

— Неправда, не здесь. Сейчас ты точно была где-то далеко.

Габриэль не собиралась рассказывать ему о своем мысленном экскурсе в прошлое.

— Ты прав, я была на рю Камбон. В своем магазине, — соврала она. — Я еще никогда в жизни не уезжала в отпуск так надолго и все еще не могу к этому привыкнуть.

В ответ он поднял свой бокал.

— Тогда давай выпьем за приятный и безмятежный отдых. — Он сделал глоток шампанского. — Я подумал, не сьездить ли нам на экскурсию. Как ты смотришь на то, чтобы завтра отправиться в Ниццу? Я хочу показать тебе русский православный собор.

Она хотела спросить, не привлечет ли его персона слишком много внимания со стороны местного русского общества, но передумала. Это было нечто совсем иное, чем те прогулки по захолустью, которые они совершали раньше. Очевидно, ему было важно показать ей храм своей веры.

И это тронуло ее до глубины души.

Глава восьмая

По пути в Ниццу они откинули крышу автомобиля, наслаждаясь теплой, почти летней погодой. Живописная дорога петляла вдоль гор и берега моря. Дмитрий ловко и с удовольствием вел машину по узкой трассе, и Габриэль любовалась открывавшимися на поворотах видами на острые скалы и лазурную морскую гладь. В воздухе стоял аромат акаций и кипарисов; встречных машин почти не было, и Габриэль временами закрывала глаза, представляя себе, будто они с Дмитрием совсем одни в этом восхитительном уголке земли. Какая приятная фантазия! Когда она вновь открыла глаза, они ехали уже вдоль мыса Ферра, и на горизонте виднелся белый корабль: то ли паром с Корсики, то ли торговое судно или большая яхта, с такого расстояния разглядеть невозможно. Как было бы здорово оказаться сейчас на борту! Габриэль решила при случае спросить у Дмитрия, любит ли он ходить под парусом.

Сначала она удивлялась тому, с какой легкостью Дмитрий ориентируется в этих местах, но потом вспомнила, что он не в первый раз проводит время на Ривьере. Он одинаково уверенно вел автомобиль и по широким улицам Ниццы вдоль великолепных зданий из желтого песчаника, вдоль каменных стен, окаймляющих роскошные пальмовые сады, и по тесным улочкам с покосившимися ветхими постройками — словно жил здесь всегда. Они давно съехали с прибрежной трассы, которая служила Габриэль единственным ориентиром в этом калейдоскопе римских развалин, средневековых построек и особняков эпохи классицизма. Миновав старый город, они оказались в жилом квартале, и теперь их со всех сторон окружали изысканные виллы. Габриэль разглядывала припаркованные вдоль тротуаров автомобили и элегантно одетых людей, спешивших по своим делам. Здесь было немноголюдно, но высокий социальный статус обитателей этого района ощущался во всем. Мимо них, погромыхивая, проехал трамвай, и кондуктор сердито затрезвонил сигнальным звонком, когда их «роллс-ройс» пересек рельсы прямо у него перед носом. Не обращая внимания, Дмитрий свернул в узкий переулок. Эту часть Ниццы Габриэль, в основном привыкшая гулять по Английской набережной, не знала вовсе.

Затаив дыхание, она смотрела по сторонам. Вдоль улицы тянулись живописные сады с кипарисами, пальмами, робиниями и густыми зарослями лавровых деревьев. Дальше дорога делала небольшой поворот, и уже отсюда Габриэль увидела пять золотых сверкающих на солнце куполов, будто парящих в ярко-голубом небе.

— Это Николаевский собор, — произнес Дмитрий с гордостью. — Самый большой православный храм за пределами России.

Собор поражал своим великолепием. Он возвышался среди пышной зелени, дубов и оливковых деревьев за высокой чугунной оградой. Башни, изящные и богато украшенные, будто из восточной сказки, тянулись к небу.

Дмитрий остановил машину у ворот, за которыми начиналась широкая дорога, ведущая ко входу в храм.

— Разрешите подвезти вас ко входу, — галантно произнес Дмитрий.

Было видно, что проезд запрещен. Но на царевича этот запрет наверняка не распространялся. Стоило ему посигналить, как тут же пришел бы какой-нибудь монах, чтобы открыть ворота. Габриэль вдруг стало неприятно — таких привилегий она не хотела. Она помнила свою жизнь в монастыре и до сих пор с глубоким почтением относилась к вере и служителям церкви.

— Я с удовольствием пройдусь пешком, — сказала она.

Дав задний ход, Дмитрий припарковал автомобиль на обочине. Выйдя из машины, он обогнул ее и, открыв переднюю дверь, протянул Габриэль руку.

— Собор находится на территории бывшей виллы Бермон. Раньше императорская семья приезжала сюда отдыхать, — рассказывал он, пока они шли к храму. — Лет десять — двенадцать назад мой кузен, погибший царь Николай Второй, отдал всю эту землю церковной общине. Собор освятили перед самой войной. Многие мои соотечественники уже давно приезжают в Ниццу из-за целебного средиземноморского климата и долго-го лета.

Он не упомянул беженцев, которые наводнили Лазурный берег, спасаясь от революции. Каждый раз, когда Дмитрий говорил о славном прошлом своей родины, о ее утраченном великолепии, в его голосе звучала печаль.

Габриэль сжала его руку. Она знала, что такое боль утраты. И потому промолчала. Она боялась, что слова утешения прозвучат нелепо, а главное, не выразят всего того, что она хотела бы сказать.

Ворота были не заперты. Чугунная калитка скрипнула, когда Дмитрий толкнул ее. В ветвях кедра чирикали воробьи. Кроме них, казалось, здесь не было ни души.

— Он напоминает собор Василия Блаженного в Москве, — продолжал Дмитрий. — Почти семьдесят лет назад моя прабабка, императрица Александра Федоровна, велела построить здесь первую русскую церковь. Это вон та белая часовня. У нее было слабое здоровье, и после того, как ей пришлось покинуть свой дворец в Крыму из-за Крымской войны, она много времени проводила в Ницце. Ну а этот собор, как я уже сказал, построили гораздо позднее.

Моя прабабка… С какой непринужденностью он говорит о русской императорской семье. Что она могла рассказать ему в ответ? О своей прабабке, которая, как и мать, тоже была прачкой? Никогда еще пропасть между ними не осознавалась ею так явственно, так очевидно и беспощадно, как в этот момент. Место, где они стояли, собор, построенный его семьей, все это великолепие вокруг было его жизнью — и это гораздо серьезнее, чем легкие светские беседы за бокалом шампанского в номере отеля «Ривьера-Палас». Но странным образом именно сейчас Габриэль чувствовала себя гораздо ближе к нему, чем раньше. Она взглянула на красивую белую часовню в отдалении, о которой говорил Дмитрий. Однако яркий, нарядный фасад Николаевского собора так и притягивал взгляд. Еще никогда в жизни Габриэль не видела такого богатства красок и декора. Чего стоила одна только резьба на огромных деревянных дверях — она могла бы разглядывать их целую вечность! Внутри Габриэль пришлось даже сначала зажмурить глаза — золото икон и солнечные лучи, проникавшие сюда через витражи, заливали все вокруг ослепительным светом. В небольшом помещении при входе за столом сидела старушка, одетая как русская крестьянка и продающая православную церковную утварь.

— Bonjour, — поздоровался Дмитрий, а затем добавил по-русски: — Добрый день.

Старушка подняла глаза и застыла, глядя на Дмитрия. Стул заскрипел, когда она отодвинула его неловким движением, и в следующую секунду женщина уже стояла на коленях на черно-белом мраморном полу у ног Дмитрия. Старческими пальцами она схватила его штанину, пытаясь поцеловать ткань.

— Матушка… — произнес Дмитрий по-русски. За этим последовал поток слов, который Габриэль, разумеется, не поняла. К счастью, своим красноречием ее спутнику все же удалось добиться того, что женщина отпустила его брюки и так же на коленях отодвинулась обратно к своему стулу.

— Русский царь по традиции всегда очень тесно связан с православной церковью, — прошептал Дмитрий. — Гораздо больше, чем, скажем, король Англии, который является главой англиканской церкви. Больше, чем немецкий кайзер или Габсбурги, и уж конечно, больше, чем Наполеон Бонапарт. Поэтому верующие и относятся к членам моей семьи с таким почтением.

Габриэль кивнула. Она была тронута, даже поражена увиденным. Она неоднократно наблюдала, как живущие во Франции русские реагировали на появление своего великого князя. Даже манекенщицы в ее ателье вряд ли смогли бы привыкнуть к его визитам. Но такого поклонения она еще ни разу не видела.

— Пойдем, — сказал Дмитрий, ласково подталкивая Габриэль вперед.

Внутри храм изумлял не меньше, чем снаружи. Габриэль вспомнила строгую монастырскую церковь в Обазине и, конечно, грандиозный собор Парижской Богоматери, хотя он и отдаленно не напоминал то, что она увидела здесь. Почти вся стена напротив входа была увешана золотыми иконами, а в центре посреди икон располагалась богато украшенная дверь. Перед ними на постаментах стояли распятия. Кресты тут были необычной формы: их основание наверху разделяла не одна, а две перекладины, а третья крепилась в нижней части. Повсюду горели свечи, ярко освещая полутемное помещение. Габриэль с удивлением отметила, что в храме нет алтаря. Она осмотрелась, но не нашла жертвенника. Не было тут и исповедален. У дальней стены стояла небольшая скамейка, больше присесть было негде. Неф, похоже, был построен согласно традиционным канонам, но его боковые части были короче, так что помещение казалось квадратным.

Краем глаза Габриэль заметила, как Дмитрий перекрестился. Он легко коснулся пальцами лба, потом живота, сначала правого, а затем левого плеча. Совсем не та последовательность, к которой она привыкла.

Дмитрий заметил ее удивленный взгляд.

— У нас в церкви много своих особенностей, — прошептал он, приложив руку к сердцу. — Видишь, алтарь с жертвенником отделены от верующих иконами, расположенными в определенной последовательности, — пояснил он, указывая на величественную стену с картинами. — Это называется иконостас. Стоя в зале, ты слышишь каждое слово евхаристии, но при этом не видишь священника. Это как бы олицетворение того, что без связи с Христом невозможно приблизиться к Богу.

Этой особенности православной литургии она не поняла, но не стала уточнять. Вместо этого она спросила:

— А где молятся верующие?

— Там, где мы сейчас стоим, — улыбнулся он. — У нас молятся стоя.

Габриэль вспомнила свое бесконечное стояние в ожидании исповеди, долгие часы, проведенные на коленях во время мессы. Ну что ж, разглядывать яркие картины иконостаса все-таки отраднее, чем плиты монастырского пола. Сама того не замечая, она и здесь искала глазами что-нибудь, связанное с числом «пять».

Губы Дмитрия нежно коснулись ее губ, прогнав воспоминания о прошлом.

— Ты снова где-то витаешь, — с ласковой улыбкой сказал он.

— Советую тебе быть осторожнее, — весело улыбнулась она в ответ. — Я католичка, для меня поцелуй в таком месте все равно что обещание.

Он долго молчал, а потом тихо ответил, глядя ей прямо в глаза:

— Я знаю. В этом православная церковь мало чем отличается от католической.

На мгновение она утонула в его взгляде, поддавшись сладостному соблазну представить себе их вместе. Быть может, когда-нибудь они могли бы пожениться. Он — настоящий принц, мечта любой девушки. Несмотря на всю свою независимость и успех кутюрье, в глубине души Габриэль ни за что не хотела бы до конца жизни оставаться для мужчины лишь прекрасной куртизанкой, как она это называла. Она хотела бы быть женой. Отчаянное стремление к признанию в обществе не отпускало ее.

Но голос разума вернул ее с небес на землю. Факты остаются фактами, а все остальное — не более чем иллюзия. Что бы ни говорил Дмитрий, она пока сама не знает, что ей нужно. Во всяком случае, пока. Смерть Боя разрушила какие-то глубинные основы ее души, все ее чувства до сих пор были в смятении. Разве для счастливого совместного будущего достаточно лишь одной симпатии? Достаточно ли только доверять мужчине, пусть даже доверять всем сердцем? Если бы она знала… Тогда наверняка чувствовала бы себя гораздо спокойнее.

Они еще некоторое время побыли в соборе. Габриель впитывала эту новую для нее византийскую атмосферу, разглядывала сверкающие иконы. Дмитрий купил у старушки при входе несколько свечей, и они зажгли их и поставили в специальный подсвечник перед иконостасом. Оба молчали, глядя на мерцающее пламя свечей, погрузившись каждый в свои мысли.

Габриэль чувствовала, как ее завораживает магия этого незнакомого мира. Перед ее мысленным взором золотой орнамент купола словно оживал, трансформировался, превращаясь в вышивку на туниках, пиджаках и меховых пальто. Внутреннее убранство храма будило фантазию, ее творческий талант вспыхнул, как свеча, освещавшая евангелиста Марка со львом, его иконо-графическим атрибутом и ее знаком Зодиака.

Покидая храм, Дмитрий снова перекрестился, и Габриэль сделала то же самое по католическому канону.

Когда, держась за руки и греясь в лучах ласкового солнца, они шли обратно к автомобилю, Дмитрий вдруг предложил:

— Что, если нам сегодня поужинать у «Сиро» в Монте-Карло? Что скажешь?

Габриэль удивленно подняла глаза.

— Ты не боишься, что в таком фешенебельном ресторане мы привлечем слишком много внимания? Тебя там точно узнает каждый — и, возможно, меня тоже.

— Ну и что? — беспечно ответил он. — Играть в прятки все равно уже слишком поздно, тебе не кажется? — Он снова поцеловал ее. — Давай насладимся этим временем, Коко. Ну а если мы тем самым предоставим обществу повод для сплетен — что ж, ничего не поделаешь.

Он сказал это с улыбкой, но по его глазам Габриэль поняла, как важно для него то, о чем он просит.

Идея коллекции в славянском стиле приобретала все более отчетливые формы. И хотя до встречи с Эрнестом Бо оставалось уже совсем немного времени, Габриэль была куда больше погружена в размышления о моде, чем об ароматах. А может быть, как раз потому, что назначенный день приближался, она и старалась не думать о нем. Волнуясь, как юная девушка перед первым свиданием, Габриэль решила отвлечься работой, вместо того чтобы бесконечно гадать, сбудется ли наконец ее мечта об «Оде Шанель» или нет.

В тишине и покое своего номера люкс, пока Дмитрий наслаждался игрой в гольф, его любви к которому она по-прежнему не разделяла, Габриэль сделала несколько набросков. Узкая черная юбка в сочетании с «рубахой» — рукав-колокол, спереди и на манжетах вышивка крестиком, как на традиционных русских костюмах; длинный пиджак со стоячим воротничком, как на старых офицерских мундирах, с широкой каймой в славянском стиле. Это немного не соответствовало той простой элегантности, благодаря которой прославилась Коко Шанель, но она была уверена — небольшой экскурс в экзотический фольклор ее возлюбленного в преломлении стиля Шанель придется по вкусу ее клиенткам.

Закончив с эскизами, она устроилась на балконе, с удовольствием подставив теплым солнечным лучам свои напряженные плечи. Она рисовала за небольшим изящным секретером, предназначенным скорее для написания коротких записок, чем для длительной работы. Шея и руки теперь болели, солнце же приятно расслабляло ноющие от усталости мышцы. Она задремала, и ей снились ее новые наряды. Их демонстриро-вали манекенщицы, которые держали в руках флаконы духов, напоминающие бутылки с водкой.

— Это я. — Ее разбудил голос Дмитрия и прикосновение его губ. — Извини, что так долго. Мне сегодня потрясающе везло! А когда я загнал мяч в лунку с одного удара, пришлось еще угостить всех в баре. Чем ты занималась, пока я увековечивал свое имя на скрижалях истории местного гольф-клуба?

Габриэль потянулась, поправляя солнечные очки.

— Сделала пару набросков. Знаешь, я собираюсь использовать славянский орнамент…

Его громкий смех не дал ей договорить.

— Я думал, ты собираешься подарить миру новый аромат!

— Да, разумеется. И это тоже. Но, видишь ли, я собираюсь и дальше шить платья. Так почему бы не сделать коллекцию, демонстрирующую традиции твоей родины?

Он сел рядом и взял ее руку в свои.

— Это чудесно, что ты интересуешься русским искусством. Это трогает меня до глубины души. — Он поднес ее руку к губам. — Тебе обязательно нужно познакомиться с моей сестрой, — добавил он с ласковой улыбкой, которую, скорее всего, вызвало воспоминание о Марии Павловне Романовой, а не Габриэль, сидящая рядом с ним. — Никто не знает о вышивке столько, сколько знает она. Когда мы вернемся в Париж, я вас познакомлю.

Габриэль подумала, что скажет Сергей Дягилев по поводу ее новых идей. Если она вплотную займется изучением русского фольклора, то не будет никаких препятствий к тому, чтобы он утвердил ее на роль костюмера для постановок «Русского балета». Коко Шанель на сцене. Для нее это было бы настоящим «посвящением в рыцари». Вопрос в том, как отнесется к ее театральным амбициям Игорь Стравинский. Его музыка тесно связана с деятельностью всей труппы: творческий симбиоз Стравинского и Дягилева приносил уникальные плоды и поражал своей продуктивностью.

Жозеф переслал Габриэль телеграмму Дягилева. Кто знает, может быть, ее отвергнутый любовник все еще вынашивает планы мести. Чем чаще ее видели вместе с Дмитрием, тем вероятнее было то, что слухи о них в скором времени доберутся и до Мадрида, так что Игорь будет в курсе всех деталей ее нового романа. Хорошо бы, чтобы он понял, как она счастлива. Такого спокойного, одухотворенного счастья, какое она испытывала рядом с Дмитрием, Стравинский не смог бы ей дать никогда — слишком уж он был занят собой. Вспыльчивый, властный, непредсказуемый — такой же, как и его музыка. Увы, все это не для нее, и чем скорее он это осознает, тем лучше будет для них обоих.

Габриэль вдруг с удивлением поймала себя на том, что впервые со смерти Боя размышляет о счастье. Да, счастье мимолетно — уж кому как не ей это знать. Но как благотворно и… необходимо! Взяв Дмитрия за руку, она сплела свои пальцы с его, мысленно благодаря судьбу за этого мужчину, который осушил ее слезы.

Глава девятая

— Эрнест Бо прославился своими мужскими духами «Буке де Наполеон», — сказал Дмитрий. — Еще кадетом я очень полюбил этот аромат — особенно после кельнской воды, которая, в сущности, представляла собой просто настойку на лепестках и листьях. Духи Бо я даже брал с собой в Стокгольм на Олимпийские игры, в которых участвовал в составе русской команды. Потом он выпустил «Буке де Катрин», которые нравились мне еще больше — они напоминали мне о родине и о тете, которая заменила мне маму.

Все это Габриэль давно уже знала, но все равно слушала с благодарностью. Заметив, что она нервничает, Дмитрий пытался отвлечь ее и помочь справиться с волнением, нараставшим по мере приближения к лаборатории Эрнеста Бо. Это всего лишь химическая лаборатория, убеждала она себя. То же самое, что парфюмерная фабрика Франсуа Коти в Сюрене.

Но от главного вопроса, терзавшего ее, было никуда не деться: что, если и здесь она не найдет того, что ищет? Значит ли это, что ей придется попрощаться с мечтой о своей особенной туалетной воде? С мечтой об аромате ее любви? Это последнее, что они придумали вместе с Боем. Если ничего не получится, значит, все кончилось. Кончилось навсегда. Габриэль спрашивала себя, чего страшится больше: неудачи с туалетной водой или окончательного расставания со своей любовью. И не находила ответа.

— Черт побери! — воскликнул Дмитрий. — Это уже Каннский аэроклуб. Я, наверное, пропустил поворот.

Она ласково коснулась его руки.

— Ничего страшного. Развернемся.

Они отыскали лабораторию в местечке Ла-Бокка лишь с третьей попытки. Это оказалось маленькое неприметное здание, даже отдаленно не напоминающее величественный ансамбль фабрики Коти.

— Видела бы ты фабрику Ралле в Москве, — с грустью произнес Дмитрий. — Огромная, не то что этот домик в захолустье. «Шири», конечно, выкупили Ралле, но я все равно не понимаю, зачем втискивать лабораторию в такое крохотное помещение. Как можно в таких условиях создавать духи с мировым именем? Будем надеяться, что их предприятие в Грассе все же солиднее.

Сокрушенно качая головой, он последовал за Габриэль внутрь, где также отсутствовали какие бы то ни было признаки славного прошлого.

— «Леон Шири был важным человеком в парфюмерной индустрии и серьезным политическим деятелем, — вступилась Габриэль за своего соотечественника. — Наверняка в Грассе у него большая фабрика.

Но про себя и сама удивлялась скромности увиденного здесь, в «Ла-Бокке.

На стене в холле висела небольшая картина, перед которой Дмитрий застыл как вкопанный.

— Вот, посмотри, — сказал он, и по его тону она догадалась, что это очередная глава потрясающей истории его семьи.

На картине был изображен фабричный комплекс, поражающий своими грандиозными размерами. По сравнению с ним даже «империя» Коти показалась бы довольно компактной. Десятки корпусов окружали гигантское заводское здание из красного кирпича с трехэтажным классическим фасадом, окрашенным в белый цвет, и просторным внутренним двором, в небо уходила огромная фабричная труба. Заводская территория утопала в зелени; раскидистые деревья, живописные аллеи и безупречно ухоженные газоны украсили бы и парк Версаля.

Если все в старой России было таких масштабов, то в эмиграции Дмитрий чувствовал себя, наверное, как в кукольном домике. Возможно, именно поэтому он и выбрал миниатюрную женщину вроде нее. От этой мысли Габриэль улыбнулась. Вдруг она почувствовала на себе его взгляд и, повернувшись, увидела, что его глаза улыбаются в ответ.

Этот миг безмолвного, глубокого взаимопонимания прервало появление Эрнеста Бо. Он приветствовал Дмитрия с тем благоговейным почтением, к которому за прошедшие дни Габриэль уже успела привыкнуть.

Парфюмер оказался симпатичным мужчиной лет сорока, с густой шевелюрой, такой темной, что сошел бы за ее брата, вежливый, обходительный, и производил впечатление проницательного, умного человека. Его костюм явно знавал лучшие времена, однако большую его часть скрывал сияющий белизной форменный халат. Габриэль сразу почувствовала расположение к этому человеку. Казалось, он точно знает, что делает. А когда выяснилось, что после их переписки ему уже удалось создать несколько пробных ароматов, Габриэль испытала невероятное облегчение — какое счастье, она у цели.

Бо пригласил гостей в лабораторию. В этом вытянутом помещении белый цвет был повсюду: белые стены, белые стеллажи, даже деревянные балки под потолком покрашены белой краской. Стеллажи заполнены аптекарскими склянками темного и прозрачного стекла и железными и фарфоровыми коробочками с этикетками, в которых, очевидно, хранились различные эссенции и лепестки. Центр комнаты занимал длинный стол светлого дерева. На нем, аккуратно сгруппированные, стояли стеклянные бутылки всевозможных размеров, колбы, чаши и мензурки, а посредине возвышались старомодные настольные весы. Стерильная чистота, царившая повсюду, напомнила Габриэль ее первый визит на фабрику Коти. Если бы не едва уловимый цветочный запах, она, как и тогда, могла бы подумать, что находится в больнице. Два ассистента, мужчина и женщина, стояли в дальнем конце комнаты у раковины и, судя по всему, обсуждали какой-то животрепещущий вопрос. Когда вошел их начальник в сопровождении гостей, они смолкли и, вежливо поклонившись в знак приветствия, вернулись к своей работе.

— Прошу вас, мадемуазель Шанель. — Бо подвел ее к столику, где в специальном металлическом ящичке стояло несколько пробирок. — Я подготовил для вас десять пробных ароматов, две группы по пять композиций в каждой.

Габриэль вздрогнула, едва слышный возглас удивления сорвался с ее губ. Он назвал число, которое мистическим образом помогало ей на протяжении всей нелегкой монастырской жизни.

— Эти ароматы идут под номерами от одного до пяти, а вот эти — от двадцати до двадцати пяти, — продолжал парфюмер, указывая на соответствующие пробирки. Взглянув на Габриэль, он вдруг смущенно добавил: — О, простите, от волнения я совершенно забыл взять у вас пальто. Принимать вас и его высочество у себя большая честь.

— Прошу вас, не беспокойтесь, — сказал Дмитрий, стоящий за спиной Габриэль. — Мое присутствие сейчас не имеет никакого значения. Я не хочу мешать вашей работе. Представьте, что меня здесь нет.

— А я сама так волнуюсь, что даже забыла снять пальто, — с улыбкой добавила Габриэль.

После того как были произнесены все необходимые слова вежливости, пальто сняты, а сумочка Габриэль для удобства убрана под столик, Бо протянул ей коробочку с кофейными зернами. Уже хорошо знакомая с этим ритуалом, Габриэль глубоко вдохнула, освобождая нос от посторонних запахов. Она заметила удивленный взгляд Дмитрия, но промолчала, решив, что объяснит ему все про кофейные зерна позже. Ничто не должно нарушать церемонию, которая столько для нее значит.

Когда Бо открыл первую пробирку, ее сердце забилось сильнее. Аромат роз и жасмина. Габриэль попыталась сконцентрироваться на нем, сохраняя при этом непроницаемое выражение лица. Парфюмер не должен заметить, как она взволнована. Ему также не стоит знать, нравится ей его произведение или нет. Невозмутимость никогда не была ее сильной стороной, но сейчас это было просто необходимо: Франсуа Коти научил ее не спешить с выводами, ведь аромату, как правило, требуется время, чтобы раскрыться.

С первым запахом все было ясно сразу — это не то, что она искала. Слишком сладкий и старомодный. Композиция в общих чертах соответствовала тому, что они обсуждали в письмах, но с «Буке де Катрин» это не имело ничего общего.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, она молча вернула Бо стеклянную пробку. Процедура повторилась еще трижды, прежде чем Габриэль вновь открыла баночку с кофейными зернами. Хоть она уже и не была новичком в вопросах парфюмерии, но после четырех ароматов требовался перерыв.

В тишине лаборатории было слышно, как ассистенты вполголоса переговариваются между собой, звякая стеклянной посудой. Где-то громко тикали часы, мимо окна прогромыхала какая-то повозка.

Габриэль чувствовала, что Дмитрий неподвижно стоит за ее спиной, вытянувшись по-военному. Одно его присутствие придавало ей уверенности.

Наконец она взяла в руки пробку с пятым ароматом — и едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть от радости.

Это был «Буке де Катрин».

Вернее, не совсем. Запах немного отличался от того, что был на платке Дягилева.

Он был современнее. Прохладнее. Ярче. И еще что-то… в нем ощущалось нечто неуловимое. Понравится ли такой аромат современным женщинам?

За многие годы к платку прикасались бесчисленное количество раз — пальцы Дягилева, пальцы множества других людей и даже ее собственные, — первоначальный аромат давно смешался с запахом человеческой кожи. От того, чем был надушен этот кусочек батиста, вероятно, осталась лишь мимолетная иллюзия. Странно, что раньше это не приходило ей в голову.

Пытаясь оставаться спокойной, Габриэль вернула Бо пробку. В этот самый момент она спиной почувствовала чей-то пристальный взгляд и обернулась. В нее впились лихорадочно горящие глаза женщины-ассистентки. Она незаметно подошла ближе и теперь стояла у стола, скрытая широкой фигурой Дмитрия. Поймав взгляд Габриэль, женщина испуганно отвела глаза, а ее лицо стало белее лабораторных стен.

Далее последовали ароматы под номером двадцать и двадцать один, после чего в ход вновь пошли кофейные зерна. Оставшиеся три аромата в целом тоже соответствовали необходимым критериям, но имели несколько иную структуру, чем те, что были среди первых пяти. Габриэль колебалась, сравнивая их между собой, но ни один из них не заинтересовал ее так, как аромат под номером пять.

— Может быть, вы хотите что-то записать или сделать какие-то пометки? — поинтересовался Бо, когда они закончили.

Она покачала головой.

— Нет, спасибо. Я бы хотела еще раз попробовать ароматы из первой группы.

Заново открывая первую пробирку, парфюмер сказал:

— Вы можете высказать свои соображения, и мы изменим любой из этих ароматов, мадемуазель Шанель. Разработать духи — это ведь своего рода головоломка. Чтобы найти решение, приходится до тех пор менять местами отдельные ингредиенты, пока их соотношение не будет идеальным. Так что, если хотите что-то добавить или убрать, мы непременно это попробуем. К вашим услугам вся наша лаборатория.

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответил Дмитрий, и в этой короткой фразе удивительным образом прозвучало все величие князя, посетившего фабрику главного поставщика царского двора.

Габриэль любила эксперименты, поэтому с радостью согласилась на предложение Бо.

Дмитрий вышел на улицу, чтобы выкурить сигарету, и Габриэль с удовольствием сделала бы то же самое, но сдержалась — никотин очень сильно влияет на обоняние. С сигаретой во рту она ни за что в жизни не найдет тот самый аромат. И хотя ей казалось, что она уже его нашла, — впереди ее ждало настоящее приключение первооткрывателя.

Вместе с Бо они пробовали все новые и новые ингредиенты, и Габриэль отметила, что парфюмер во многом разделяет ее точку зрения. Одну за другой он протягивал ей бутылочки с разными эфирными маслами, составляющими сердечную ноту представленных им запахов.

— Эта группа ароматов состоит из самых изысканных ингредиентов, используемых в мировой парфюмерии, — пояснил он. — Роза, жасмин, иланг-иланг и сандаловое дерево, создающее контраст с более сладкими субстанциями. На самом деле это традиционные запахи, просто в совершенно иной композиции.

Габриэль молча слушала, вдыхала, концентрируясь на разных сочетаниях, просила его добавлять или менять местами некоторые компоненты, но результаты не шли ни в какое сравнение с тем впечатлением, которое произвел на нее аромат под номером пять.

Погрузившись в работу, Габриэль совершенно забыла о времени, но в конце концов решила спросить напрямую, что такого особенного было в том аромате.

— В нем содержатся альдегиды, — ответил Бо.

— Это такие искусственные молекулы, верно? — уточнила она, мысленно возблагодарив Франсуа Коти, посвятившего ее в тайны производства духов.

Эрнест Бо кивнул и, взглянув на ассистентку, стоящую у стола рядом с Габриэль, добавил:

— Вы прекрасно осведомлены, мадемуазель Шанель.

— Это лишь видимость. Знаю лишь, что существуют искусственные компоненты. Как все это работает — для меня загадка.

— Вы же знаете, что происходит с вином, когда оно долго стоит открытым: оно превращается в уксус. Этанол, или, проще говоря, спирт, смешивается с кислородом, и начинается химическая реакция, сначала получается ацетальдегид, а затем ацетиловая кислота — то есть уксус. Задача химика состоит в том, чтобы прервать реакцию и отделить альдегиды. Этот способ был открыт совсем недавно, перед самой войной. Видите ли, парфюмерия всегда зависит от науки. Альдегиды в цветочной композиции — это как пара капель лимонного сока на свежей клубнике, — они делают аромат совершенным.

— Мне говорили, что использование альдегидов — очень дорогая затея.

Бо пожал плечами.

— Для аромата под номером пять мы отобрали самые лучшие, а потому дорогостоящие компоненты. Так что один или два дополнительных ингредиента вряд ли существенно повлияют на стоимость. Работа при дворе научила меня не экономить на таких вещах. Могу лишь добавить, что мы руководствовались этим правилом как при создании «Буке де Катрин», так и при составлении пробных ароматов для вас, мадемуазель.

— Хочешь самого лучшего — будь готов платить. Да, я знаю, — улыбнувшись, ответила Габриэль.

Она вновь наклонила голову к пробирке с тем самым завораживающим запахом. Она вдыхала его все глубже и глубже, как будто не могла надышаться. Свежесть и прохлада, словно от тысячи пузырьков шампанского, наполняли ее неподдельной радостью. Сердце больше не стучало так отчаянно, под воздействием аромата оно билось спокойно и уверенно.

— Это именно то, что я искала. Это он. Тот самый аромат. Туалетная вода для женщин нового времени.

Как только Дмитрий вернулся в лабораторию, Габриэль рассказала ему об успехе, и он попросил дать ему понюхать духи. С замиранием сердца ждала она его реакции.

— Пахнет свежим снегом… Как будто я снова в Петрограде, — задумчиво пробормотал он. Взгляд его затуманился, а мысли, казалось, унеслись далеко-далеко, к зимним балам и веселым катаниям с горки, которые не повторятся уже больше никогда.

— Именно об этом я и думал, — изумленно произнес Бо. — Когда я попал в Белую армию, наши войска стояли неподалеку от Мурманска. Там на реке Коле располагался лагерь для военнопленных, комендантом которого меня назначили. Мне навсегда запомнился запах полярных ночей… И я попытался создать аромат с похожим, кристально-свежим звучанием.

— Как вам это удалось? — спросил Дмитрий.

Молодая женщина, стоящая рядом с Габриэль, вздрогнула и откашлялась, пытаясь скрыть волнение.

— Цветочная композиция на основе розы и жасмина в сочетании с искусственным альдегидом как раз и делала «Буке де Катрин» таким особенным. Но дело в том, что в этом пятом номере мы превзошли мою старую формулу, — объяснил парфюмер, многозначительно взглянув на свою ассистентку. — Все дело в ошибке, которую допустила моя сотрудница. Мадемуазель составила эту композицию в соотношении один к одному, в то время как формула требовала менее концентрированного состава.

Дмитрий посмотрел на провинившуюся лаборантку с ободряющей улыбкой.

— Какая удача!

— Эти молекулы обладают еще одним преимуществом, — продолжал Бо. — Вы позволите?

Не дожидаясь разрешения, он взял руку Габриель и, повернув ее ладонью вверх, капнул духами на запястье. От неожиданности Габриэль не успела возразить, молча наблюдая за манипуляциями парфюмера.

— Подождите несколько минут и понюхайте, — спокойно сказал он. — Вы убедитесь, что этот запах гораздо дольше держится на коже, чем все духи, которыми вы пользовались до этого.

«Так же долго, как духи великой княгини Марии на носовом платке», — подумала Габриэль.

Дмитрий взял ее руку и поднес к лицу.

— На коже он еще восхитительнее! — с восторгом заключил он. — Коко, мне кажется, мы можем отпраздновать долгожданное появление «Оде Шанель».

— Не думаю, что оставлю это название. — Слова вырвались у нее еще до того, как она успела их осознать. Помедлив, она задумчиво добавила: — Я бы хотела назвать свою туалетную воду «Номер пять». Мне кажется, номер образца — это хорошее предзнаменование. Каждый год пятого числа пятого месяца я показываю свою новую коллекцию. Так что число «пять» подойдет как нельзя лучше — идеально для туалетной воды моего модного дома.

Габриэль не сказала Дмитрию, какое значение имело это число для всей ее жизни. «Число Венеры», — произнесла она про себя, вспоминая бесконечные часы в ожидании исповеди. Она думала не о символическом значении, которое придавали этому числу цистерцианцы, не о каменных мозаиках на стенах и полу, которые она разглядывала много сотен раз. В этот знаменательный момент она думала только о том, что число «пять» — это магическое число любви, неделимое сочетание мужского числа «три» и женского числа «два».

— Ну что ж, мадемуазель Шанель, поздравляю — номер пять ваш! — сияя от радости, воскликнул Эрнест Бо.

Вот оно!.. Да! Сам того не желая, парфюмер произнес слова, пронзившие Габриэль, как удар электрического тока. Вспышка молнии, всколыхнувшая все ее чувства, а может быть, ослепительный блеск северного сияния, вдохновившего парфюмера наполнить свой аромат новым смыслом.

«Шанель № 5»…

Глава десятая

Чтобы отпраздновать возвращение «Русского балета» в Париж, Сергей Дягилев собрал привычный узкий круг: двадцать своих самых больших почитателей и верных помощников. Среди гостей преобладали мужчины — не только из-за того, что женщины интересовали Дягилева гораздо меньше, но и потому, что его приглашенные пришли без спутниц. Мися отметила, что Ольги Пикассо снова нет. Насколько проще было бы для всех, если бы Коко влюбилась в Пикассо, а не в Стравинского. Они были бы блестящей парой. Несмотря на свою творческую натуру, Пикассо куда предсказуемее Стравинского и, что немаловажно, имеет собственный дом. «О, какой это бы получился чудесный роман», — мысленно вздохнула Мися. Ольга ей все равно никогда не нравилась, а Коко как-то сама сказала, что считает Пикассо привлекательным мужчиной.

Мися взглянула на Стравинского, сидевшего на противоположном конце стола. Он с мрачным видом смотрел в тарелку, на которой лежало заказанное им особое блюдо: ломтики сырого картофеля и помидоры с капелькой масла и лимонного сока. Официант «Кафе дю Дом» еле сдержался, принимая этот заказ, и Мися уже злорадно предвкушала, как он сейчас порекомендует великому композитору отправиться в «Ротонду», где и кухня, и атмосфера были рассчитаны на публику попроще.

С другой стороны, «Кафе дю Дом» уже многие годы пользовалось популярностью среди богемы, и здешние официанты, вероятно, давно привыкли к самым экстравагантным выходкам своих гостей.

Дягилев, по традиции сидевший рядом с Мисей, заметил ее взгляд.

— Ему мало одной несчастной любви, он хочет добавить к ней несварение желудка и дурное настроение, — прошептал он ей на ухо, пододвигая к себе огромное блюдо с морепродуктами.

— Похоже, он так и не смирился с тем, что Коко его бросила.

— Да. До сих пор не может ее забыть. — Вытащив кусочек мяса из закрученного хвоста вареного лангуста, Дягилев продолжал: — Он чуть с ума не сошел, когда приехал в Гарш и узнал, что Коко до сих пор на Ривьере и вернется только через пару недель. Он надеялся на примирение. А может, готовился ее убить. Во всяком случае, выбрасываться из окна он, похоже, не собирается, раз так озабочен своей диетой.

С легкой тревогой Мися подумала о том, что Дягилеву и самому не помешала бы диета. Он страдал диабетом, и эта гора ракообразных, лежащая перед ним на тарелке, вряд ли улучшит его здоровье. Но она решила не портить ему удовольствие: еще один страдалец за этим столом — уже слишком.

— Вы что-нибудь слышали о Коко? — поинтересовалась Мися, тем самым с неохотой признавая тот факт, что они с Коко уже некоторое время не общаются друг с другом.

— Я как раз хотел спросить вас о том же. Дорогая, не хотите ли вы сказать, что не знаете, как дела у нашей Коко? — с легким укором ответил Дягилев.

— Что я могу поделать — она со мной не разговаривает!

— Какой ужас!.. — воскликнул импресарио, от огорчения выронив монокль. Несколько гостей испуганно обернулись в их сторону. — Кто же теперь расскажет мне подробности ее романа с великим князем?..

Мися раздраженно вздохнула. Что тут скажешь, теперь ей самой придется довольствоваться информацией далеко не из первых рук.

— Сергей, если все дело в этом, то, прошу вас, не беспокойтесь. Вы и без меня узнаете все, что вас интересует. Весь Париж только и говорит об этом. В Монте-Карло их видели все. Насколько я знаю, они много путешествуют: их часто видят разъезжающими в кабриолете. По вечерам ходят в лучшие рестораны или в казино. Великий князь, очевидно, играет там на бриллианты русской императорской короны. А если говорить серьезно, то всем понятно, что это деньги Коко.

— Интересно, найдется ли на свете хоть один мужчина, с которым вы согласитесь делить внимание Коко? — с понимающей улыбкой ответил Дягилев. — Сдается мне, вы ревнуете, та chere. Не знаю, правда, из-за чего именно — из-за великого князя или из-за того, что не вы были той, кто их соединил.

Никому другому Мися не позволила бы подобной дерзости. Но Сергею Дягилеву она прощала все. Даже если его колкости вгоняли ее в краску, как сейчас. Обмахиваясь салфеткой, как веером, чтобы хоть немного охладить пылающее лицо, она шутливо-театральным тоном воскликнула:

— Сергей, как вам не стыдно!

— Ни капельки, — весело подмигнул он в ответ, но тут же продолжил серьезным тоном: — Кроме всего прочего, до меня доходят слухи, которые могут оказаться весьма полезными для великого князя в его нынешнем положении. Мои соотечественники в России, которые в свое время расчищали дорогу большевикам, теперь, очевидно, осознали, что те вовсе не собирались никого спасать. В стране голод, то и дело происходят мятежи во флоте. Бедная матушка Россия все никак не успокоится…

— Вы думаете, Романовы могут вернуться к власти? — с волнением спросила Мися, позабыв про бокал шампанского в своей руке, который собиралась пригубить.

— Пока это всего лишь слухи. Но если это и в самом деле случится, Дмитрий Павлович станет новым русским царем. Ему придется следовать строгим законам императорского дома — а значит, о женитьбе на Коко не может быть и речи. — Дягилев вытащил из нагрудного кармана носовой платок великой княгини и прижал его к носу. — Honi soit qui mal у pense[21], — многозначительно произнес он, убирая свой талисман обратно в карман, — да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает.

«Боже мой, неужели опять — еще один брак по расчету?..» — с ужасом подумала Мися. Еще одну такую драму, как тогда, когда женился Бой Кэйпел, Коко точно не переживет. Надо позвонить ей! Срочно! Она должна быть рядом, когда подруге понадобится поддержка. Но вдруг ее осенила неожиданная мысль.

— Второй брак отца Дмитрия Павловича был морганатический, не так ли? Он ведь женился на женщине, которую любил, хоть она и близко не имела того статуса, который был у него.

— И к чему это привело? Великого князя Павла Александровича отправили в изгнание, а когда спустя многие годы он все-таки смог вернуться из Парижа, радоваться ему оставалось не долго: началась революция, и большевики расстреляли его, как и сводного брата Дмитрия и многих других членов царской семьи. Нет, сказать по правде, я не уверен, что желаю Коко такой участи — быть любовницей претендента на русский престол… — Дягилев не договорил, так как его внимание привлекло нечто странное, происходившее на другом конце стола.

Прямо к нему, под громкий хохот гостей, несся Сергей Судейкин.

— Маэстро, спасите меня! — кричал он, отчаянно размахивая тарелкой и столовыми приборами.

Мися хорошо знала этого художника — как и всех остальных, кто сотрудничал с «Русским балетом» на протяжении этих лет. Сергей Судейкин делал наброски декораций еще для первой постановки восемь лет назад. Подобно многим русским во время революции, ему удалось уехать из России и через Крым добраться до Франции. Его супруга, Вера Судейкина, как и Ольга Пикассо, когда-то танцевала в труппе Дягилева, поэтому вполне естественно, что в Париже они нашли приют у своего импресарио.

— Стравинский съел мою отбивную! — сообщил Судейкин, подбежав к Дягилеву. — Он просто взял ее с моей тарелки! Мне не досталось ни кусочка! — кричал он голосом капризного мальчишки, у которого отняли любимую игрушку.

— Наверное, маэстро не смог устоять перед запахом жареного мяса, — не скрывая своего восторга, воскликнула Мися. С любопытством посмотрев на Стравинского, она отметила, что съеденная им отбивная весьма неплохо сказалась на его настроении: сейчас он выглядел куда веселее, чем когда поглощал сырой картофель с помидорами.

— Он заявил, что хочет удивить свой желудок, — продолжал жаловаться Судейкин.

— Надо же! Сюрприз удался! — расхохоталась Мися.

Дягилев, молчавший на протяжении всего этого диалога, задумчиво смотрел на другой конец стола — на пустой стул рядом со Стравинским. Мися заметила, как его оценивающий взгляд пробежал по всей компании, наслаждавшейся ужином и весельем, и остановился на Вере Судейкиной, сидящей неподалеку от супруга и Стравинского. Хотя Вера упорно утверждала, что ее отец родом из Чили, большинство друзей знало, что Эдуард Боссе приехал в Санкт-Петербург из Прибалтики. Она действительно вполне могла бы сойти за знойную латиноамериканку и была, даже несмотря на свой непропорционально большой нос, настоящей красавицей. А главное — чем-то напоминала Коко Шанель.

— Простите, я оставлю вас ненадолго, — прошептал Дягилев Мисе, водрузив упавший монокль на место. — Попрошу-ка Веру погадать Стравинскому. Пусть нагадает ему счастливое будущее, может быть, это его немного приободрит. — Он отодвинул свой стул и сказал, обращаясь к Сергею Судейкину: — Садитесь сюда, мой друг, и закажите себе все, что пожелаете, — поверьте, этим вы окажете музыке неоценимую услугу.

Мися посмотрела на Дягилева с неподдельным восхищением. Какая великолепная идея! Да, в вопросах сводничества ей есть чему поучиться у гениального импресарио. Расплывшись в ослепительной улыбке, она повернулась к художнику.

— Что бы вы хотели? Если любите рыбу, советую заказать дораду…

Глава одиннадцатая

Габриэль обняла Дмитрия, когда они вышли из лабо ратории. Она поцеловала его, когда они сели в машину. Она заказала шампанское, как только они пришли в бар отеля «Карлтон» на Круазет, и вскоре была готова подпевать темнокожей певице, исполнявшей там джаз. К счастью, последнее Дмитрий успел предотвратить, перекинув уже изрцдно выпившую Габриэль через плечо и отнеся к их «роллс-ройсу».

На город опустилась ночь. Подтянув под себя ноги и закрыв глаза, Габриэль наслаждалась свежим ветром, дувшим в лицо, и чувством защищенности, которое ей дарил Дмитрий. Она была благодарна ему еще с момента их первой встречи в Венеции, но теперь, когда в лаборатории Эрнеста Бо ее долгие поиски, наконец, увенчались успехом, эта благодарность стала такой всеобъемлющей, что Габриэль казалось, будто ее сердце вот-вот разорвется. Она не знала, можно ли назвать это любовью. Но это совершенно точно была самая глубокая и искренняя привязанность из всех, какие ей доводилось испытывать.

Когда они вернулись в отель, она, окутанная теплом этих чувств, крепко уснула в объятиях Дмитрия.

До отъезда в Париж они еще несколько раз съездили в Ла-Бокку, якобы чтобы продолжать эксперименты по созданию еще более совершенной композиции вместе с Бо. Но на самом деле Габриэль просила Дмитрия возить ее туда лишь потому, что ей отчаянно хотелось быть ближе к своему аромату. Находясь в лаборатории, она с наслаждением вдыхала благоухающие эссенции, из которых он состоял, ей нравилось пахнуть ими до самого вечера, когда они с Дмитрием шли в ресторан. Габриэль изучала каждый нюанс этого запаха, он был с ней повсюду — в ее платьях, в волосах, на коже — и, казалось, стал частью ее самой.

Но увы, вскоре ей предстояло расстаться с ним на некоторое время. Пора было возвращаться: Дмитрий хотел оказаться в Париже не позднее середины апреля, чтобы не пропустить день рождения своей сестры Марии.

Габриэль тоже было пора домой: в ателье уже давно требовалось ее присутствие. До того как на фабрике «Шири» в Грассе начнут производить «Шанель № 5», ей предстояло много важных дел, которые можно выполнить, только находясь в Париже. Нужно придумать флакон и упаковку. Можно, конечно, обратиться к специалистам, и те наверняка предложат массу великолепных идей. Но Габриэль твердо решила не отдавать эту часть творческого процесса в чужие руки. Набросать эскиз флакона и подобрать хорошую упаковку — разве это сложнее, чем делать шляпки и платья? В конце концов, надо хотя бы попытаться. После столь долгих и нелегких поисков Габриэль хотелось, чтобы у ее туалетной воды был собственный стиль. Стиль Коко Шанель. А если у нее самой ничего не получится, то тогда она обратится за советом к Жоржу Шири или Франсуа Коти.

Монте-Карло провожал их проливным дождем. Небо, затянутое свинцовыми тучами, превратило ослепительный Лазурный берег в безликий и безрадостный пейзаж. Переливаясь всеми оттенками серого, морские волны набегали на берег, оставляя на песке хлопья белой пены.

— В горах выпал снег, — сообщил паж, раскрывая зонт, чтобы проводить Габриэль до автомобиля.

— Хорошо, что мы решили не ехать по Дороге Наполеона, — заметил Дмитрий в машине, ощупывая изнутри крышу на предмет возможной протечки. — Отъедем чуть дальше на запад, и погода наладится. Ну что ж, вперед в Марсель!

Автомобиль резко тронулся с места, из-под колес фонтаном брызнула дождевая вода. Переключив скорость, Дмитрий осторожно направил машину в сторону шоссе.

Габриэль молчала, глядя на струйки воды, стекающие по боковому стеклу. Из-за дождя красивые здания за окном расплывались, превращаясь в бесформенную серую массу. Сегодняшнее утро вполне соответствовало ее настроению. Мысль о завершении их счастливых, беззаботных каникул наполняла сердце Габриэль тоской, и она с трудом сдерживала слезы. Отъезд давался ей нелегко. У них оставалось еще несколько дней, чтобы побыть вместе, так как они решили ехать через Прованс и долину Роны, ночуя по дороге. Да и по большому счету ничто не мешало продолжать отношения, вернувшись к обычной жизни в Париже. Но Габриэль боялась, что что-то — или кто-то — нарушит ту магию, которая окружала их все это время.

За окном мелькали дома, скалы, деревья и неприветливый морской берег. Глядя на волны, Габриэль вспомнила, что собиралась спросить Дмитрия, любит ли он ходить под парусом. Несмотря на отчетливый запах весны, витающий в воздухе, было еще слишком прохладно, чтобы отправиться в плавание на арендованной яхте. Зато он явно любил водить машину. Временами его манера езды казалась рискованной, но при этом в нем чувствовался прирожденный водитель, и Габриэль полностью ему доверяла. «Я доверяю ему даже свою жизнь», — вдруг подумала она и улыбнулась, впервые за это утро.

Ницца, Антиб, Канны — мимо пролетали знакомые названия. Погода не улучшалась. Наверное, они еще недостаточно далеко уехали на запад. Дождь, не переставая, барабанил по стеклам и крыше. В кабине было сухо, но Габриэль начало казаться, что сырость, насквозь пропитав ее одежду, добралась уже до самых костей. Она сунула руки в широкие рукава пальто и закуталась поплотнее. Равномерные движения стеклоочистителя убаюкивали — влево-вправо, влево-вправо. Пейзаж за окном не менялся, все сливалось в один сплошной серый цвет… Ее веки отяжелели, она закрыла глаза и вскоре задремала.

Она не знала, сколько времени прошло, но внезапно что-то будто выдернуло ее из сна. Дорога шла то на подъем, то вновь спускалась в долину. Не сбавляя скорости, «роллс-ройс» уверенно катил по мокрому асфальту. Ни встречных машин, ни повозок, из-за ненастья опустели даже пастбища вдоль дороги.

Габриэль посмотрела в боковое окно. Сквозь пелену дождя виднелись скалы, поросшие вереском, ряды сосен окаймляли долины, высоко в туманное небо уходили светло-серые стволы эвкалиптов. Вдруг она замерла.

— Где мы сейчас? — едва слышно спросила она.

— Понятия не имею, — ответил Дмитрий беззаботно, не отрывая взгляда от петляющей среди скал дороги. — Где-то на седьмой магистрали, недалеко от Сен-Рафаэля…

Она вскрикнула, как смертельно раненое животное, попавшее в капкан.

Дмитрий резко затормозил. Машину занесло, yо он ловким движением выкрутил руль, выровнял автомобиль и, проехав немного вперед, остановился у обочины.

Вцепившись побелевшими пальцами в приборную доску, Габриэль молчала. Она не отрывала глаз от каменного креста справа у дороги. Слезы ручьем струились по ее лицу. Как дождь, который, не ослабевая ни на секунду, ветхозаветным потопом лился с неба.

— Коко, что с тобой?

Не в состоянии вымолвить ни слова, она молча покачала головой.

— Прошу, скажи, что случилось?

Как она могла объяснить ему, что ей будто вырвали сердце?

Их «роллс-ройс» стоял на том самом месте, где почти полтора года назад остановил машину шофер сестры Боя, когда привез Габриэль и Этьена Бальсана на место аварии. И точно также, как тогда, чудовищная, невыносимая боль раздирала ее на части. Словно и не было всех этих долгих месяцев. Даже присутствие нового мужчины не приносило ей облегчения. Горе, острое как нож, вонзилось в душу с такой силой, будто она только вчера узнала о том, что Бой ушел от нее навсегда.

Он ехал на бешеной скорости. Бой никогда ничего не делал осторожно или медленно. Рев мотора звучал музыкой в его ушах, то скерцо, то рондо. Визжали тормоза, сталь терлась о сталь, резина об асфальт. Потом автомобиль вдруг поднялся в воздух, ломая кусты и ветви деревьев, врезался в скалу и, взорвавшись, превратился в огромный огненный шар на фоне ночного неба.

Еще раз взглянув на нее, Дмитрий открыл дверь «роллс-ройса» и вышел под дождь.

Габриэль видела, как потоки воды оставляют темные следы на светлой ткани его дорожного костюма и мокрые волосы липнут к липу. Широкими шагами он пересек расстояние, отделяющее машину от памятника, и склонился над его невысокой чугунной оградой. Дождь лил за воротник его пиджака, но он, казалось, не замечал этого, читая надпись, выгравированную на кресте.

В память о капитане Артуре Кэйпеле, погибшем здесь

22 декабря 1919 года

Даже с закрытыми глазами Габриэль помнила каждое слово. Это она заказала этот небольшой памятник. О нем не знал никто, даже Мися. Не подозревала она и о том, что Габриэль поручила цветочнику из Фрежюса регулярно привозить сюда свежие цветы. Сегодня у креста лежали белые тюльпаны, печально склонившие головки под тяжестью дождевой воды. Так Габриэль создала место поминовения своего возлюбленного, которое ей не нужно было делить с его вдовой — оно принадлежало ей одной. Однако со дня его гибели она так и не побывала здесь ни разу, как и на кладбище на Монмартре, где похоронили Артура Кэйпела. Прячась от воспоминаний и от своей боли, Габриэль, сама того не замечая, создала вокруг себя непроницаемую защитную оболочку — которая только что разлетелась вдребезги. Габриэль плакала. Все плакала и плакала, и уже не могла остановиться.

Когда Дмитрий вернулся в машину, она даже не смогла заставить себя коснуться его руки, которую он в беспомощном, искреннем порыве сочувствия положил ей на плечо. Она словно окаменела. Единственным признаком того, что она жива, были слезы.

Дмитрий осторожно убрал руку и молча опустил голову. Ее отчаяние передалось и ему. Разумеется, он все знал, она сама рассказала ему, что значил для нее Артур Кэйпел. И сейчас Габриэль была благодарна Дмитрию за чуткость. За то, что он ни о чем не спрашивал и не пытался утешить. Когда-нибудь она найдет слова, чтобы поблагодарить его за это и сказать, что он все сделал правильно.

Наконец, будто очнувшись от сна, он поднял голову и завел машину.

До самого Марселя тишину, повисшую между ними, нарушали только шум дождя, гул мотора и едва слышные всхлипывания Габриэль.

Глава двенадцатая

— Прости меня, — прошептал Дмитрий, касаясь губами ее уха. — Надо было спросить тебя, по какой дороге лучше ехать.

Габриэль прижалась к нему, пряча мокрое от слез лицо у него на плече. Он ни в чем не виноват перед ней, и она всем сердцем хотела, чтобы он это знал. Даже если бы он предупредил ее, что собирается ехать по этой трассе, она, вероятнее всего, не стала бы возражать, уверенная, что сможет проехать мимо того места, где погиб Бой, что ей хватит на это сил. Сейчас, спустя всего несколько часов после случившегося, лежа на мягкой постели гостиничного номера в Марселе, Габриэль точно знала — это не так.

На следующий день они отправились дальше, в Эксан-Прованс. Погода и правда улучшилась, а яркие краски пейзажа за окном помогли Габриэль немного воспрянуть духом. В здешней палитре господствовали медово-желтый, нежно-зеленый, пурпурный и белый. Воздух наполняло благоухание цветущих фруктовых деревьев, к которому примешивался яркий аромат свежей весенней травы.

Держась за руки, они прошлись под платанами на Кур-Мирабо, перекусили в кафе «Дё Гарсон», не спеша побродили по городу, любуясь роскошными фасадами эпохи Возрождения и живописными руинами римских построек. А на следующее утро, наполненные впечатлениями прошедшего дня и умиротворяющей радостью еще одной ночи, проведенной вместе, отправились в Арль.

Город встретил их густыми, отливающими серебром кронами оливковых деревьев, древним амфитеатром и величественным романским собором. Громким смехом они проверили акустику бывшей римской арены, погуляли и отдохнули, оставив посещение главной городской базилики «на десерт». Габриэль будто предчувствовала, что это место глубоко поразит ее, затронув какие-то особые струны души.

Собор Святого Трофима и примыкающий к нему бенедиктинский монастырь завораживали своей архитектурой, мощными колоннами и галереей с каменным полом, стершиеся плиты которого напомнили ей Обазин. Этот многовековое свидетельство человеческой веры, отпечатавшееся в камне, перенесло Габриэль на двадцать пять лет назад, в полную лишений монастырскую жизнь. Быть может, зловещие тени прошлого наконец исчезнут, растают как дым, если она решит встретиться с ними лицом к лицу?

Отчего-то именно здесь Габриэль с особой силой чувствовала их с Дмитрием глубокую духовную связь. В молчании прошли они по средневековому храму и, как и тогда, в русском соборе в Ницце, держась за руки, зажгли свечи. В тот момент, когда она хотела прошептать ему на ухо, как счастлива рядом с ним, заиграл орган, наполнив пустынный полумрак церкви своим мощным звучанием. Габриэль сжала руку Дмитрия, и они замерли, внимая музыке.

Она не могла вспомнить, слышала ли когда-нибудь в молодости «Фантастическую симфонию», но даже если и слышала, то уж точно не знала, что это творение Гектора Берлиоза. Все ее знания о музыке пришли вместе со Стравинским. В монастырской церкви Обазина, конечно же, исполнялись хоралы и некоторые другие произведения, но все связанное с этим временем неизменно вызывало у нее чувство отторжения. Может быть, именно поэтому она так восторгалась глупыми популярными песенками из репертуара кафешантана?

Смутный вопрос все настойчивее звучал в ее голове: а что, если съездить туда? Или поездка в Овернь — это так же нелепо, как и ее выступления перед гостями, в основном мужского пола, провинциальных городков Мулена и Виши? Великий князь — не самая подходящая кандидатура на роль исповедника. Даже с Боем они никогда не ездили туда, где прошли ее детство и юность. От этой мысли Габриэль вдруг испытала острое чувство вины. Она так и не открыла Бою правду о себе, но собиралась позволить другому мужчине узнать ее. Это неправильно. Выпустив руку Дмитрия, погруженная в свои мысли, она медленно пошла к выходу из церкви.

Отель, где они остановились, располагался в старом городе прямо на берегу Роны, в узком здании желтого цвета с голубыми ставнями. Их на удивление шикарные номера не были соединены общей дверью, как они рассчитывали, зато в их распоряжении оказалась большая терраса, объединяющая обе комнаты. На ней они и решили выпить по бокалу шампанского с видом на закат. Солнце будто погружалось в реку, озаряя своими последними лучами железнодорожный мост, и мягкие сумерки ложились на черепичные крыши домов, окрашивая их в таинственный фиолетовый цвет.

Потом они пошли в маленький ресторанчик неподалеку, где их никто не знал и где они могли от души насладиться местными деликатесами: рататуем и ягненком, запеченным с ароматными прованскими травами. Позабыв о времени, они весело болтали и по очереди угощали друг друга едой со своих тарелок.

После сытного ужина они решили немного прогуляться. Было тихо, улочки опустели, и только звук скрипки нарушал ночную тишину: где-то рядом одинокий уличный музыкант играл мелодии из «Кармен».

— Эта опера родилась здесь, — прошептала Габриэль, когда они подошли ближе. Она вспомнила, что рассказывал ей Стравинский как-то после концерта. — На написание либретто Проспера Мериме вдохновили прекрасные женщины Арля.

— Я их не заметил. Я вижу только тебя, Коко, — просто и без малейшего намека на галантную шутку ответил Дмитрий.

«Он заслуживает того, чтобы знать правду», — подумала Габриэль. Но уже через мгновение чувство вины перед умершим снова напомнило о себе болезненным уколом в сердце. О своем детстве она рассказывала Бою то же самое, что и всем остальным, — леденящие душу истории, не имевшие ничего общего с действительностью. Она врала о двух строгих буржуазных тетушках, которые вырастили ее, и об отце, который уехал в Америку и сколотил там целое состояние, которое не горел желанием делить со своими отпрысками. Так почему же ей так хочется рассказать неприглядную правду мужчине, чей общественный статус гораздо выше того, которым обладал Артур Кэйпел? Мужчине, с которым судьба свела ее, быть может, лишь на считаные дни? Кто знает, продолжатся ли их отношения после возвращения в Париж.

Габриэль молчала, одолеваемая невеселыми мыслями. Но теперь это была уже не тоска по Бою. Она боролась со своими чувствами и со своей ставшей уже очевидной привязанностью к Дмитрию Павловичу Романову. Еще недавно казалось, что это всего лишь романтическое приключение. Интрижка, какая рано или поздно случается в жизни каждого мужчины — веселый праздник, не предполагающий серьезных чувств. Именно это Габриэль искала, встречаясь со Стравинским, — и получила, что хотела. Но никак не рассчитывала на такую искренность и такое глубокое понимание, не ожидала, что ее с непреодолимой силой будет тянуть к Дмитрию, и далеко не только физически. Она чувствовала, что теперь ей нужно гораздо больше, чем просто секс и приятная компания. Все изменилось. Но и она уже не наивная девочка, которая ждет прекрасного принца.

Вернувшись в свой номер, Габриэль, несмотря на теплую весеннюю ночь, плотно закрыла дверь на террасу.

На следующее утро они по старой римской дороге поехали в Авиньон. Всю дорогу Габриэль пребывала в задумчивости, не замечая дивного пейзажа за окном, и подняла глаза, лишь когда, свернув по указателю на Пон-дю-Гар, Дмитрий остановил машину неподалеку от знаменитого римского виадука. Они погуляли вдоль берега, бросая камешки в реку и наблюдая, как расходятся круги на прозрачной воде.

— Здесь так пахнет! Чем-то похоже на мой аромат, — сказала Габриэль, глубоко вдохнув пряный утренний воздух. Она обрадовалась случайно подвернувшейся теме для разговора, такой приятной для нее и при этом никак не связанной с ней самой.

— Такая свежесть бывает здесь только весной. Когда станет жарко, этого уже не будет.

Она кивнула, с наслаждением втягивая воздух.

— Это как раз самое удивительное в твоей туалетной воде — кристальная прозрачность аромата. Как и в «Буке де Катрин». Мне сразу вспоминаются белые ночи Петрограда… — Дмитрий опустил голову и тихо добавил: — Я бы так хотел показать их тебе.

— Я бы тоже этого хотела.

Чтобы отвлечь Дмитрия от грустных мыслей, которые сама только что с трудом поборола, Габриэль заговорила о другом.

— Месье Бо говорил, что включил в композицию особый сорт жасмина, который растет только на юге Франции — нигде больше его не найти.

— Поэтому «Шанель № 5» такие дорогие?

— Да, но это меня не пугает.

Подробно объяснив все детали, Эрнест Бо подчеркнул, что производство будет весьма дорогостоящим. Но расходы мало заботили Габриэль — она могла себе это позволить. Это ведь всего одна партия, и она послужит отличной рекламой Модному Дому Шанель.

— Ты самая необыкновенная женщина, какую я только встречал, — сказал Дмитрий нежно, поправляя выбившуюся из-за уха прядь ее волос.

— Я всего лишь простая девчонка из Оверни, — неожиданно для самой себя ответила она, и эти случайно слетевшие с ее губ слова вновь вернули Габриэль к раздумьям о том, стоит ли предлагать Дмитрию экскурсию в ее прошлое. Но, как бы то ни было, настроение у нее существенно улучшилось.

В Авиньоне они поселились в отеле «Европа», располагающемся в живописном дворце восемнадцатого века с восхитительным внутренним двориком, посреди которого журчал фонтан. Как и все туристы, приезжающие сюда, они решили первым делом прогуляться вдоль древних городских стен, а затем осмотреть папский дворец. На обратном пути прошлись к ратуше на площадь Часов, хотя у Габриэль от усталости уже болели ноги.

— Мне кажется, что я прошла по этим мостовым уже сотню километров. И вынуждена признать, что мои туфли для этого совершенно не предназначены, — вздохнула она, критическим взглядом осматривая свои высокие каблуки. — Надо придумать какую-нибудь модель поудобнее.

— Тут повсюду кафе — давай зайдем куда-нибудь, выпьем бокал вина и отдохнем.

На площади Часов зажглись первые фонари. Они золотыми точками горели на фоне пурпурно-фиолетового неба, отбрасывая причудливые тени на великолепные здания, уже не одно столетие окружающие эту площадь. Было многолюдно, горожане возвращались домой, болтали за бокалом вина в уличных кафе, как и Габриэль с Дмитрием, а немногочисленные здесь в это время года туристы бродили, задрав голову, разглядывая здание ратуши, башню с часами и оперный театр. У колонн театра несколько молодых уличных музыкантов, готовясь играть, доставали свои инструменты: аккордеон, скрипку и кларнет. Через несколько минут зазвучали первые такты всем известной песенки «На Авиньонском мосту», и Габриэль стала тихонько подпевать.

Дмитрий наклонил голову, прислушиваясь.

— Знаешь, чего бы я хотел? Потанцевать с тобой на Авиньонском мосту, — сказал он, улыбаясь.

— Неуверена, что смогу сейчас танцевать. Тебе при дется нести меня на руках, — пошутила Габриель, бросив красноречивый взгляд на свои туфли.

— Такой возможности у нас больше не будет, — задумчиво произнес он, подняв бокал, в котором в свете вечерних огней красиво поблескивало легкое красное вино из долины Роны.

— Мы в любой момент можем снова поехать в Прованс…

— Но сегодняшний вечер не повторится уже никогда, Коко, — тихо ответил он.

Она молча кивнула. Он прав, этот вечер не повторится больше никогда. Да, возможно, их привязанность со временем станет сильнее. Но о каком доверии можно говорить, если она будет и дальше цепляться за свою легенду о себе? Не исключено, что, узнав правду о ее отце и жизни в сиротском приюте, которой она сама так стыдилась, Дмитрий сразу же бросит ее. Но если она промолчит, он может узнать о ее обмане от кого-то другого, и тогда разрыв тем более будет неизбежен.

Вдруг, словно знамение свыше, зазвучала песня, которую Габриэль знала гораздо лучше, чем все остальные на этой площади. Всего секунду назад она вспоминала детство и юность, и вот музыканты исполняли песню, которая была так же неотделима от ее жизни, как и ее неповторимый стиль в моде. Прошло уже столько времени, но ее губы сами собой произносили слова, а голос воспроизводил мелодию. Она помнила все куплеты наизусть:

Габриэль видела удивленное лицо Дмитрия, но продолжала негромко петь. Даже тогда, когда заметила, что люди, сидящие за соседними столиками, с любопытством смотрят на нее. Она вдруг с удивлением обнаружила, что не испытывает неловкости. Это походило на знак — под занавес дня, прошедшего в отчаянной борьбе с призраками прошлого, заиграла песня, которая, хоть и давно уже вышла из моды, по-прежнему значила для Габриэль так много. Следуя ее примеру, люди из тех, что сидели рядом, стали вторить песне, а под конец публика разразилась громкими аплодисментами, с радостным одобрением глядя на Габриэль.

— Вот уж не думал, что старый шлягер про потерявшегося пса на Трокадеро в Париже может произвести такой фурор, — весело сказал Дмитрий, судя по всему, искренне наслаждаясь происходящим. — Забавно, что собаку зовут именно Коко — не Фифи, Жужу или что-нибудь в этом роде. Ты помнишь эту песню потому, что тебя тоже называют Коко, да, та chere?

— Нет, все как раз наоборот.

— Не понимаю, как это — наоборот?

Габриэль глубоко вздохнула и, собравшись с духом, произнесла:

— Я хочу тебе кое-что показать. Если ты не против задержаться еще на день или два и немного изменить наш маршрут, покажу тебе Овернь, места, где я выросла. Там ты узнаешь, как Габриэль стала Коко.

— Я буду счастлив съездить с тобой туда, — ответил он, взяв ее руку в свои ладони.

Сплетя свои пальцы с его, она сказала:

— Решено. После ужина будем танцевать на мосту Сен-Бенезе. Ты прав, нельзя упускать такую возможность. Так что плевать на неудобные туфли. И на все остальное тоже — ведь здесь нас никто не знает.

Уже пробило полночь, когда они не спеша направились к мосту из всем известной песни. За много веков мощная средневековая конструкция изрядно пострадала от многочисленных наводнений: однажды бурные воды Роны сорвали и унесли с собой большую часть сооружения, оставив от когда-то самого длинного моста Европы всего лишь четыре пролета. Мост стал чем-то вроде дороги в никуда, а отсутствие перил делало прогулку по нему опасной даже днем, и уж тем более ночью.

Все вокруг заливал тусклый лунный свет. Волны с тихим всплеском набегали на берег, и отблески фонарей кружились на темной поверхности воды, словно рой светлячков. Тишину нарушали только кваканье лягушек и звук мотора — где-то неподалеку проехала машина, свет фар, прорезав темноту, скользнул по первой арке моста, и все стихло. Этой ночью других желающих погулять по мосту не нашлось — они были здесь одни.

После сытного ужина и выпитого вина отсутствие перил на мосту казалось Габриэль скорее забавным, чем опасным.

— Нужно смотреть под ноги, а то еще рухнем в воду! — смеясь, сказала она, делая пируэт. И в следующий же момент, потеряв равновесие, чуть не упала, но Дмитрий успел поймать ее. Высвободившись из объятий, она взяла его под руку.

— Пришло время станцевать канкан! — заявила она, взмахнув свободной рукой, будто собиралась дирижировать невидимым оркестром. — Ты знаешь оперетту «Ба-та-клан» Оффенбаха?

Дмитрий покачал головой.

— Нет, никогда не слышал.

— Ну, тогда смотри… — Габриэль встала перед ним и, поклонившись на театральный манер, начала танцевать, энергично подбрасывая ноги и слегка охрипшим от вина голосом распевая песенку «Ко-ко-ри-ко». Она помнила ее так же хорошо, как и шлягер про убежавшую собаку, и исполняла с не меньшим энтузиазмом, чем много лет назад.

В конце выступления ее единственный зритель разразился бурными аплодисментами.

Запыхавшись, она бросилась Дмитрию на шею.

— Так и быть, после такого я не буду заставлять тебя еще плясать со мной казачок, — пошутил он.

— Спасибо, — засмеялась она, но потом, наморщив лоб, добавила: — Подожди-ка, ты что, струсил? Казачок ведь танцуют только мужчины.

— Верно, а канкан только дамы, — ответил он, смеясь закружив ее вокруг себя. — Зато английский вальс танцуют вдвоем.

Его слова тут же навеяли ей мысли о другом. Даже несмотря на то, что при жизни Боя медленный вальс еще только входил в моду, Габриэль хватило одного лишь слова «английский», чтобы погрузиться в воспоминания об умершем.

Места на мосту было не много — ровно столько, чтобы станцевать этот танец. Они кружились в медленном вальсе. Прижавшись к Дмитрию, Габриэль слушала мелодию, которую он тихо напевал ей на ухо.

Положив голову ему на плечо, она словно плыла над землей, уносясь в мечтах к тому, другому мужчине, с которым никогда так не танцевала — и с которым уже никогда не сможет этого сделать.

Глава тринадцатая

Наутро, после ночи, проведенной в Лионе, Габриэль предстояло встретиться со своим прошлым. Она не бывала здесь ни разу с тех самых пор, как уехала, и сейчас, сидя в «роллс-ройсе» рядом с Дмитрием, не знала, готова ли к этому.

Несмотря на то что она никогда не ездила через Центральный массив на машине — на это тогда просто не было денег, — извилистое шоссе почему-то казалось ей до боли знакомым. Окруженная по-весеннему зеленеющими лужайками с пасущимися упитанными французскими коровами, каменными крестьянскими домиками и быстрыми прозрачными речками, дорога уходила вдаль. Воздух стал холоднее, круглые верхушки вулканов словно присыпало белой пудрой. Хотя в машине было тепло, Габриэль поплотнее закуталась в пальто. Сколько она себя помнила, она всегда мерзла на этой дороге, а потому ей и сейчас, будто по привычке, стало холодно.

Тьер был маленьким городком, не отмеченным ни в одном путеводителе, поэтому тут не бывало туристов, а местные жители мало интересовались светской жизнью далекого Парижа. И хотя дорогой автомобиль, безусловно, привлекал внимание, никто не узнавал его пассажиров: нескольких любопытных взглядов удостоились лишь блестящие хромированные крылья «роллс-ройса» и меховой воротник пальто Габриэль. Приободренная отсутствием внимания к своей персоне, она взяла Дмитрия под руку и повела мимо аккуратных домов-фахверков по живописным извилистым улочкам и переулкам времен Средневековья. Здесь трудно было найти кафе, зато мастерские попадались на каждом шагу, отовсюду доносились удары кузнечных молотов и звяканье металла, а с моста, где сливаются реки Дю-роль и Доре, отчетливо слышался шум водяных мельниц.

Прислонившись к парапету, Габриэль посмотрела вниз. Она ожидала чего угодно — только не того холодного равнодушия, которое сейчас наполняло ее сердце. Она не чувствовала ровно ничего. Разве что удивление — от того, каким маленьким оказался мир, вселявший такой восторг и трепет в ее детскую душу. Это было единственное место, хотя бы на короткое время подарившее ей чувство защищенности и любви. Давным-давно она жила здесь у бабушки и дедушки, правда, очень недолго.

— В городке очень много кузниц, потому что здесь испокон веков делают ножи, — не глядя на Дмитрия и стараясь казаться непринужденной, сказала она.

— Твой отец, наверное, торговал швейными инструментами или оружием? — оживившись, спросил Дмитрий.

Не удивительно, что это его интересует: большую часть жизни он ведь провел в армии. Несколько секунд Габриэль боролась с собой, чтобы не выдумать очередную красивую легенду. Слова о том, что величественное Шато де ля Шассань, находившееся поблизости, было домом ее детства, едва не сорвались у нее с языка. Возможно, они даже могли бы прогуляться по господскому парку… Красивое средневековое поместье наверняка впечатлило бы великого князя куда больше, чем покосившаяся крестьянская лачуга примерно тех же, средневековых, времен.

Но она приехала сюда, чтобы примириться с правдой о себе. Хотя это намного труднее, чем просто пройтись по родному городку.

— Моя семья жила в деревне неподалеку отсюда. Отец ездил в город только за покупками.

Дмитрий явно не знал, что на это ответить. Он растерянно молчал, но потом улыбнулся.

— Получается, ты родилась в городе ножей… Так вот почему ты такая отважная, Коко.

Она улыбнулась в ответ, но глаза ее были полны печали.

— В Тьере я выросла, но родилась не здесь, а в Сомюре.

— Вот это да! На Луаре! Почему ты раньше не говорила? Замок Сомюр, конюшни, великолепное вино — красота! Мы обязательно должны туда поехать.

С трудом проглотив ком, застрявший в горле, Габриэль медленно произнесла:

— Моя мать родилась в деревне рядом с Сомюром и всю жизнь работала прачкой. Так же, как и ее мать.

— Ясно, — прозвучало в ответ. Его лицо не выражало никаких эмоций, он просто внимательно смотрел на нее. Может быть, он решил, что она шутит? Но ей было не до смеха.

С горечью в голосе она продолжала:

— Не знаю, может, мой отец и продавал где-то ножи из Тьера. Но деловым человеком он точно не был — он был уличным торговцем, скитавшимся по свету в поисках счастья.

Незаметно набежавшие серые тучи скрыли и без того едва ощутимые солнечные лучи, окрасив реку в тусклый серый цвет. Поднялся ветер, и теперь даже Дмитрию стало холодно. Обхватив себя руками, он спросил:

— А как они встретились? Я имею в виду твои родители. — Было заметно, что его не сильно это интересует, он лишь искал тему, чтобы прервать молчание прежде, чем оно станет неловким для них обоих.

— Я думаю, они встретились на ежегодной ярмарке. Где еще могли в то время познакомиться небогатые молодые люди? Альбер Шанель был привлекательным мужчиной. Но, к сожалению, оказался жуликом в худшем смысле этого слова — безответственным негодяем. Он не хотел никаких обязательств и женился на моей матери лишь по настоянию своих родителей, уже после того, как она родила от него двоих детей. Сколько я себя помню, его никогда не было рядом.

— То есть тебя воспитали родственники, — подытожил Дмитрий ее невеселый рассказ.

Его деловой тон сбивал Габриэль с толку. Она не понимала, что он чувствует — отвращение или сострадание? Оставалось только гадать. В лучшем случае он видел некоторую схожесть их судеб — одиночество и страдания брошенного ребенка одинаково тяжелы для всех, независимо от социального статуса.

Порыв ледяного ветра налетел с такой силой, что Габриэль пришлось плотнее надвинуть шляпку. Дмитрий поежился от холода и, проведя рукой по волосам, вдруг улыбнулся, и взял ее за руку.

— Сколько у них было детей?

— Мамочка, я так хочу есть!

— Тихо, Габриэль, у нас ничего нет. Нужно подождать, когда вернется папа. Тогда появятся деньги. Адо тех пор придется потерпеть. Сейчас мне нечего тебе дать.

— Мамочка, прошу тебя, можно мне молока? Ну хоть полчашечки…

— Нет, доченька, молоко нужно твоим братьям. Вы с сестрой уже большие и можете попить воды…

— Нас было шестеро. Три девочки и три мальчика. Но малыш Огюст прожил всего несколько месяцев. — Габриэль провела рукой по щеке, стирая слезу — или снежинку, она и сама не знала. Снег медленно падал на парапет моста и таял. Она сунула замерзшие руки в карманы пальто. Не обращая внимания на мокрое лицо, она пыталась собраться с духом, чтобы рассказать Дмитрию то, чего стыдилась гораздо больше, чем своего детства: — Мне было двенадцать, когда мама умерла, Жюли тринадцать, Антуанетте восемь, Альфонсу десять, а Люсьену всего шесть. Отец отдал мальчиков в приют, откуда их потом, вероятно, продали как рабочую силу, а меня с сестрами — в монастырь.

— Поэтому ты плакала в Венеции. — Это был не вопрос, слова сорвались с его губ, потому что он понимал, что было у нее на душе. Вытащив носовой платок, Дмитрий бережно провел им по ее щекам. — Можешь ничего не объяснять, я знаю, каково это. Я сам был ребенком, который остался без родителей.

Она судорожно глотнула, опасаясь, что стоит ей только открыть рот, как она разрыдается, не в состоянии выразить свои чувства никакими словами. Воспоминания нахлынули, лишив ее последних сил. Воспоминания об умерших сестрах. О братьях, о которых она ничего не знала. Но еще труднее было справиться с чувствами, которые вызвало в ней то нежное сочувствие, с которым Дмитрий отнесся к ее рассказу. Она не в первый раз замечала, что, несмотря на огромную разницу в социальном положении, у них было много общего, и в первую очередь — горестные воспоминания детства. Но то, с какой невозмутимостью и спокойствием он воспринял ничем не приукрашенный рассказ о ее происхождении, превзошло ее ожидания.

Будто прочитав ее мысли, Дмитрий заговорил.

— Ты знаешь, при дворе в Петрограде и в Москве я видел много женщин самого высокого происхождения. И, конечно, встречал их в Париже, Лондоне, во всех городах, в которых бывал. Но ни одна из них не обладала твоим утонченным, безошибочным вкусом, твоей элегантностью. Я поражен, Коко. Сирота из приюта стала законодательницей мод всего высшего света. Такое трудно себе даже представить.

Снегопад усиливался. Сквозь белую пелену летящих снежинок Габриэль смотрела на него с благодарностью, в которую хотела вложить всю свою душу. Само небо послало ей этого мужчину. А может быть, ей оттуда послал его Бой.

Дмитрий улыбался ей и, казалось, снова понимал все без слов.

— Пойдем к машине. Ты хотела еще в Мулен и в Виши. Надо ехать, пока нас тут не замело.

— Не волнуйся, этого не случится, — заверила она его:

И действительно, снег таял, едва коснувшись земли, и, превращаясь в воду, окрашивал булыжники мостовой в серебристо-синий оттенок, такой же, как сталь, из которой в Тьере делали ножи.

— Но ты прав, пора ехать. Я уже рассказала тебе все, что могла.

«По крайней мере, на данный момент», — добавила она мысленно.

За городом снег ровным слоем ложился на дорогу, и колеса их автомобиля оставляли на нем темный след. Дмитрий вел машину сосредоточенно, аккуратно, сбавляя скорость на поворотах. Он молчал, и Габриэль была рада этому, хотя и предполагала, что его молчание связано скорее с неожиданно холодной апрельской погодой, чем с размышлениями о ее несчастной судьбе. Как бы то ни было, эта тишина показалась ей не тягостной, а, наоборот, жизненно необходимой.

Ее поразило то, как Дмитрий воспринял ее рассказ. Как будто он с самого начала подозревал, что в ее легенде о себе что-то было не так. Интересно, что именно натолкнуло его на эту мысль? Она чувствовала, что засыпает, убаюканная монотонным шумом двигателя. Вслед за облегчением от наконец-то сделанного признания пришла свинцовая усталость, ноги и руки стали тяжелыми, и она провалилась в сон…

— Bonjour, мадемуазель, — услышала она знакомый голос. Дмитрий осторожно коснулся ее плеча. — Мы приехали. Добро пожаловать в Виши.

Габриэль потерла переносицу, пытаясь стряхнуть остатки сна и головной боли, разыгравшейся, видимо, из-за неудобной позы, в которой она уснула. Сквозь забрызганное дождем боковое окно виднелся пышный фасад казино и большой газон перед ним. Над дорожкой, ведущей к так называемому Парку источников, парили в воздухе десятки черных зонтов, пряча от дождя элегантно одетых дам и их кавалеров, с трудом перешагивающих через огромные лужи. Нетрудно было догадаться, что все они направлялись в сторону павильона, чтобы под золотисто-голубыми сводами, напоминающими дворец из восточной сказки, выпить стаканчик целебной воды. Габриэль не была здесь уже пятнадцать лет, но отчетливо помнила и парк, и изящный павильон — вряд ли за эти годы тут что-то изменилось.

Виши был главным термальным курортом Франции, здесь регулярно собирался высший цвет общества, и даже война не нарушила этот порядок. В Париже Габриэль то и дело слышала восторженные отзывы о Виши, но это восхищение разбивалось о ее безразличие, как разлетаются капли дождя, стукнувшись о лобовое стекло автомобиля.

Удивительно, однако, как много народу, учитывая погоду и то, что сезон еще даже не начался. Стоит им с Дмитрием выйти из машины, как их сразу же узнают, а великий князь наверняка повстречает среди отдыхающих своих титулованных знакомых.

— Ну что, пойдем? — спросил он, очевидно, горя нетерпением осмотреться. Его приподнятое настроение показалось Габриэль слегка неестественным, будто он пытался скрыть от нее какое-то внутреннее напряжение.

Неужели он боится, что она его скомпрометирует? Габриэль ужаснулась своей мысли. В Тьере он терпеливо и с пониманием отнесся к ее печальному рассказу, чем несказанно ее обрадовал. Так с чего же она решила, что его отношение к ней изменилось за те тридцать пять километров, которые они проехали? Не может же привычное великосветское окружение за мокрым окном их автомобиля всего за пару минут превратить его в сноба? Или все-таки может?..

Что, если она ошиблась в нем? Если подумать, то в Тьере он и не мог реагировать иначе — не оставлять же ему было ее там одну прямо на улице?

Неприятные сомнения закрались ей в душу. Будто кто-то нашептывал ей, что то, что она приняла за хладнокровие, на самом деле всего лишь бесчувственность и безразличие. Дмитрий Павлович прекрасно воспитан, да и не мог он, в конце концов, выбросить ее из собственной машины. Он, разумеется, с радостью доставит ее обратно в Париж, тем более что ему и самому нужно быть там в скором времени. Но, скорее всего, на этом их роман и закончится. Узнав правду, Дмитрий уже вряд ли сможет относиться к ней по-прежнему. Что ж, его трудно за это винить. Она и сама отчаянно стыдилась своего прошлого — не просто же так она выдумывала все эти красивые истории о себе.

Габриэль потянулась за своей сумочкой и вытащила оттуда сигареты.

— Я сейчас подумала, что нам, в общем-то, незачем тут останавливаться. Виши для меня не так важен. Поедем лучше сразу в Мулен. Это будет как раз по дороге в Париж.

Боже, ну зачем она заговорила о Мулене? Этот городок сыграл важную роль в ее жизни, но имело ли смысл открывать Дмитрию еще и эту часть ее биографии? К чему все это? Ничего с ним не случится, если он не узнает, откуда взялось прозвище «Коко». Ничто не угнетало ее больше, чем воспоминания о детстве и жизни в приюте, но какое отношение все это имело к жизни русского великого князя? Если ее прошлое шокировало его, значит, так или иначе, между ними все кончено. И для их отношений уже не важно, заедут ли они в Мулен или отправятся прямиком в Париж. Но это было важно для нее — это ей нужно пройти этот путь до конца.

Дмитрий поднес зажигалку к ее сигарете, а после этого закурил сам.

— Что с тобой, Коко?

Глубоко затянувшись, она ответила не сразу.

— Прости, я ошиблась. Кроме пары шляпных магазинов, витрины которых когда-то давным-давно вдохновили меня на создание собственных изделий, в Виши нет ничего интересного. Это и в самом деле не стоит того, чтобы мокнуть под дождем.

В общем-то, это была правда. Побывать в Мулене важнее. Здесь, в гораздо более импозантном Виши, она некогда надеялась попытать счастье в оперном театре, мечтала стать новой Мистенгет[24]. Конечно, этого не случилось — ее сопрано для этого недостаточно хорошо, сейчас она прекрасно это понимала. Но не только из-за вокальных неудач ее сердце сжималось от тоски при мысли о Виши. Здесь ее покинула лучшая подруга. Улыбка скользнула по лицу Габриэль — нет, Мисю никак нельзя сравнивать с Адриенной. Дружба началась еще в Тьере. Адриенна Шанель официально была ее тетей, но любили они друг друга как родные сестры. Она была младшей дочерью бабушки и дедушки по отцовской линии, примерно того же возраста, что и Габриэль. После того как Габриэль покинула Обазин, они встретились в Мулене, и ей показалось, что ее жизнь наконец озарило солнце.

— Как бы я хотела, чтобы меня пригласили на чай в приличное общество! — мечтательно вздохнула Адриенна, глядя на скудно накрытый стол в монастырском рефектории. — Как благородную даму!

— Как благородную старую даму, — захихикала Габриэль, но, увидев строгую мину подруги, спросила: — А кто еще ходит на такие сборища, кроме благородных старых дам?

— Благородные мужчины, конечно! Из тех, что не работают. Они гораздо красивее тех, которые работают.

От удивления Габриэль даже раскрыла рот.

— Они что, совсем ничего не делают?..

— Ну, они занимаются всякими важными делами. Запомни хорошенько: лучше знакомиться с теми, кто не работает, чем с теми, кто трудится за плату. Да ты потом и сама поймешь, какие из них лучше пахнут.

— Здесь в Виши я впервые поняла, что такое стиль, — сказала Габриэль, улыбаясь своим мыслям. — То, что дамы носили на своих головах в то время, трудно описать словами. Не женщины, а просто какие-то расфуфыренные боевые лошади!

— Жаль, что мы так и не узнаем, изменился ли с тех пор вкус здешних модниц. — Дмитрий весело подмигнул ей. — А ведь я, между прочим, неплохо разбираюсь в дамских шляпках. — Непринужденными шутками он, очевидно, старался развеять тягостное настроение, возникшее между ними.

— Твой хороший вкус еще не повод мочить ноги, — ответила она, с радостью подхватывая тему, которая могла бы отвлечь ее от невеселых воспоминаний. — Шляпы тогда делали на совесть. И они были модными — тут уже не поспоришь. Огромные, как тележное колесо, с кучей искусственных цветов, тюля, перьев и даже птиц. Боже мой, ты представляешь?! Цветы и птицы были на каждой шляпе — причем из самых немыслимых материалов.

— Я хорошо помню шляпы моей тети, императрицы Александры Федоровны. Она тоже носила на голове что-то такое, что больше напоминало дремучий лес.

Он наверняка сказал это просто к слову, но сейчас это мимоходом брошенное упоминание о его происхождении болезненно укололо Габриэль.

— Для меня все эти баснословно дорогие нагромождения никогда не были признаком хорошего вкуса. Нужно уметь упрощать, понимаешь? Отсекать лишнее — вот настоящее искусство.

Если он и заметил скрытый подтекст в ее словах, то, похоже, не придал этому значения.

— А потом ты приехала в Париж, и все женщины были очарованы твоими шляпками, да?

— О, далеко не сразу, — улыбнулась Габриэль. — Все было не так быстро и просто. В одном замке в Руалье — это к северу от Парижа — я познакомилась с актрисой Эмильеной дАлансон. Ей понравились мои шляпы, и она стала надевать их на свои выступления и светские рауты, и вскоре ее подруги захотели купить такие же. — Габриэль открыла окно и бросила в лужу тлеющий окурок. — По сути, именно так все и происходит. Почему, ты думаешь, я отдаю лучшие платья манекенщицам? — продолжала она, закрыв окно. — Принцессы и графини твоей родины выходят в свет гораздо чаще, чем я. Они вращаются в самых изысканных кругах; они появляются в моих платьях на приемах, балах и в ресторанах, и в этом смысле это то же самое, что показ мод. Они — моя лучшая реклама.

— Гениально! У тебя талант коммерсанта, Коко. Кстати, ты обещала мне рассказать, откуда у тебя это прозвище, помнишь? Я по-прежнему хочу знать.

Неужели после всего того, что он уже узнал, его еще интересуют подробности ее жизни? Дмитрий смотрел на нее таким добрым, открытым взглядом, что ей отчаянно захотелось поверить в его искренность. К черту сомнения.

— Откуда взялась Коко, я расскажу тебе в Муле-не — там и началась эта история.

От блеска и могущества эпохи Возрождения в Муле-не двадцатого века не осталось и следа. С величественных средневековых фасадов осыпалась штукатурка, да и весь городок, особенно в эту унылую погоду, производил впечатление захолустья.

— Раньше здесь стоял гарнизон, и было куда оживленнее, — сказала Габриэль, когда они ехали по безлюдным улицам вдоль реки Алье. — А вообще здесь в основном жили и живут государственные служащие со своими семьями. Не самый интересный городок.

— А как ты здесь оказалась?

— Монахини отправили меня сюда в пансион при соборе Божьей Матери. Послали как дешевую бандероль. Но, честно говоря, у них не было выбора — кроме них, восемнадцатилетняя сирота мало кого интересовала. — Даже спустя столько лет воспоминания о том, как с ней обходились в монастыре, причиняли ей боль. Она решила не рассказывать Дмитрию, что из-за того, что ее взяли в монастырь из милости, как нищенку, ей приходилось носить другое платье, выполнять самую грязную работу и сидеть за столом отдельно от девочек, за содержание которых платили родители. Так что перебраться в Мулен оказалось вовсе не так уж плохо. Тем более что вместо этого ее могли отправить куда-нибудь в глухую деревню для работы на ферме. — Попечительницы пансиона обучали меня, дали еду и жилье… Но самое главное — здесь я встретила Адриенну. — Голос Габриэль стал мягче. — Это было лучшее, что могло со мной случиться.

— Кто это? Я не помню, чтобы ты упоминала о подруге по имени Адриенна, — приподняв брови, спросил Дмитрий.

— Это моя тетя, — с улыбкой пояснила Габриэль. — Сестра моего отца. Но мы с ней почти ровесницы, так что она была мне как сестра.

— Была?..

Габриэль тяжело вздохнула.

— Она умерла. Как и мои сестры Жюли и Антуанетта. Как моя мама. Кроме меня, никого из женщин Шанель не осталось. Видимо, уж такая судьба у нашего рода — умирать раньше времени.

Дмитрий ничего не ответил. Быть может, его шокировало ее предположение, что она не доживет до старости. А может, он вспомнил свою мать, которая умерла в двадцать один год. В молчании, думая каждый о своем, ехали они по узким улочкам старого города.

— Не волнуйся. Я собираюсь разрушить это заклятие, — сказала наконец Габриэль. — И… Осторожно!!! — вскрикнула она. Их машину занесло на повороте узкого переулка, идущего подуклон. Дмитрий резко затормозил, едва не зацепив правым колесом уличный фонарь. Габриэль швырнуло вперед; инстинктивно выставив вперед руки, она успела упереться в приборную доску. — Если так дальше пойдет, то, пожалуй, и мне не избежать участи женщин Шанель! — выдохнула она.

Очевидно, это был не лучший момент для шуток. Не проронив ни слова, Дмитрий переключил передачу и осторожно сдал назад.

Габриэль пожалела о своей глупой колкости. Это был единственный неудачный маневр за всю их поездку, а ведь проехали они уже не одну сотню километров.

— Прости, зря я это сказала. Все это время ты был великолепным шофером, — чтобы сгладить неловкость, поспешила добавить она.

— Сделаю все, что в моих силах, чтобы ты жила долго и счастливо, — спокойно ответил он и, припарковав «роллс-ройс» у обочины, предложил: — Давай выйдем и пройдемся пешком.

— Там дождь.

— У нас есть зонт. — Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Я могу простудиться, — улыбнулась Габриэль в ответ.

— Это не смертельно.

В этот момент луч солнца, как по волшебству, прорезал серые тучи и, отразившись в металле капота, сверкнул так ярко, что им пришлось зажмуриться.

— Видишь, это знак. Пойдем, — сказал Дмитрий.

— Ну что ж, надеюсь, в «Гранд-кафе» все так же вкусно, как было раньше.

Раскрывать зонт им не пришлось: дождь кончился. Мокрая мостовая отливала на солнце свинцовым блеском, небо отражалось в лужах так ярко, будто кто-то плеснул в них голубой краски. Город, казалось, просыпался. Рабочие и служащие направлялись в табачную лавку на углу пропустить по стаканчику, двое мальчишек в школьной форме весело прыгали по лужам, не обращая внимания на увещевания няни; женщина с корзинкой шла в магазин за покупками, симпатичная молодая девушка с коротко стриженными темными волосами, торчащими из-под шляпки клош, спешила куда-то по своим делам…

Габриэль посмотрела ей вслед. Она вспомнила, что когда-то и она выглядела почти так же: только вместо клоша у нее была соломенная шляпка, а свои длинные волосы она скручивала в узел на затылке. Ну и, разумеется, юбка была куда длиннее, чем та, что сейчас на девушке. Но в остальном незнакомка ничем не отличалась от нее самой двадцать лет назад.

— Пойдем на рю де Л'Орлож, — предложила Габриэль. — Посмотрим, работает ли еще «Ля мезон гранпэр». Это галантерейный магазин, в котором мы с Адриенной работали продавщицами. Шелк, кружева, ленты — тогда на это был большой спрос. А еще мы перешивали и чинили одежду. Иногда я часами сидела за швейной машинкой. Мне кажется, я приложила руку чуть ли не к каждой паре брюк в Мулене, — закончила она с неловким смешком.

— Ну, а теперь ты шьешь юбки и брюки чуть ли не на весь Париж, — проигнорировав двусмысленность ее слов, спокойно ответил Дмитрий.

— Пока не на весь, — улыбаясь, уточнила она.

— Но, согласись, ты шьешь очень много юбок и брюк.

Габриэль кивнула, она гордилась своим настоящим, но мысли ее по-прежнему были заняты событиями прошлого. Она вспомнила Этьена Бальсана, чьи брюки лежали на ее рабочем столе в ожидании новых пуговиц или новой тесьмы бессчетное количество раз. Его полк стоял тогда в Мулене. Но она не собиралась рассказывать Дмитрию о том, как из замка в Руалье ей открылась дорога в Париж. Если кто-нибудь из друзей великого князя до сих пор не просветил его по поводу этой части ее биографии — разумеется, из самых лучших побуждений, — то и незачем ему об этом знать. Она не хотела говорить ни об Этьене, получившем в наследство солидное состояние, ни о других офицерах, днем заходивших в галантерейный магазин, а ночью тайком поднимавшихся к ней в комнату. Многие осудили бы ее за легкомыслие и безнравственность, но Габриэль не стыдилась того, как жила тогда, — лишь считала, что было бы неумно рассказывать нынешнему любовнику о всех его предшественниках.

— У вас есть лошади, месье?

— Да, у меня отличная конюшня! У меня даже есть пони для поло.

— Какой вы счастливчик! — воскликнула Габриэль, возвращая клиенту мундир с только что пришитой пуговицей. Хотя Габриэль ничего не смыслила в лошадях, она изобразила на лице неподдельное восхищение.

— Мадемуазель, может быть, хотите посмотреть на наши тренировки?

— О да, с удовольствием.

Они условились встретиться на следующий день. Габриэль еще ни разу не была за рекой. Да и зачем ей туда ходить? Крестьянской жизни на природе ей уже хватило сполна. Но здесь все было иначе, чем в ее родных местах. Широкие луга вдоль реки аккуратно выкошены, а на залитых солнцем выгонах за белоснежными заборами безмятежно пасутся грациозные лошади. Как же здесь красиво! Габриэль не могла отвести глаз от этой картины. Без сомнения, этим красивым, холеным животным жилось куда лучше, чем детям в сиротских приютах.

— У себя в Компьене я круглый год любуюсь таким пейзажем, — сказал Этьен, кладя руку ей на плечо. — Что скажете? Вам нравится?

В этот момент Габриэль еще не догадывалась, что он спрашивает просто из вежливости. Не знала она и того, что в один прекрасный день приедет в его имение без всякого приглашения. Знала лишь, что была бы счастлива жить такой жизнью.

Ничего не изменилось на торговой улице с тех пор — казалось, время здесь остановилось. Не веря своим глазам, шла Габриэль под руку с Дмитрием мимо знакомых витрин. Остановившись перед «Ля мезон гранпэр», она откинула голову и указала на маленькое чердачное окно, располагавшееся через несколько этажей над магазином.

— Вот тут мы жили с Адриенной. Это было наше первое собственное жилье.

— А почему Адриенна жила здесь, а не в Тьере?

Как всегда, дело было в деньгах. В этом смысле у ее подруги и тети дела обстояли лучше, чем у нее самой.

— Бабушка с дедушкой отправили ее сюда в церковный пансион, потому что о нем хорошо отзывались. Они платили за ее проживание и обучение, так что ей было легче, чем мне, живущей тут из милости. Но мы с Адриенной с самого детства были очень близки. Мы даже выступали дуэтом в кабаре.

— Где, в Мулене? — переспросил Дмитрий, изумленно оглядываясь вокруг, видимо не веря, что в таком захолустье могло быть кабаре.

— Ну конечно, где же еще? — засмеялась Габриэль. — До Парижа отсюда как до Луны.

— Значит, не такое уж и скучное это было местечко!

— По вечерам в «Гранд-кафе» собирался весь город. Ну, то есть в основном офицеры гарнизона. Чуть ли не единственное место, где можно было повеселиться. Думаю, с тех пор здесь мало что изменилось. Тогда это было богатое заведение, много места, повсюду зеркала… И даже телефоны. А нам с Адриенной поручили музыкальную программу.

— Я понял. И вы исполняли там песню «Кто видел Коко?», да?

— Да. Она стала моим коронным номером, также как и песенка «Коко-ри-ко»… Вот почему Габриэль в конце концов стала Коко, — глядя ему прямо в глаза, сказала Габриэль.

— Если не ошибаюсь, у Оффенбаха есть оперетта про парфюмера — теперь, можно считать, что она про тебя, та chere, — беря ее под руку, ответил Дмитрий. — Ну что ж, мне не терпится увидеть место, где родилась Коко Шанель. И, говоря по правде, я проголодался.

Поздно вечером они, наконец, вернулись в Париж. Шел мокрый снег, кружась и тая в желтом свете уличных фонарей. Дмитрий остановил автомобиль у входа в «Ритц», но Габриэль не спешила выходить. К машине подбежал портье с зонтом, чтобы открыть дверцу и проводить Габриэль внутрь.

— Я не хочу быть одна сегодня. Ты так долго был рядом. Прошу тебя, останься еще на одну ночь, — попросила она.

— Я останусь сегодня и в любой день, когда ты этого пожелаешь.

Она благодарно кивнула. Его слова прозвучали так торжественно и так приятно. Но несмотря на это, она ощутила какую-то смутную, необъяснимую печаль, которая не отступала, даже когда он обнимал ее в номере «Ритца».

Глава четырнадцатая

Два дня спустя они с Дмитрием отправились в «Бель Респиро». Габриэль не планировала оставаться там надолго: близость отеля «Ритц» к ее ателье по-прежнему была неоспоримым преимуществом. Но ей хотелось домой, к любимым собакам — и к воспоминаниям о Бое.

Габриэль знала, что рано или поздно ей придется встретиться со Стравинским, но, когда Жозеф сообщил ей, что его нет, она облегченно вздохнула.

Казалось, после ее отъезда здесь ничего не изменилось: Екатерина Стравинская почти не вставала с постели, ее супруг где-то пропадал, а дети носились по дому и мокрому весеннему саду, в то время как Жозеф и его жена, как всегда, безупречно выполняли свои обязанности, обеспечивая идеальную чистоту и уют. Однако сейчас Габриэль почему-то было не по себе. Удивительно, но даже в отелях, в которых они останавливались с Дмитрием, она чувствовала себя лучше, чем в «Бель Респиро». И дело тут было не в Стравинских и уж тем более не в чете Леклерков, ее незаменимых помощниках. Сама атмосфера этого дома вдруг стала давить на нее. Хотя, если задуматься, давила с самого начала. Ведь она мечтала жить здесь вместе с Боем, но этой мечте не суждено было сбыться.

Разглядывая свое отражение в зеркале ванной комнаты, Габриэль увидела глаза, полные глубокой печали. Когда же она, наконец, смирится со своей утратой? Сколько можно оплакивать прошлое? Перед ней открылось столько возможностей! Она все-таки смогла найти неповторимый аромат и вскоре приступит к его производству, она не одинока — рядом с ней любящий мужчина, друзья с нетерпением ждут ее возвращения, и Мися, разумеется, больше всех. Откуда же эта невыносимая тяжесть на душе?

Габриэль приняла непростое решение и пришла в ванную с твердым намерением осуществить задуманное, но руки дрожали и не слушались ее.

Убрать вещи Боя из шкафа у раковины казалось ей кощунством. Они лежали на полочках, словно бесценные музейные экспонаты — то немногое, что он оставил, уезжая из виллы «Миланез». Бритва, помазок из барсучьей шерсти, флакон его любимого одеколона, кусок мыла «Ярдли», расческа и старый дорожный несессер — обычный набор туалетных принадлежностей мужчины, уехавшего ненадолго — не навсегда. Как страшно убирать их отсюда, освобождая место для вещей другого мужчины, словно вместе с этими простыми предметами уничтожается память об их владельце! Габриэль понимала, что это нелепо, но ничего не могла с собой поделать — это были ее сокровища, гораздо более дорогие ей, чем все драгоценности, хранящиеся в шкатулке в спальне.

Однако нужно жить дальше. И она решилась — пора очистить полку, раз и навсегда убрать вещи Боя из своей жизни. Собравшись с духом, Габриэль подняла руку, но застыла, увидев себя в зеркале. Кто эта охваченная отчаянием женщина, готовая совершить непоправимое в глупой надежде справиться со своей болью? С каждым предметом, оставшимся от любимого ею мужчины, связана какая-то история, и эти воспоминания никуда не уйдут. Пустой шкаф не принесет облегчения. Наоборот, она лишится единственного, что еще связывает ее с ним.

Она взяла в руки кожаный несессер, прижала его к груди, а затем осторожно поставила обратно на край широкой раковины. Бой всегда брал его с собой. Но не в тот раз. Видимо, купил себе новый.

Сквозь приоткрытую дверь спальни Габриэль смотрела, как Артур Кэйпел собирает вещи. Она привыкла наблюдать за всем, что происходит в Руалье, пытаясь узнать о гостях Этьена Бальсана как можно больше. Не потому, что ее мучило любопытство, — нет, она внимательно изучала, как выглядят и ведут себя дамы, что нравится мужчинам из высшего общества, впитывая все, что могло пригодиться в будущем. Отъезд привлекательного англичанина с глазами чистыми и глубокими, как горное озеро, странным образом опечалил её.

Габриэль тихонько толкнула дверь, а когда та распахнулась шире, с удивлением обнаружила, что в комнате нет ии слуги, ин горничной, и что благородный гость сам пакует сумку. Услышав шаги, он обернулся, укладывая несессер поверх остальных вещей.

— Вы нас покидаете? — спросила она, досадуя, что не пришло в голову ничего поумнее.

— Увы, — ответил он, спокойно глядя ей в глаза. — Да.

— Когда вы едете?

— Утренним поездом до Парижа.

— Тогда я тоже пойду собираться. — С этими словами Габриэль вышла из комнаты.

Бой ничего не ответил.

На следующее утро они встретились на вокзале.

Щелкнув пряжкой, Габриэль открыла несессер и вдохнула знакомый цитрусовый аромат «Мушуар де месье», хлынувший оттуда. Когда Бой примкнул к компании Этьена Бальсана, эта туалетная вода от Герлен была невероятно популярна среди таких блестящих и отчаянных прожигателей жизни. Круглый флакон, еще наполовину полный, лежал среди прочих стеклянных и серебряных бутылочек, рядом с расческой, бритвенным станком и лезвиями. Не хватало только наручных часов — кармашек на красной бархатной подкладке, в котором Бой хранил их, был пуст. Сердце Габриэль сжалось — очевидно, часы были у него на руке, когда остановилась его жизнь. Чтобы отогнать эти мучительные образы, она перебирала содержимое несессера, поочередно вытаскивая бутылочки, рассматривала их и складывала обратно в несессер.

Квадратный флакон из белого стекла с узким горлышком и круглой крышкой вывел Габриэль из задумчивости. Что это? Бутылочка чем-то напоминала аптечную склянку. Странно, она никогда не видела, чтобы Бой ее доставал. Может, в ней было лекарство, какой-то раствор, а может, просто жидкость для ухода за волосами. Габриэль вертела бутылку в руках и вдруг с удивлением поймала себя на мысли, что она ей нравится. Да, в этом что-то есть. Простота и лаконичность формы, переход от квадратного основания к круглому горлышку… Это смотрелось необычно — и элегантно. Неброский и красивый флакон для соответствующего содержимого.

Поставив свою находку на полочку у зеркала, Габриэль закрыла несессер и убрала его обратно в шкафчик. Она попросит Жозефа принести небольшой столик для туалетных принадлежностей Дмитрия — в конце концов, места здесь полно. Его вполне хватит и для нового мужчины. А вещи Боя останутся там, где лежали — все, кроме этого флакончика. Она взяла его с полки и вышла из ванной.

Глава пятнадцатая

В дверь негромко постучали.

— Войдите, — сказала Габриэль.

На пороге комнаты стояла Екатерина Стравинская.

Подняв голову от стопки бумаг, лежащей у нее на коленях, Габриэль замерла с карандашом в руке. Она сидела на диване и делала наброски флаконов и этикеток, поставив флакончик, найденный в несессере Боя, на столик перед собой, рядом с чашкой чая и тарелкой с сэндвичами, заботливо приготовленными Марией. Нужно поскорее закончить: аромат давно готов, а из-за своих разъездов и отпуска она и так уже слишком затянула с этим. На изготовление флакона и упаковки уйдет немало времени: так ей сказали в «Шири», то же самое говорил когда-то и Франсуа Коти. Поэтому, обнаружив среди вещей Боя этот таинственный флакончик, она сразу принялась за дело и просила, чтобы ей не мешали. Но то, что супруга Игоря Стравинского встала с постели, чтобы прийти к ней, было настолько необычно, что она забыла о своей спешке.

Несмотря на то что большую часть времени Екатерина по-прежнему проводила у себя, было заметно, что ей гораздо лучше, чем в день их первой встречи. Бывшая танцовщица оставалась бледной, но уже не производила впечатление безнадежно больной, как год назад. Ее длинные волосы, заплетенные в косу, которую она уложила вокруг головы, отливали здоровым блеском. Вкусная и сытная стряпня Марии в сочетании с хорошим отоплением сделали свое дело — больная пошла на поправку, и лечение у специалиста по заболеваниям легких, услуги которого оплачивала Габриэль, тоже явно шло ей на пользу. Но вместе с тем, несмотря на то что Екатерина была старше Габриэль всего на два года, сейчас эта небольшая разница в возрасте казалась существенно больше.

— Вы не могли бы уделить мне несколько минут?

Торопливо собрав эскизы в стопку, Габриэль переложила ее с колен на столик. Ей стало не по себе. Зачем она пришла? Неужели чтобы поговорить об Игоре? Они приходились друг другу кузеном и кузиной и знали друг друга всю жизнь. Стравинский не раз повторял, что ничего не скрывает от жены. Еще не хватало, чтобы она попросила Габриэль не заставлять ее мужа страдать. Уже в который раз она пожалела, что позволила себе этот роман — все, связанное с этим мужчиной, оказалось невероятно утомительным.

— Прошу вас, садитесь. Может быть, хотите чаю? — с приветливой улыбкой сказала Габриэль.

— Я не хочу отвлекать вас от работы… — начала Екатерина, беспокойно переплетая пальцы.

— Я уже отвлеклась. Так что давайте попьем чаю.

— Ну что ж, тогда… — Она снова не договорила, но послушно присела на краешек кресла.

Габриэль велела Жозефу принести вторую чашку и еще бутербродов, хотя, видя, как напряженно выглядела Екатерина, сомневалась, что та притронется к еде.

Когда дворецкий ушел, Габриэль сложила руки на коленях, выказывая тем самым готовность начать беседу, которая обещала быть не из приятных.

— Я рада, что вы составили мне компанию, — ободряющим голосом произнесла она, украдкой поглядывая на свои эскизы в надежде, что собеседница этого не заметит.

Екатерина медлила, но, наконец, собравшись с духом, быстро проговорила:

— Я очень хочу, чтобы вы узнали это от меня, а не от кого-то другого. Месье Стравинский собирался поговорить с вами сам, но вы разминулись — вчера он уехал в Париж.

— Да, очень жаль, что так получилось, — солгала Габриэль. — Но, я думаю, в ближайшее время мы обязательно сможем… поговорить.

— Да. Конечно. — С трудом переведя дыхание, Екатерина закашлялась, закрыв рот рукой. Она мучительно боролась со своим волнением, и, когда в гостиную вошел Жозеф с подносом, Габриэль решила, что знает причину.

Бедная женщина, очевидно, боится потерять крышу над головой. Да, Габриэль теперь с другим, но разве она может просто взять и выставить супругу Стравинского с четырьмя детьми за дверь?

Габриэль знаком дала понять Жозефу, что справится сама, и, когда он вышел, потянулась к чайнику, чтобы налить Екатерине чаю. Она ждала, что та выскажет свои опасения вслух, но напрасно.

Выждав некоторое время, Габриэль сказала:

— Как бы то ни было, вы для меня желанный гость, Екатерина.

— Что?.. О чем вы?

— Мне бы и в голову не пришло просить вас уехать только потому, что…

— О, что вы!.. — воскликнула Екатерина, не дав Габриэль закончить. В отчаянии взмахнув руками, она чуть не опрокинула свою чашку с чаем. — Прошу вас, нет-нет, я совсем не то имела в виду! Вы так добры к нам! Никто так не помогал нам с тех самых пор, как мы покинули Россию.

Сбитая с толку, Габриэль растерянно молчала.

— Видите ли, месье Стравинский… Игорь… Он полюбил другую женщину!

Выпалив это, Екатерина обмякла в кресле, будто признание отняло у нее последние силы.

Оторопев от неожиданности, Габриэль смотрела на нее и не знала, что сказать. К такому повороту она оказалась не готова. Она ожидала, что после их неудачного романа Игорь Стравинский вернется к жене. Он любил свою семью, в этом не было никаких сомнений. Поэтому новость о том, что он, не теряя времени, нашел себе новую женщину, была как гром среди ясного неба. Что это, как не предательство? Не ее лично, конечно, — но предательство жены, детей, ее гостеприимства, в конце концов. Неужели он всерьез рассчитывает, что она примет у себя в доме еще и его новую возлюбленную?! Ее изумление постепенно переросло в гнев.

В гостиной повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на камине, прерывистым дыханием Екатерины и лаем собак за окном. Наконец Габриэль, так ценившая умиротворяющее безмолвие, нарушила это напряженное молчание.

— Кто эта женщина? Я ее знаю?

На побледневших щеках Екатерины вспыхнул румянец.

— Полагаю, вы встречались. Месье Стравинский влюбился в Веру, супругу Сергея Судейкина. Он хочет, чтобы она развелась, — тихо сказала она, потом протянула руку к своей чашке и, смочив пересохшее горло, добавила: — Мадам Судейкина гадала Игорю на картах. Она говорит, карты никогда не лгут. Думаю, она права. Так вот карты говорят, что им суждено быть вместе. Всю жизнь.

— Ну что ж, вполне возможно, — пробормотала Габриэль, нахмурившись. Несмотря на ее суеверность, сейчас ей почему-то с трудом верилось в Божий промысел. Что-то подсказывало, что дела обстоят куда прозаичнее. Очевидно, Вера Судейкина, поддавшись чарам великого композитора, всеми силами пыталась привязать его к себе. Габриэль слишком хорошо знала Стравинского — такое действовало на него безотказно. С другой стороны, трудно было винить его в том, что он предпочел красивую, энергичную и вдобавок увлеченную им женщину своей больной жене. Габриэль вспомнила, что несколько раз видела мадам Судейкину у Дягилева. Да, она была привлекательна и, судя по всему, отлично разбиралась в тонкостях таинственной русской души, а главное — точно знала, чего хочет.

— А что, если карты все-таки ошибаются? Нельзя полагаться только на них, — решительным тоном заявила Габриэль.

Едва заметная улыбка скользнула по лицу Екатерины.

— Месье Стравинский одержим идеей, что мы все должны жить вместе…

— Вот как!

Екатерина даже не обратила внимания на возглас Габриэль.

— Он не может жить без детей и не хочет оставлять меня одну. Это так благородно.

Да уж, настоящий рыцарь, ничего не скажешь. Пока Габриэль раздумывала, куда ей поселить Веру Судейкину и стоит ли вообще поддерживать этот тройственный союз, Екатерина продолжала говорить. Занятая своими мыслями, Габриэль не следила за ее монологом, то и дело прерываемым кашлем, но вдруг знакомое название заставило ее прислушаться.

— Вы собираетесь в Биарриц? — переспросила она.

Екатерина испуганно подняла глаза.

— Можно мне еще немного чая?

— О, простите, как нелюбезно с моей стороны.

Габриэль поспешила налить чаю в пустую чашку. Сделав глоток, Екатерина продолжала твердым голосом:

— Месье Стравинский хочет, чтобы мы переехали в Биарриц. Он говорит, что для моих легких тамошний климат — это лучшее, что можно придумать.

— Вы хотите туда переехать?..

— Игорь хочет подыскать для нас с детьми и своей новой подруги дом на побережье. Вы же понимаете, не правда ли? Семья для него важнее всего.

Вот так сюрприз. Сколько всего, оказывается, произошло за время ее отсутствия! Бывший любовник строит планы на будущее с чужой женой, а его собственная полностью с этим согласна. Ну что ж, раз всех все устраивает — замечательно, она будет только рада их счастью. Но все же эти новости были настолько поразительными, что Габриэль требовалось время, чтобы их переварить. Хорошо, что Екатерина рассказала ей все — если бы она услышала эту историю от Миси, то не поверила бы ни единому слову. Да и самому Стравинскому тоже. Она бы решила, что это всего лишь бредовые фантазии влюбленного мужчины. Но трогательное отношение Екатерины придало всей этой странной истории несколько иное, более глубокое значений, Габриэль наклонилась вперед и сжала ее холодные руки.

— Я благодарна вам за искренность и от всей души желаю вам счастья. Если могу вам как-то помочь, Екатерина, поверьте, всегда буду рада это сделать.

— Я хотела спросить вас еще кое о чем… — опуская глаза, сказала Екатерина.

— Да?

— Ваши чеки… — срывающимся от волнения голосом произнесла она. — Я знаю, что вы каждый месяц выписываете месье Стравинскому чек. Если бы было возможно… если бы вы могли продолжать делать это и после того, как мы уедем…

Габриэль улыбнулась.

— Прошу вас, не беспокойтесь. В этом нет ничего особенного, да и денег у меня достаточно. Вы всегда можете на меня рассчитывать.

Не успела она произнести эти слова, как, к ее изумлению и ужасу, Екатерина рухнула передней на колени.

Глава шестнадцатая

Мария Павловна Романова никак не могла взять в толк, как можно столько времени прохлаждаться на Лазурном берегу, когда на родине назревает новая революция. Во всех эмигрантских кругах от Берлина до Лондона еще с февраля только об этом и говорили: тревожные вести о голоде и нарастающем недовольстве правительством большевиков были главной темой. Бастовали рабочие, в Кронштадте моряки подняли мятеж, народ требовал перевыборов, свободы слова и печати, отмены привилегий для членов партии, справедливого распределения продовольствия, права создавать рабочие артели и распоряжаться землей.

И хотя Кронштадтский мятеж был жестоко подавлен Красной армией, надежда на возвращение в Россию мощной волной захлестнула парижских эмигрантов, включая даже самых закоренелых скептиков. Поговаривали о новом восшествии Романовых на престол и установлении парламентской демократии по британскому образцу. Самый подходящий момент, чтобы заявить о своих правах на престол. Но Дмитрий предпочел путешествовать в компании Коко Шанель, и сторонникам пришлось терпеливо дожидаться его возвращения в Париж.

Больше всего на свете Марию угнетала бездеятельность. Именно это стало причиной ее развода с мужем, шведским принцем Вильгельмом, которого она оставила восемь лет назад невзирая на громкий скандал, ради независимости смирившись даже с разлукой со своим четырехлетним сыном Леннартом. Она никогда не понимала, как можно жить, не занимаясь ничем, как большинство замужних принцесс. В Стокгольме она добилась от своего венценосного свекра разрешения посещать академию прикладных искусств, где изучала рисование и фотоискусство. Затем Мария вернулась на родину и, когда началась война, не раздумывая, отправилась медсестрой на фронт. Несмотря на все прошлые разочарования и испытания она верила, что обязательно встретит свою любовь, и незадолго до Октябрьской революции вышла замуж за князя Сергея Михайловича Путятина. Но и этот брак не принес ей счастья — во всяком случае, это оказалось совсем не то, о чем она мечтала. Мария Павловна родила сына, но и с ним ей пришлось расстаться: революционные события вынудили ее покинуть страну и бежать в Бухарест, оставив ребенка на попечение родителей мужа, вскоре мальчик умер. Вместе с супругом она уехала в Лондон, потом в Париж. Очень скоро стало понятно, что Сергей не в состоянии ни зарабатывать на жизнь, ни хоть как-то освоиться в новой реальности. Чтобы выжить, Мария продавала свои драгоценности, а когда представлялась возможность, шила одежду и занималась вышивкой на продажу. Конечно, денег это приносило не много, но готовность трудиться вопреки всем тяготам по-прежнему служила ей главной опорой в жизни.

Несмотря на то что Дмитрий вернулся в Париж точно в срок, чтобы в узком кругу русских друзей отпраздновать ее тридцать первый день рождения, Марии Павловне еще не представилось случая поговорить с ним наедине. А между тем новости были чрезвычайно важные: в качестве претендента на русский престол теперь рассматривался не только Дмитрий, но и их кузен Кирилл Владимирович, а также дядя Николай Николаевич. Она была уверена, что брат ничего об этом не знает — французская богема, в которой он вращался в последнее время, вряд ли интересовалась такими вещами. Наиболее консервативная часть эмигрантских кругов поддерживала Кирилла, что, вероятно, во многом было обусловлено легендарным тщеславием его покойной матери. Вместе с тем, более прогрессивные соотечественники желали видеть на троне Дмитрия. Для Марии было очевидно, что ему нужно как можно скорее заручиться их поддержкой, чтобы открыто заявить о своих притязаниях на престол.

Стоя на залитой долгожданным весенним солнцем улице и оглядываясь в поисках такси, Мария Павловна знала, что гораздо больше напоминает крестьянку, чем великую княжну. Она так и не научилась делать себе эффектную прическу и правильно подбирать платья. Покинув Петроград и больше не имея возможности держать горничную, Мария Павловна перестала придавать своему внешнему виду какое-то особое значение и порой могла по нескольку дней подряд не смотреться в зеркало. Она давно уже смирилась и со своим гардеробом, и с неподходящей прической. Но в изысканной обстановке отеля «Ритц», где они договорились встретиться с Дмитрием, подобное равнодушие было не к месту — Мария Павловна прекрасно это понимала, равно как и то, что-таксисты игнорируют ее не просто так. Несмотря на ее энергичную жестикуляцию, они проезжали мимо, лишь пожимая плечами. Видимо, думают, что у нее нет денег — если бы они только знали!..

У нее в сумочке лежал жемчуг бабушки — восхитительные длинные бусы императрицы Марии Александровны. Марии Павловне удалось спрятать и вывезти их из России. В отличие от своих собственных драгоценностей, давно уже проданных, жемчуг Романовых она бережно хранила, не решаясь расстаться с фамильной реликвией. Но теперь решила, что пришло время отдать ее великому князю — возможно, бесценный жемчуг поможет ему финансировать борьбу за русский престол.

Наконец рядом с ней остановилось такси.

— Вам куда, матушка? — спросил шофер с явным славянским акцентом.

Задохнувшись от возмущения, Мария Павловна даже забыла, куда направляется. Пожалуй, ей действительно стоит больше интересоваться своим внешним видом, чем политикой.

Опомнившись, она холодно произнесла:

— Отвезите меня в отель «Ритц» на Вандомской площади.

— Боже мой! — воскликнул шофер по-русски, оборачиваясь к ней и крестясь на православный манер. — Ваше высочество, почту за честь.

— Благодарю вас, — ответила Мария машинально, но затем осторожно спросила: — Простите, мы знакомы?

Хотя это явно было излишне: раз уж он узнал ее в зеркало заднего вида, да еще и в нынешнем более чем скромном туалете, значит, они точно где-то встречались. Все доступные публике фотографии запечатлели ее еще в былом царственном величии.

— Да. Мы познакомились на балу в Александровском дворце. Мне выпала честь танцевать с вами. А потом, в девятьсот пятнадцатом, мы встретились в госпитале во Пскове. Вы спасли мне жизнь.

Мария Павловна попыталась вспомнить это доброжелательное, покрытое морщинами лицо, но, к своему стыду, не смогла и потому лишь смущенно кивнула в ответ. Будто прочитав ее мысли, шофер добавил:

— Я князь Павел Николаевич Соляшин. Но, боюсь, сейчас меня трудно узнать.

«Как и меня», — добавила Мария Павловна про себя. Смутное воспоминание о блестящем молодом герое пронеслось у нее в голове. Печально, что эмиграция так сильно меняет людей. Она непроизвольно сравнила князя со своим братом, сумевшим сохранить молодость и привлекательность.

— Да, я вас помню, князь, — сказала она мягко. — Но нам пора ехать, иначе я опоздаю на встречу.

Машина тронулась, а Мария Павловна задумалась, сколько дать на чай человеку ее круга. Ее бывшего круга.

Глава семнадцатая

Мися, конечно же, стала ее первой гостьей. Как только известие о возвращении Габриэль разнеслось по Парижу, подруга тут же явилась с визитом. Как всегда, без предварительной договоренности. Свое вмешательство в личную жизнь Коко она оставила без комментариев. И вообще вела себя так, словно и не посылала никакой телеграммы Стравинскому. Габриэль любезно подыграла ей, ни словом не упомянув об этой интриге. Тем более что Мися все равно стала бы упрямо отрицать свое участие. Таким образом необходимость неприятного разговора отпала сама собой. Габриэль как ни в чем не бывало сердечно обняла подругу.

— Я хочу все знать, — заворковала та, бросив пальто небрежным элегантным жестом на спинку кресла. — Ты должна мне все рассказать о своем путешествии и о своем великом князе.

— Садись, — ухмыльнувшись, ответила Габриэль.

Но Мися уже села.

— Как поживает Дмитрий Павлович?

Габриэль опустилась рядом с ней на диван и прикурила сигарету.

— Надеюсь, хорошо, — ответила она, пуская маленькие колечки дыма. — Он уехал в Берлин, чтобы встретиться с какими-то бывшими важными военными чинами. Я не понимаю, почему все русские генералы эмигрировали в Германию, но там уже почти месяц обсуждают новое государственное устройство России.

— Так значит, он заявил о своих притязаниях на российский престол? — прерывающимся от волнения голосом произнесла Мися.

— Да. Конечно, заявил.

Мися захлопала в ладоши.

— Боже! Как вспомню, что я еще совсем недавно помогала тебе выбирать у Эрмеса приличную коллекцию шелковых галстуков для него, так просто сердце замирает! Галстуки для царя — шикарное название для моих мемуаров!

— Ах, Мися, вечно ты с какими-то сумасшедшими идеями! — рассмеялась Габриэль и окончательно простила подруге ее козни. — Я соскучилась по тебе.

— Полтора месяца отпуска! Ты сошла сума. Неужели тебе не наскучило?

— Ни капельки. — Габриэль задумчиво улыбнулась каким-то мимолетным воспоминаниям, затем прибавила: — В самом деле. Путешествовать с Дмитрием Павловичем — одно удовольствие. Мы понимаем друг друга с полуслова. И в какой-то мере даже дополняем друг друга. Он потрясающий друг.

— Всего лишь друг? — разочарованно воскликнула Мися. — А я уже хотела обсудить с тобой свой наряд, который закажу себе специально к его коронации. То есть и к твоей коронации! Он уже сделал тебе предложение?

— Перестань, Мися!

— Значит, еще не сделал, — заключила Мися. — Напрасно он не торопится получить твое согласие. Такой женщины, как ты, Коко, в Зимнем дворце еще не видывали. Вот это будет сенсация!

Дмитрий уехал так поспешно, что у Габриэль даже не было времени всерьез подумать о возможных последствиях берлинских переговоров. Что, если он и в самом деле станет преемником несчастного царя Николая Второго? Она, конечно, изредка мечтала о том, чтобы стать его женой. Но эти мечты были всего лишь плодом беззаботной жизни на юге Франции и романтического настроения. В Париже, посреди серой обыденности, ее взгляд на свою роль в судьбе Дмитрия как-то незаметно изменился. Она уже ничего не ждала от него, тем более официального предложения.

— Посмотрим, какие новости Дмитрий привезет из Берлина, — попыталась она немного приглушить восторг подруги. — Его отъезд был таким поспешным потому, что он не единственный претендент на трон. Его главный конкурент — честолюбивый кузен Кирилл, который живет в Германии. Кирилл женат на принцессе Саксен-Кобург-Готской. Они с детьми бежали от большевиков в Кобург, к родителям принцессы. Так что ему до Берлина — рукой подать.

— Со дня убийства царя моя тетушка Мария Павловна ни о чем другом говорить не могла, кроме как о том, что ее старший сын должен наследовать престол, — рассказывал Дмитрий, сидя рядом с Габриэль на заднем сиденье автомобиля, на котором они ехали на Северный вокзал, где он собирался сесть на берлинский поезд. Габриэль не могла себе отказать в удовольствии прощания на перроне. — Кирилл какое-то время был даже на стороне красных. К сожалению, тетушка Мария не дожила до этого дня. Она была бы счастлива. Правда, мне бы она изрядно попортила кровь. А мне хватает одного воспоминания о ней…

— Мария Павловна? — задумчиво переспросила Габриэль. — Ты имеешь в виду великую княгиню, которая была так дружна с Дягилевым?

— Да. И которая подарила ему свой надушенный носовой платок. — Дмитрий улыбнулся, несмотря на то что тема была ему явно неприятна. — Мы говорили с тобой о ней тогда в Венеции. Благодаря моей тетушке ты узнала запах «Буке де Катрин».

— Ах, семейные отношения Романовых — это настоящие джунгли! — хихикнула Мися. — Все эти интриги и мезальянсы… Нашему Марселю Прусту следовало бы написать об этом роман, если, конечно, он когда-нибудь найдет свое утраченное время.

Мися была в восторге от своей шутки, касавшейся цикла романов писателя, над которым он работал уже несколько лет и который никак не мог завершить[25].

— Я тоже обожаю истории о старой России. Даже собираюсь использовать в своей новой коллекции элементы славянской культуры — казачья одежда, вышивки и все такое.

— Только без кокошников! — энергично возразила Мися, пренебрежительно махнув рукой. — Честно говоря, я не представляю себе, как ты собираешься использовать такого рода фольклорные элементы, но ты уже говорила об этом, тебе виднее. Так что тебе, как говорится, и карты в руки. Правда, до представления твоей новой коллекции еще целый год. Мало ли какие изменения могут произойти за это время. Пока что, если мне не изменяет память, ты хотела познакомиться в Каннах с парфюмером Романовых. Тебе удалось продвинуться в деле «О де Шанель»?

— Еще как!

Габриэль потушила сигарету в пепельнице, встала и подошла к письменному столу. Открыв шкатулку, она достала из нее маленький пузырек, закупоренный пробкой, в котором поблескивала какая-то жидкость золотистого цвета. В карих глазах Габриэль плясали веселые искорки, похожие на ночные звезды. Она полюбовалась жидкостью, легонько встряхнула пузырек, откупорила его и подошла к Мисе. По комнате мгновенно разлился сладковато-пряный аромат.

— Боже мой! — воскликнула Мися. — Что за дивный аромат! Коко, это просто чудо!

Габриэль гордо кивнула и капнула жидкость Мисе на запястье. Потом поднесла пузырек к носу и вдохнула. Сколько бы она ни нюхала эту сложную смесь из восьмидесяти ингредиентов, ей каждый раз открывались все новые ноты. Это был бесконечный праздник чувств, триумф совершенства парфюмерного искусства.

— Позвольте представить — «Шанель № 5»! — торжественно произнесла она.

— Число в качестве названия? — пробормотала Мися, нюхая свое запястье. — Почему бы и нет?

Она явно согласилась с решением Габриэль, потому что даже не пыталась возражать.

— Надеюсь, ты не собираешься распространять такие дивные духи в какой-то склянке из химической лаборатории? В этом же нет ни капли романтики. Не говоря уже об элегантности. Ужасно прозаично!

— Конечно, нет, — ответила Габриэль. Закупорив склянку, она положила ее обратно в шкатулку. — Мои эскизы флакона ориентированы на одну бутылочку из дорожного несессера Боя. На фабрике Бросс уже работают над его техническим воплощением.

Она достала из ларца упомянутую реликвию. Мися тем временем подошла ближе и с любопытством посмотрела через ее плечо.

— Какая необычная форма! — сказала она, глядя на угловатый флакон с круглой пробкой. — Очень просто и элегантно. И за счет этого он выгодно отличается от других флаконов. Стиль модерн, пожалуй, слишком задержался в косметике и парфюмерии. Занятная идея, Коко. Ты в очередной раз идешь наперекор общепринятым нормам. Но это и есть, так сказать, твой фирменный знак.

— Франсуа Коти сказал, что духи нужно не только нюхать, их нужно еще и видеть. А он великий мастер. И, конечно же, мой учитель.

— Значит, ты поручила производство флаконов этому парфюмерному Наполеону?

— Нет, не могу, даже если бы захотела. Эрнест Бо, мой парфюмер, работал в Москве в фирме Ралле, а теперь он — технический директор у Шири. Честно говоря, идея маленькой фабрики для моих скромных нужд мне больше по душе. Я ведь не собираюсь производить «Шанель № 5» в промышленных масштабах, так что такой размах, как у Коти, мне ни к чему.

— Разумно, — кивнула Мися. — Рано или поздно этот очаровательный Франсуа, несомненно, всё прибрал бы к своим рукам, а ты осталась бы с носом. Коти — настоящий деспот, ничего другого о нем не скажешь. Но очень милый деспот. И к тому же умный. Этого у него не отнять. Я бы на твоем месте не пропускала мимо ушей ни одного его совета.

— Я так и делаю.

Мися на секунду задумалась.

— А что с упаковкой? К этому миленькому флакончику нужно придумать соответствующую коробочку с надписью.

— У меня пока нет никаких мыслей на этот счет. Во всяком случае, я не хочу никаких юных дев с перегонными кубами в руках и тому подобных мотивов.

— Тебе следовало бы поторопиться с проектом. С упаковкой будет не меньше хлопот, чем с флаконом.

— Знаю, — вздохнула Габриэль.

Положив всё обратно в шкатулку, она снова потянулась за сигаретами и зажигалкой. Мися, все еще нюхавшая свое запястье, от сигареты отказалась.

— Увы, ничего стоящего не приходит в голову, — пожаловалась Габриэль, сделав первую затяжку. — И чем больше я мучаюсь, тем меньше толку.

— Хм. — Мися прикрыла глаза и еще раз втянула носом воздух. — Из каких цветов состоит твоя «Оде Шанель» — пардон, — «Шанель № 5»?

— Жасмин… — начала перечислять Габриэль, но Мися тут же перебила ее.

— Замечательно! Это белые цветы. На мой взгляд, лучше всего подошла бы белая коробка. С черной надписью…

— Белое с черным… Да, это мои цвета.

— Вот именно. Коко, эта комбинация идеально подходит к твоему стилю. Иначе зачем бы ты велела выкрасить свой дом в белый цвет, а ставни в черный?

— Черное на белом… — задумчиво повторила Габриэль. — А это выглядит соблазнительно? Франсуа Коти постоянно твердит, что духи должны соблазнять…

— Еще как соблазнительно! — воскликнула Мися.

— Мися, он имел в виду и упаковку. — Габриэль наморщила лоб. — Черное на белом… Полной уверенности у меня пока нет, но… Да, пожалуй, это было бы недурно. Коробка, конечно, не должна выглядеть как аптечная упаковка. Но дорогой материал и элегантная эмблема сделают свое дело. Это будет само совершенство. — Она улыбнулась Мисе сквозь облачко дыма. — А совершенство — это единственное, что мы признаем. Тоже, кстати, слова нашего друга.

— «Шанель № 5»… «Коко Шанель», «Шанель № 5»… — бормотала Мися себе поднос.

Потом вдруг встала.

— У тебя еще сохранились те древние рукописи Екатерины Медичи?

— Конечно. Это же не книга, которую даешь кому-то почитать и забываешь про нее.

— Обязательно просмотри их еще раз. Мне кажется, я там где-то видела монограмму королевы. Где точно, я уже не помню, но, кажется, герб там где-то был. Если не найдешь, надо будет наведаться в Лувр. Или проехаться в сторону замков Луары, где она жила. Мы непременно его найдем…

— Мися! Погоди! — прервала Габриэль восторженный монолог подруги. — Ты о чем? Прежде чем отправлять меня в путешествие, объясни, что ты имеешь в виду.

— Я имею в виду герб Екатерины Медичи. По-французски мы ведь называем ее Катрин де Медичи, верно? А ее монограмма состоит из двух «К», первой буквы ее имени. И твоего! Понимаешь?

Габриэль удивленно подняла брови.

— Ты уверена?

— Где у тебя эти рукописи — здесь или в Гарше?

Габриэль неуверенным жестом указала на один из шкафов.

— Давай-ка посмотрим! — заговорщически ухмыльнулась Мися. — Если мы сейчас придумаем тебе эмблему, значит, ты все-таки не зря угробила шесть тысяч франков на эти пожелтевшие бумажки!..

Глава восемнадцатая

Воздух в Париже был напоен запахом весны, цвели каштаны; по Сене плыли лебеди наперегонки с баржами, а Габриэль почти не отходила от своего письменного стола. Она так редко ездила в «Бель Респиро», что так и не увидела сирень в цвету. Даже торжества по случаю сотой годовщины смерти Наполеона прошли мимо нее. Надо было разобраться с заказами на туалеты из последней коллекции, которую она представила пятого мая на рю Камбон. Клиентки шли нескончаемой вереницей, поставщики привозили материалы, которые посыльные тут же вместе с выкройками доставляли нескольким швеям, жившим в предместьях Парижа. В доме мод Шанель царила суета, каждая женщина хотела хорошо выглядеть на летних каникулах, а до этого еще и блеснуть своими туалетами на последних театральных премьерах.

В голове у Габриэль мелькнула мысль: что было бы, если бы все эти женщины пользовались духами «Шанель № 5» и над городом повисло облако аромата, словно невидимый купол из жасмина, роз и иланг-иланга? Она только что закончила наконец работу над своими проектами, завершила переговоры с картонными фабриками и типографиями и отправила довольно раздраженную телеграмму в управление фирмы «Шири», в которой интересовалась ходом работ. Ее будни напоминали монотонно гудящий безостановочный конвейер, и она уже не в первый раз спрашивала себя, не следовало ли ей все же поручить создание духов Франсуа Коти, вместо того чтобы делать почти все самой.

Дмитрий скрашивал эту утомительную монотонность, но у него хватало и своих забот, и его время тоже было ограничено. В ресторане отеля «Ритц» или в номере Габриэль за коротким поздним ужином, уже перед самым сном, он рассказывал ей главным образом о новостях, полученных во время встреч с другими эмигрантами.

— Из России все чаще приходят известия о том, что за суровой зимой наступила страшная засуха. Особенно пострадали житницы на Волге и на юге страны. Там свирепствует голод. Мы все в отчаянии и молимся за наших братьев и сестер.

А твои шансы на возвращение в Россию не возрастают от того, что твой народ бедствует? И чем сильнее эти бедствия, тем больше у тебя шансов.

— Все зависит от того, как на это отреагирует мировая общественность. Двадцать миллионов человек обречены на голод. Ленинские экономические реформы ничуть не изменили ситуацию. Если я правильно понял, ему не остается ничего другого, как просить международной помощи для своей так называемой Советской Республики. Других способов предотвратить катастрофу, похоже, нет. Если бы Соединенные Штаты, Британская империя и Франция потребовали за эту помощь выполнения определенных политических условий, например, возвращения в Россию царской семьи, это существенно ускорило бы дело. Но мне неприятно, что моя судьба зависит от участи рабочих и крестьян.

Габриэль молча резала на тарелке жареную курицу. Она даже не пыталась представить себе, как сложится судьба Дмитрия. И ее собственная судьба. При мысли, что он и в самом деле может стать царем, ее вдруг охватил страх.

— Коко, пока еще даже не решен вопрос о престолонаследии, — сказал вдруг Дмитрий, словно прочитав ее мысли. — Сторонники Кирилла Владимировича считают, что монархия вполне совместима с коммунистами. Я выступаю за конституционную монархию, как в Англии, и меня поддерживает другая группа. Кроме того, есть еще так называемый Земский собор, совет сословий, который отдает предпочтение нашему дядюшке, Николаю Николаевичу. Все эти партии, будучи непримиримыми противниками, ни о чем не могут договориться, и это очень осложняет дело.

— Значит, до окончательного решения еще далеко, — подытожила Габриэль.

— Судя по всему, да.

Она почувствовала облегчение. Пусть статус-кво сохранится еще хотя бы какое-то время. И, отбросив все тягостные мысли, она заговорила на совершенно другую тему;

— Может, тебе сыграет на руку, если я использую в своей новой коллекции славянские элементы? — Ей хотелось сделать ему приятное, показав, что она интересуется русской культурой. И что это имеет глубинное значение: возлюбленная царевича занимается популяризацией русского фольклора. — Мне уже пора вплотную заняться этим, с самыми конкретными идеями. Осталось только найти кого-нибудь, кто знает толк в вышивке.

— Считай, что такой человек у тебя есть! — радостно откликнулся Дмитрий. — Мария, моя сестра. У нее золотые руки. Это будет идеальное дополнение к твоим идеям.

Габриэль вспомнила, что Дмитрий уже не раз заводил речь о рукодельном таланте своей сестры. Но ей неловко было даже думать об использовании труда великой княжны в своем ателье. Интересно, как отреагирует Дмитрий, если ее работы окажутся не такими выдающимися, как он утверждает? Родному брату трудно сохранить объективность, оценивая мастерство вышивки своей сестры.

— Ты должна наконец познакомиться с Марией! — прервал он ее размышления о том, как отговорить его от этой затеи. — Я позабочусь о том, чтобы вы встретились в ближайшие дни.

Габриэль покорно кивнула. Возражать было бесполезно.

Когда Мария Павловна в первый раз пришла к ней в ателье, Габриэль испугалась. У нее сохранилось в памяти смутное воспоминание о молодой женщине, больше похожей на крестьянку, возвращающуюся с поля, чем на принцессу, но в этот раз великая княжна поразила ее еще сильнее: в элегантной атмосфере рю Камбон сестра Дмитрия выглядела просто ужасно. Ни ее физическая форма, ни одежда никак не соответствовали современному идеалу женщины.

Однако то, что Марии не безразличны ни красота, ни мода Габриэль заметила сразу, еще показывая ей ателье и новую коллекцию. Великая княжна с живым интересом рассматривала готовые модели, задавала хозяйке «правильные» вопросы, с восторгом прикасалась к еще только раскроенным платьям на манекенах, и Габриэль скоро убедилась, что у гостьи прекрасный вкус. И, несмотря на ее совершенно немыслимый наряд и сомнительную прическу, она мгновенно прониклась к сестре Дмитрия симпатией.

За чашкой чая в своем кабинете она рассказала Марии, что при создании новой коллекции главным источником ее вдохновения стала рубаха, этот древний вид русской одежды.

— Я понимаю, что блузки и платья свободного покроя — не совсем то, чего от меня ждут мои клиентки, но я непременно завершу этот эксперимент, — заключила она свой монолог.

— Но ведь рубаха как раз очень подходит к вашей моде, — увлеченно ответила Мария. — Это простая строгая одежда. А насколько она получится естественной и гармоничной, зависит исключительно от узора вышивки.

Габриэль улыбнулась. Ей польстило, что Мария отметила элегантную простоту ее стиля.

— Вас не затруднит прислать мне несколько ваших эскизов? Я бы хотела посмотреть, какие узоры, на ваш взгляд, подошли бы к моим блузкам. Наброски моделей я вам сейчас покажу…

Габриэль в нерешительности умолкла. Ей не терпелось переключиться на личные темы и дать Марии несколько полезных советов, но она не знала, насколько это уместно в самом начале знакомства.

— Одно из выгодных преимуществ воспитания дочерей высшей русской знати заключалось в том, что нас учили правильно обращаться с иголкой и ниткой, — беззаботно болтала Мария, пропустив вопрос мимо ушей. — Молоденькой девушкой я и представить себе не могла, что однажды это станет для меня важнее, чем книги, которыми меня пичкали гувернантки.

Габриэль с удивлением взглянула на нее.

— Вы любите читать?

— О, еще как! Мадемуазель Элеи и мисс Джун основательно познакомили меня с французской и английской литературой. Позже, когда я уезжала в Швецию, в моем багаже было более семисот книг. Потом их стало еще больше. Утрата библиотеки для меня одно из самых тяжелых воспоминаний о родине.

Габриэль хотелось спросить Марию, почему их с Дмитрием воспитывали так по-разному, но воздержалась от вопроса, потому что не хотела говорить о своем любовнике с его сестрой. Тем более что и сама знала ответ. Во всяком случае, догадывалась о причинах столь разного воспитания: Мария росла в Александровском дворце, в то время как Дмитрий жил в кадетском корпусе. Там воспитанники приобретали военные навыки, а культурные ценности, скорее всего, оставались за рамками обучения и воспитания.

— Моя библиотека уже тоже достигла внушительных размеров, — заметила Габриэль и показала на стеллаж с книгами, занимавший всю стену. — Если хотите, можете свободно ею пользоваться. Берите все, что вас заинтересует. Или приезжайте как-нибудь к нам в Гарш.

— Это очень щедрое предложение, мадемуазель Шанель.

— Коко. Друзья зовут меня Коко.

Сестра Дмитрия встала с дивана и расцеловала Габриэль в обе щеки.

— Я хотела бы стать вашей подругой, Коко, — сказала она и снова села на диван. — Я восхищаюсь вами. А меня зовут Мария.

Габриэль почти не слушала ее: она вдруг уловила не кий аромат, который до этого не чувствовала.

— Какими духами вы пользуетесь? — невольно спро сила она.

— О, вам они вряд ли знакомы. Они называются «Буке де Катрин» и были созданы специально для царской семьи.

— Так значит, у вас сохранился и оригинальный флакон?

Мария кивнула. Вопрос Габриэль ее явно удивил.

— Да. В нем осталось буквально несколько капель. Я пользуюсь этими духами только в особых случаях. Они вам нравятся?

«Теперь это мои духи», — чуть не вырвалось у Габриэль. Она не без самоиронии вспомнила, как отчаянно искала заветную формулу. А оказывается, надо было просто спросить сестру Дмитрия…

— Да, — ответила она наконец. — Очень.

— Этот аромат — одно из немногих воспоминаний о нашей прежней жизни… — грустно произнесла Мария, и в ее голосе прозвучала та самая тоска, которая уже так хорошо была знакома Габриэль благодаря Дмитрию. — От материальных ценностей, как видите, мало что осталось, — деловито прибавила великая княжна, взглянув на свое платье.

Габриэль все же решилась заговорить о том, что ей пришло в голову в начале разговора.

— Я знаю, как много вы потеряли, но совсем необязательно, чтобы каждый сразу же видел это, глядя на вас. Не думаю, что стоит расхаживать по Парижу в одежде беженки. Этим вы не вызовете теплых чувств у окружающих. Напротив — люди станут вас сторониться.

К величайшему удивлению Габриэль, Мария не выказала негодования или обиды, а кивнула в знак согласия.

— Раньше я почти полностью зависела от услуг фрейлины. Даже во время войны, когда у меня совершенно не было времени заботиться о внешности. Теперь же я думаю об одежде, только когда выполняю какие-нибудь рукодельные работы для других. Вы правы, наверное, это все же неправильно.

— Если вы хотите преуспеть в работе или в коммерции, первая заповедь — надо хорошо выглядеть.

— Благодарю за совет.

Открытый, добродушный взгляд Марии убедил Габриэль в абсолютной искренности ее ответа. Но при этом она отчетливо видела, что сестра Дмитрия не имеет ни малейшего представления о том, как применить полученный совет.

— При нашей следующей встрече я могла бы немного поработать над вашей внешностью, — предложила она. — Я могу показать, какой стиль одежды вам больше всего подходит, могу дать некоторые рекомендации по поводу макияжа. Даже женщина, никогда не учившаяся следить за собой, может научиться обходиться без фрейлины.

«Боже, что я говорю! — мелькнуло у нее в голове. — Передо мной сидит внучка царя, а я, дочь уличного торговца, рассказываю ей, как следует себя держать! Но если не я, то кто?»

— Не обещайте мне так много, — прервала ее мысли Мария. — А то я начну приходить к вам каждый день.

— Сделайте одолжение! Милости прошу! Только приносите с собой побольше эскизов вышивки.

Они посмотрели друг другу в глаза и одновременно звонко расхохотались. «С чувством юмора у нее все в порядке, — подумала Габриэль с удовлетворением. — Бедная Мися! Она будет не в восторге от того, что у нее появилась серьезная конкурентка…»

Глава девятнадцатая

— Удивительно, что шведу могло это понравиться, — прошептала Габриэль, кивнув головой в сторону сцены.

Танцовщики в ярких облегающих костюмах будто растворялись в потрясающем многоцветий декораций, а затем, неожиданно отделившись от них, взмывали вверх и снова падали, сливаясь в движущееся «нечто» под шокирующую своей дерзостью и остротой музыку молодых композиторов, именующих себя «Шестерка». Либретто Жана Кокто привносило в этот новаторский балет дополнительную поэтическую ноту.

С явной неохотой отвлекаясь от происходящего на сцене, Дмитрий повернулся к Габриэль.

— Труппу поддерживает шведский меценат, — пояснила она и в ответ на его вопросительный взгляд добавила: — Мария говорит, что шведы — это самый скучный народ на планете.

Дмитрий многозначительно закатил глаза.

— Ты слишком много слушаешь мою сестру, — прошептал он ей на ухо перед тем, как вновь сосредоточиться на представлении, но Габриэль заметила, как легкая улыбка коснулась его губ.

Ее обуревали противоречивые чувства: восхищение и отвращение, симпатия и любопытство. Год назад шведский меценат Рольф де Маре создап труппу «Шведские балеты», которая теперь конкурировала с «Русским балетом» Дягилева. Пикантность ситуации заключалась не только в том, что многие артисты, в прошлом единомышленники Сергея Дягилева, нашли себе новую работу, — было очевидно, что «Шведские балеты» умышленно копируют стиль русского импресарио. Сначала Габриэль возмутилась. Но то, что она увидела сейчас, на сцене театра Елисейских Полей, ее поразило. Неукротимая энергия шведских и датских танцовщиков производила потрясающее впечатление, вдобавок либретто написал ее друг, Жан Кокто. Балет «Новобрачные на Эйфелевой башне» ей нравился, а к тому моменту, когда зазвучали бурные заключительные аплодисменты, в этом не осталось уже никаких сомнений.

Уже не в первый раз она задумалась о том, как было бы здорово попробовать себя в качестве декоратора подобной постановки. Когда она прошла за кулисы, чтобы разыскать Кокто и поздравить его с блестящей премьерой, это желание охватило ее с удвоенной силой. Запах краски, пыли, театрального грима, пота и слишком сладких духов прима-балерины ударил ей в нос. В любой другой ситуации подобная смесь вызвала бы у нее приступ дурноты, но сейчас она с наслаждением вдыхала воздух закулисья. Он был как свежий морской ветер — бодрящий, вселяющий надежду, зовущий к новым победам.

— Коко!

Жан Кокто помахал ей рукой. Высокий и невероятно привлекательный, с густыми темными волосами, одетый, как всегда, с иголочки. По его белоснежной, безупречно отглаженной и накрахмаленной рубашке было совершенно незаметно, что премьера заставила его понервничать. Он увлеченно беседовал с Пабло Пикассо, который на его фоне производил впечатление скорее неотесанного простолюдина, чем известного художника.

— Дорогая! — воскликнул Кокто, заключая Габриель в объятия. Она поцеловала его в обе щеки.

— Поздравляю! Потрясающая премьера!

— Если вы еще хоть сколько-нибудь дорожите дружбой с Сергеем Дягилевым, советую вам быть осторожнее с выражениями восторга, — прогудел Пикассо. — Я уверен, что он сидит сейчас у себя в номере и с замиранием сердца ждет новостей о премьере от своих шпионов среди публики. Он будет страшно огорчен.

Габриэль в шутку погрозила ему пальцем.

— Перестаньте язвить. Разве в Париже не хватит места для двух блестящих балетных трупп? В конце концов, у нас ведь много хороших кутюрье — и хороших художников тоже.

— Ах, что вы говорите. Не может быть, — бросил Пикассо, тряхнув головой. — Ну, если вы намекаете на декорации, то да — вынужден признать, что Ирен Лагю неплохо справилась со своей задачей. Хотя могло бы быть и лучше. Если бы она послушала меня…

— Ты все еще злишься, что она не вышла за тебя замуж? — спросил Кокто. — Пабло, прошло четыре года. По нынешним меркам это целая жизнь, — с наигранной веселостью добавил он.

— Если бы Ирен согласилась выйти за меня, я не женился бы на Ольге.

Кокто наклонился к Габриэль и зашептал ей на ухо так громко, что Пикассо, разумеется, слышал каждое слово:

— Этот брак его доконает.

— Ольга здесь? — вежливо поинтересовалась Габриэль, глядя на столпотворение за кулисами, но среди артистов, посетителей и рабочих, суетящихся посреди декораций, костюмов, инструментов и уже слегка увядших букетов, грациозной супруги Пикассо нигде не было видно.

— Пабло счастлив, когда ему удается сбежать от нее.

— Чушь! — выпалил тот, явно уязвленный этим унизительным предположением, и поспешил сменить тему: — А где же ваш чудесный принц, мадемуазель Коко?

Габриэль одарила его ослепительной улыбкой.

— Дмитрий Павлович ждет меня в фойе.

— Боже мой! Ох уж эти влюбленные русские. Такие преданные. Видимо, все дело в их пресловутой душе.

— Не суди обо всех по своей Ольге, — саркастически улыбаясь, ответил Кокто. Взяв Габриэль за руку, он добавил: — Идем, дорогая. Оставим нашего бедного друга. Супружеские проблемы других так утомительны. Лучше поприветствуем Жоржа Орика. Его увертюра восхитительна, не правда ли?

Утянув Габриэль в толчею за сценой, Кокто негромко продолжал:

— Пикассо тогда с ума сходил по Ирен Лагю. Они могли бы пожениться. Ты знала, что Ольге удалось притащить его к алтарю только потому, что она не подпускала его к себе до свадьбы? Для него это было нечто совершенно невероятное — он к такому не привык, вот и купился. Зря, как оказалось.

Оглянувшись, Габриэль увидела, что Ирен Лагю стоит рядом с Пикассо. Это была не просто красивая женщина — даже на расстоянии чувствовалось, что по силе характера и таланта художница ни капли не уступает своему бывшему учителю и любовнику, она была с ним на равных. Очевидно, именно это и делало ее такой притягательной.

Была бы Ирен подходящей супругой для Пикассо? Кокто, очевидно, в этом не сомневался. Да, нелегко быть женой гения. Про себя Габриэль могла сказать, что, скорее, склонна покоряться мужчине, даже если не во всем с ним согласна. Теперь она знала, что это неминуемо приводит к конфликтам, и ее история со Стравинским — прямое тому доказательство. Она вдруг подумала о Екатерине. Еще одна русская замужем за гением, заложница брака, в котором несчастливы оба. Может быть, это и правда как-то связано с менталитетом. С этой самой русской душой.

Все еще размышляя об этом, Габриэль приветствовала и поздравляла Жоржа Орика, нынешнего возлюбленного Ирен Лагю, как сообщил ей Кокто. Мысль о счастье и страданиях, неразрывно связанных с любовными отношениями, не покидала Габриэль и позже, когда Кокто представлял ее другим членам труппы. Она думала о Бое, которого не сможет заменить ни один мужчина. Даже Дмитрий.

— Простите меня, мой друг, я должна идти. Не хочу заставлять Дмитрия ждать, — шепнула она Кокто, воспользовавшись мимолетной паузой посреди объятий, поцелуев и поздравлений. — Увидимся на вечеринке.

Я провожу тебя в фойе, — заявил он, непринужденно кладя руку ей на плечо.

— Не нужно, тебя ждут… — попыталась возразить Габриэль, но он не дал ей договорить.

— Ничего страшного, подождут. Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное, это не терпит отлагательств. А на вечеринке это вряд ли удастся.

Он провел ее по ярко освещенным оживленным коридорам прямо в зал, где не было ни души. Огромное помещение почти на две тысячи обитых красным бархатом кресел выглядело опустевшим и покинутым. В зале еще горел приглушенный свет, сцена же погрузилась во мрак. Странная атмосфера счастья, боли, восторга и грусти висела в воздухе и казалась настолько осязаемой, что у Габриэль сжалось сердце. Наверное, после хорошего спектакля каждый зритель чувствует эту щемящую радостную печаль. Труппа праздновала удачную премьеру и была полна надежд на будущее: поразительно, но в пустом зале это ощущалось так же отчетливо и не менее волнующе, чем запах за кулисами.

— У тебя будет время почитать мою новую вещь?

— Что за вопрос, конечно! — воскликнула она, и ее возглас, эхом прокатившись по залу, вероятно, без труда достиг самого верхнего яруса. — Для этого я всегда найду время.

Она хотела добавить, что ради этой дружеской просьбы вовсе не обязательно было так скрытничать — Кокто ведь уже не раз просил ее прочесть что-нибудь и высказать свое мнение, — но промолчала.

— Мне интересно, что ты скажешь по поводу моей версии «Антигоны» Софокла.

— С радостью, Жан. Обещаю, что буду впитывать каждую строчку, как мучимый жаждой путник капли воды. Давай я возьму ее с собой в отпуск? Или для пляжа это слишком драматичный сюжет?

— Ты опять уезжаешь?! — изумленно спросил он.

— А почему бы и нет? — вырвалось у нее в ответ. — В июле и августе весь Париж уезжает отдыхать. С момента нашего возвращения и Дмитрий, и я столько работали, что честно заслужили пару дней отдыха.

— Отлично, тогда встретимся в Каннах и все обсудим! — воскликнул Кокто в явном восторге от своей идеи.

— Нет, к сожалению, не получится. Я сняла дом в Ар-кашоне.

Это было спонтанное решение, навеянное чувством одиночества. Бесконечные вопросы, касающиеся русского престола, отнимали у Дмитрия столько времени, что теперь она чаще бывала одна. Справедливости ради нужно сказать, что вечера, проведенные наедине с собой, никогда не были ей в тягость. Но за последние недели столько всего произошло, и ей хотелось обсудить все с ним. Не для того, чтобы спрашивать совета — все необходимые деловые решения она принимала сама и без всяких колебаний. Но было бы приятно поделиться с Дмитрием тем, что ее занимало. Просто поговорить с ним. О том, что ее туалетная вода и русская коллекция уже почти готовы, что вышивка Марии изумительна и что Габриэль поручила ей расшить блузку. Ей хотелось делить с ним гораздо больше, чем только свою постель. Поэтому она даже поехала с ним в Берлин на несколько дней. Они жили в роскошных апартаментах отеля «Ад-лон», но, в целом, пришлось признать, что поездка оказалась не лучшей затеей: участвуя в бесконечных конференциях русских генералов и политиков в изгнании, Дмитрий был так занят, что побыть вдвоем им удавалось еще реже, чем в Париже. После этого она и решила подыскать для летних каникул дом как можно дальше от тех мест, где проводили жаркие месяцы ее знакомые. Но Кокто ни к чему было об этом знать.

Он явно огорчился, что его планам совместных каникул на Лазурном берегу не суждено сбыться.

— Что ты собираешься делать в Аркашоне? Там же ничего нет, кроме свежих устриц и одного-единственного казино, которое в подметки не годится тем, что в Монте-Карло.

— Это как раз то, что мне нужно, — с улыбкой ответила Габриэль. — И ничто не помешает мне прочитать твою новую пьесу.

— Надеюсь! В конце концов, я же хочу поручить тебе костюмы.

— О! — выдохнула она, не веря своим ушам. Пытаясь совладать с охватившим ее волнением, она ответила делано спокойным тоном: — С чего ты взял, что я соглашусь участвовать во всей этой театральной чепухе? Мне нужно разобраться с туалетной водой, готовить новую коллекцию… Работы столько, что я не знаю, за что хвататься!

— Помолчи, Коко, — улыбаясь, сказал Кокто, целуя ее в щеку. — Я по твоим глазам понял, что ты мечтаешь об этом. К тому же я не знаю никого, кто справится с этим лучше тебя.

Габриэль застыла, потрясенная тем, что он смог прочитать ее сокровенные мысли.

— Кстати, Пикассо будет делать декорации. Мы уже договорились. Я уверен, если вы не поубиваете друг друга, то получится весьма интересный творческий союз.

— Если мы не поубиваем друг друга… — повторила Габриэль скептически. Эта новость отрезвила ее. Вырисовывалась довольно безрадостная перспектива — не так она представляла себе свой дебют в театре. Габриэль высоко ценила искусство Пикассо и, более того, считала его весьма привлекательным мужчиной. Но если придется работать вместе, она должна четко понимать ситуацию и не позволять его авторитету подавлять ее. В этом смысле лучшим ее учителем был Стравинский — именно с ним она поняла, как важно уметь давать отпор гениальным мужчинам. Может статься, что Пабло Пикассо, так же как и Игорь, будет не восторге, если она проявит твердость.

— Вы будете прекрасно дополнять друг друга, — убежденно заявил Кокто.

— Мне нужно подумать… — пробормотала Габриэль. — Я пришлю тебе рукопись на рю Камбон. — Кокто удовлетворенно кивнул и хлопнул в ладоши. — Ну что ж, мы все решили, пора веселиться! Идем. Вот эта дверь в фойе, наверное, еще открыта.

Габриэль молча последовала за ним, размышляя о Пикассо. Ей нравились его картины — вполне возможно, ей понравится и он сам. В конце концов, почему бы и нет? Кто знает, может, в процессе работы они даже станут друзьями.

Глава двадцатая

Белая вилла с необычным названием — «Ама Тикия» — располагалась прямо на берегу Аркашонско-го залива, метрах в ста от широкого песчаного пляжа Мулло. Во время отлива взорам отдыхающих открывался восхитительный вид на море, днем сверкающее на солнце, как жидкое золото, а вечером отражающее кровавый закат. Во время прилива высокие волны достигали садовой ограды. По бухте плавали лодки и катера, и желающие могли за несколько сантимов выйти с рыбаками в открытое море.

Габриэль и Дмитрий каждое утро отправлялись в лодке на свое излюбленное место, к песчаным отмелям, и возвращались лишь к обеду. За это время слуги Габриэль, супружеская чета, и денщик Дмитрия, его верный спутник, успевали привести в порядок их скромное хозяйство и приготовить легкий ланч. После сиесты они сидели на террасе за коктейлем, Габриэль два-три часа проводила за романом или пьесой Кокто, иногда рисовала. Они регулярно вместе выгуливали собак Габриэль. Время от времени Дмитрий ненадолго оставлял ее, чтобы поиграть в гольф. Вечерами они чаще всего сидели дома, иногда ужинали в одном из ресторанов Мулло, изредка ездили на автомобиле в Аркашон, в казино. Все эти дни они не встречались ни с друзьями, ни со знакомыми.

Габриэль удивлялась, как быстро летит время. Заключая договор об аренде дома, она затруднялась с ответом на вопрос о дате отъезда. Она не могла и представить себе, что еще раз сможет так надолго покинуть Париж и совсем не будет скучать по работе и друзьям. Радуясь предстоящей возможности подолгу беседовать с Дмитрием обо всем, что ее интересовало и волновало, в этой продолжительной курортной эпопее бок о бок под одной крышей она все же видела серьезное испытание. Когда наступит пресыщение? Когда им станет скучно друг с другом? Однако эти опасения рассеялись так же быстро, как густая тьма южной ночи сменяет короткие вечерние сумерки.

Результат превзошел все ее надежды и ожидания: им никто был не нужен, кроме них самих. Дни мелькали один за другим, и в конце концов она продлила аренду до двух месяцев. Таких долгих каникул у нее еще никогда в жизни не было.

В ее день рождения наконец начался обратный отсчет времени. Этого требовал не только календарь Габриэль — сама природа уже настраивалась на осень. Девятнадцатого августа довольно прохладная ночь словно подвела черту под длинной чередой жарких дней. Над морем сияло бездонное, ярко-голубое и по-осеннему прозрачное небо. Им осталось меньше двух недель: в последний день месяца Габриэль должна была вернуться в Париж. Как все школьники и служащие.

При мысли о том омуте, в который ей придется окунуться по возвращении и который теперь, ввиду предстоящей презентации духов, ее даже радовал, она улыбнулась. И все же было жаль расставаться с этим райским уголком. Оглядывая скромную спальню, выдержанную в белых тонах, она уже обдумывала, что надо сделать в Париже в первую очередь. Прежде всего, нужно наконец всерьез заняться продажей «Бель Респиро» и поисками подходящего жилья в городе, где она устроит себе такую же комнату, как здесь, — полную света и воздуха.

Мися подсказала ей один вариант, неподалеку от своей квартиры на рю дю Фобур Сент-Оноре, но Габриэль не стала перед отъездом договариваться с хозяевами дома о встрече, чтобы посмотреть его и обсудить условия аренды, решив, что это пока не к спеху. А может, уже самое время? После того как Стравинские съехали, вилла в Гарше стала для нее обузой. Она никогда не была ей домом, а без детей и музыки там стало слишком тихо. Конечно, будь жив Бой, они поселились бы там вместе и все выглядело бы иначе. А так это всего лишь маленький камешек в огромной мозаике ее жизни. Странно, что эта мысль пришла ей в голову именно сейчас, в день рождения. В тридцать восьмой день рождения. Это вовсе не планы на будущее, подумала она, а всего лишь своего рода инвентаризация. Которая вполне объяснима и логична именно в этот день.

Габриэль потянулась под тонкой простыней. В виски постукивали молоточки головной боли. Ночью они хорошо побаловались шампанским. Дмитрий взял с собой на пляж ведерко со льдом и бокалы, и они, сидя на песке, пили за ее здоровье. Вдвоем. Вокруг не было никого и ничего, кроме тихого плеска волн, позвякивания снастей на парусных яхтах, стоявших поблизости от берега, лунного света и крабов. Ни бенгальских огней, ни музыки, ни гостей. Только два человека, которые оказались гораздо интересней и нужней друг другу, чем сами могли себе это представить. Это было великолепно. Но с шампанским они явно перестарались.

Соленый воздух Атлантики вперемешку с пряным ароматом пиний лился в окно и раздувал занавески. Потом запахло кофе. Мари, по-видимому, готовила завтрак.

Мысль о крепком кофе вызвала у Габриэль прилив бодрости. Она откинула простыню и резко опустила ноги с кровати. Но молоточки в висках забарабанили с такой силой, что она вновь упала на подушки.

В дверь постучали, и этот стук больно отозвался в ее висках.

— Войдите! — откликнулась она слабым голосом, рывком натянув на себя простыню, и это прозвучало, как жалоба раненого животного.

Дверь распахнулась. Первым появился сервировочный столик на колесиках, покрытый белоснежной камчатной скатертью и сверкающий фарфором и серебром. А за ним, за огромным букетом роз в вазе посреди столика, шел Дмитрий. Он лично подает ей завтрак в постель. Царевич-официант. Это, конечно, само по себе было занятно. Но еще больше ее поразил туалет Дмитрия: на нем был белый купальный халат, надетый, скорее всего, на голое тело. Шлепая по полу домашними туфлями, он с торжественной миной подошел ближе.

Габриэль весело хихикнула.

— Что ты делаешь?

— Поздравляю тебя с днем рождения, дорогая. — Он подкатил столик к кровати, наклонился и неловкими движениями поднял боковины. — Почему слуги так легко с этим управляются, а у меня ничего не получается? — пробормотал он себе под нос.

Завершив свои манипуляции, он выпрямился, шагнул к кровати и поцеловал Габриэль.

— С днем рождения, Коко! — сказал он по-русски и продолжил по-французски: — Прими мои самые искренние поздравления и пожелания счастья, всяческих успехов и любви.

Она обвила руками его шею.

— У меня нет слов! Лучшего начала дня рождения я себе и представить не могла.

— Но Петр и Жозеф никогда мне этого не простят. — Дмитрий ухмыльнулся. — Они по-настоящему разозлились на меня за то, что я лишил их законного удовольствия. Только Мария проявила понимание. Я слышал, как она прошептала Жозефу что-то про «романтику».

Габриэль засмеялась, с удивлением чувствуя, что головная боль отступает.

Дмитрий придвинул к столику два стула и приподнял крышку кофейника. По комнате разлился аромат кофе. Судя по неловким, неуклюжим движениям, с которыми он наполнял чашки горячим душистым напитком, ему не часто приходилось делать это самому.

— Садись, Коко, а то кофе остынет, — деловито произнес Дмитрий, не глядя на нее, и поправил серебряную крышку на одной из тарелок.

Его халат усиливал комизм ситуации.

— Благодарю вас, ваше императорское высочество! — хихикнула Габриэль и осторожно встала с кровати.

Намотав на себя простыню как тогу, она остановилась перед столиком и окинула взглядом корзинку с круассанами и разнообразные баночки с джемом, провела пальцами по свежим, только что распустившимся розам.

— Как ты все изящно сервировал, — похвалила она, чувствуя, как в груди у нее разливается тепло.

Она уже хотела сесть, но он удержал ее.

— Нет, не сюда. Вот сюда, за этот прибор.

Он посторонился, уступая ей место.

Габриель удивленно посмотрела на него и села на другой стул. Дмитрий остался стоить рядом с ней Выжидающе гляди на нее, как ей показалось.

Все больше недоумевая, Габриэль сделала глоток кофе. Наверное, надо заглянуть под крышку. Может, Мари по случаю ее дня рождения приготовила английский завтрак с яичницей и беконом и Дмитрий боится, как бы все это не остыло? Русские ведь тоже едят по утрам очень сытные вещи, совершенно неперевариваемые для французского желудка в такую рань. А жирная пища — не самое подходящее средство против легкого похмелья. Ей уже стало почти дурно от одной лишь мысли о чем-нибудь жареном. Поэтому она не торопилась узнать, что это за кулинарный сюрприз, и сделала еще глоток кофе.

— Дмитрий, ты не хочешь сесть? — спросила она приветливо.

— Мне не к спеху.

Похоже, он и в самом деле ждет, когда она заглянет под серебряный клош. Все еще недоумевая, почему яичница, бекон, сосиски, блинчики или пирожки вдруг приобрели для Дмитрия такую важность, она решила не испытывать его терпение. Если ему так хочется, чтобы она их съела, она хотя бы попытается это сделать.

Поставив чашку с кофе на стол, она приподняла крышку и… чуть не выронила ее.

На белой шелковой салфетке в обрамлении лепестков роз лежало роскошное, необыкновенно длинное ожерелье из жемчуга. А может, это было несколько ниток. Во всяком случае, это выглядело как миниатюрная гора из мерцающих, переливающихся всеми пастельными тонами бело-кремовых жемчужин, размер и блеск которых не оставляли сомнений в том, что это настоящее сокровище. От восторга Габриэль потеряла дар речи.

— С днем рождения, Коко! — тихо повторил Дмитрий.

Габриэль робко коснулась ожерелья, словно опасаясь, что оно рассыплется блестящей пылью. Но жемчуг был на ощупь настолько реальным, что у нее перехватило дыхание.

Вообще-то она довольно равнодушно относилась к драгоценностям. По ее мнению, цепочки, кольца и серьги имели исключительно декоративное значение и никакие могли повысить ценность женщины. Поэтому она предпочитала модные украшения. Правда, так было не всегда: в юности она тоже испытала на себе власть сверкающих бриллиантов.

Бой не делал Габриэль подарков. Во всяком случае, в той форме, как это было принято в компании Этьена в Руалье и их метресс. Друзья Этьена не скупились на так называемые утренние дары для своих возлюбленных — дорогие украшения, которые те с гордостью демонстрировали: страусиные перья, меховые воротники или драгоценности. Боя же, судя по всему, не интересовали женщины, охотно позволявшие делать из себя рождественскую елку.

Габриэль не знала, как относиться к этой его особенности. С одной стороны, она ценила скромность больше, чем приверженность этой мишуре. С другой стороны, временами в ней просыпался какой-то чертенок и нашептывал, что она заслуживает большего. Тем радостнее встрепенулось ее сердце, когда Бой вдруг — почти через год после начала их романа — заметил:

— Я никогда не делаю тебе подарков, верно?

Верно! — ответила она, раздираемая противоречивыми чувствами: удивлением, радостным ожиданием и растерянностью.

На следующее утро он поставил на ее подушку маленькую шкатулку. Подняв крышку, она вздрогнула, ослепленная блеском, исходившим от какой-то изящной вещицы на красном бархатном дне ларца.

— Как красиво! — восторженно прошептала она.

— Это диадема, — улыбаясь, пояснил Бой. — Она твоя.

Габриэль никогда раньше не видела диадем. Она даже не знала, что это такое, и, конечно же, представления не имела, как их носят. На шее?

Позже она узнала от одной знакомой, что эту крохотную корону носят на голове с высокой прической. Но у нее была короткая стрижка. Как ей закрепить диадему в волосах? И в каких случаях ее надевают? Но она все же попыталась подружиться со своим необычным украшением — тайком примеряла его перед зеркалом и научилась наконец так располагать диадему на голове, что та не съезжала ни на лоб, ни на затылок.

Застав ее за этим занятием, в вечернем платье, Бой удивленно спросил:

— Ты куда-то собралась? Зачем? Нам так хорошо дома.

Габриэль сунула диадему в шкатулку и покорно осталась дома со своим возлюбленным. Больше она не получала подобных подарков. Она была счастлива с ним и без драгоценностей.

Габриэль, как зачарованная, любовалась изысканной простотой ожерелья. Эти жемчужины не имели ничего общего с пошлыми побрякушками, с помощью которых дамы света пытались набить себе цену. Эти жемчужины обладали особой магией: казалось, они все еще остаются живой частью устрицы. Они были не просто украшением, в них заключалось все, что только может дать женщине драгоценность: вся волнующая радость, все опьянение красотой.

— Это ожерелье моей бабушки.

— Что?..

Габриэль, витавшая мыслями где-то далеко, подняла голову и растерянно посмотрела на Дмитрия. Смысл его слов не успел дойти до ее сознания.

— Это так называемый романовский жемчуг, Коко. Он принадлежал царице Марии Александровне, матери моего отца.

Дмитрий умолк, нерешительно переступил с ноги на ногу. Молчание Габриэль смутило его. Видимо, он ожидал, что она ошалеет от радости, получив такой щедрый подарок.

Но она не шевелилась и не произносила ни слова.

Для человека с очень ограниченными денежными средствами один этот роскошный букет длинных роз, вероятно, уже разорительная трата. Габриэль прекрасно это понимала. Даже если бы она ждала от него подарка, ей вполне хватило бы букета. Но она ничего от него не ждала. Гораздо дороже любого широкого жеста для нее были идиллические часы, проведенные с Дмитрием. Счастье не купишь, говорил ей в свое время Бой. Дмитрий баловал ее своей близостью, своей нежностью и своей дружбой — вот самые ценные подарки в любви. — Я… я… не могу это принять… — пролепетала она наконец.

Он изумленно смотрел на нее:

— Тебе не понравился жемчуг?

— О боже! Как такое может не понравиться?..

Если уж говорить откровенно, этот жемчуг полностью отвечал ее стилю. Дмитрий попал в самую точку. Это был не просто царский подарок. Он сделал его вполне осознанно. И тем не менее принять его она не могла.

Если бы Дмитрий захотел продать ожерелье, он выручил бы за него баснословную сумму. К тому же материальная ценность, без сомнения, далеко не самое главное. Украшение бабушки было для него драгоценнейшей реликвией, символом огромной важности, и, вероятно, не только для него, но и для других членов семьи в изгнании. Оно означало неизмеримо больше, чем Габриэль могла себе представить. Все это она прекрасно сознавала.

— Я не могу это принять… — повторила она, не глядя на него.

Ей не трудно было представить себе выражение ужаса на его лице. К тому же она не хотела, чтобы он прочел в ее глазах радость. Ведь это была грандиозная идея — преподнести ей такое сокровище в качестве подарка ко дню рождения. А он мог неверно истолковать ее восторг.

— Ведь это же национальные сокровища России, правда?

— Ах, вот оно что! — облегченно вздохнул Дмитрий, но тут же зло рассмеялся. — Не беспокойся, большевики отняли у нас столько, что пара жемчужин уже не играет никакой роли. Тем более что это жемчуг из частного владения царицы. Она любила это ожерелье, и для меня невыносима мысль о том, что оно могло бы оказаться на шее любовницы какого-нибудь большевистского комиссара или в липких лапах процентщика. Моя бабушка была необыкновенной женщиной, и… — Он сделал небольшую паузу и продолжил потеплевшим голосом: — Поэтому ее жемчуг и впредь должна носить необыкновенная женщина.

Пока Габриэль боролась со своими чувствами, пытаясь вернуть себе самообладание, он вынул жемчуг — несколько длинных ниток — из шкатулки и осторожно надел их ей на шею. От прикосновений его пальцев к чувствительному месту на ключице по коже у нее пробежал легкий озноб.

К ее удивлению, жемчуг оказался совсем не холодным, как она ожидала, а, наоборот, приятно ласкал кожу. Габриэль переполнило неописуемо прекрасное чувство совершенства.

— В Зимнем дворце, который еще при жизни моего прадеда стал частью Эрмитажа, висит портрет Марии Александровны. На нем она изображена в этом ожерелье. Как бы мне хотелось показать тебе эту картину.

Габриэль молча взяла его ладонь и медленно поцеловала каждый палец. Более красноречивый ответ трудно было представить.

— Я храню этот портрет бабушки в своем сердце. — Дмитрий поднял ее со стула и заключил в объятия. — Также как я никогда не забуду твой сегодняшний облик.

Они слились в долгом страстном поцелуе, позабыв о жемчуге.

Глава двадцать первая

— Откуда у тебя этот жемчуг? — выпалила Мися вместо приветствия.

Они не виделись два месяца, но сейчас она не бросилась обнимать Габриэль, а, наоборот, положив руки ей на плечи, слегка отодвинула ее от себя, чтобы получше разглядеть ожерелье. На простом черном платье Габриэль оно смотрелось особенно эффектно.

— Потрясающе!

— Да, он потрясающий, — коснувшись жемчуга пальцами, ответила Габриэль.

— Откуда он у тебя? Такого не купишь даже у Картье.

— Ты права. Такого там точно нет, — улыбнулась Габриэль и, понизив голос, добавила: — Это подарок Дмитрия. Но, пожалуйста, не рассказывай об этом на каждом углу, хорошо?

Она тут же пожалела о своих словах. Не стоило этого говорить. Своей просьбой она, вероятнее всего, добилась прямо противоположного эффекта. Ну что ж, остается только надеяться на Мисину порядочность. Может быть, хоть в этот раз она, в виде исключения, будет молчать.

— Только не говори, что это тот самый жемчуг Романовых! — округлив глаза, выдохнула Мися.

В ответ Габриэль лишь пожала плечами, но подруга и так поняла, что к чему.

— Боже мой, Коко! И ты разгуливаешь в нем по своему магазину?! Это же не какая-нибудь безделушка на каждый день! — задыхаясь от волнения, шептала Мися.

— Ну а где мне его еще носить?

В этот раз Габриэль в виде исключения предложила встретиться внизу, в магазине, а не в ателье или в ее комнатах на втором этаже, где проводила большую часть времени. Она давно заметила, что торговля идет гораздо лучше, когда она держится в стороне, предоставляя продавщицам обслуживать покупательниц — с ее служащими никто даже не пытался торговаться или спорить по поводу цены. С мадемуазель Шанель клиентки вели себя куда свободнее. Она каждый раз поражалась тому, на какие ухищрения готовы идти богатые люди, лишь бы получить скидку или, еще того лучше, вовсе не оплачивать покупку. Сегодня она спустилась в магазин не из-за покупателей, а для того, чтобы проверить, все ли в порядке с праздничным оформлением, и решить, куда поставить белые коробочки с черной надписью «Шанель № 5».

Поскольку пораженная Мися все еще молчала, Габриэль прибавила:

— Я слышала, что старинный жемчуг перестает блестеть, если его долго не носить. Поэтому я не могу просто взять и убрать такую красоту в шкатулку.

— И кто тебе это сказал?

— Мария Павловна.

— Ну, разумеется. Уж она-то знает, — язвительно заметила Мися.

Мария вчера приходила в ателье, чтобы показать Габриэль расшитую ею блузку. В это трудно было поверить — великая княжна работала лучше, чем профессиональные вышивальщицы! Габриэль так понравилась вышивка, что она, не раздумывая, дала ей еще несколько заказов. Они говорили о работе, но, конечно, Мария Павловна не могла не обратить внимание на жемчуг, когда-то принадлежавший ее бабушке. Габриэль было не по себе: она боялась, что Мария не одобрит решение брата расстаться с реликвией. Но княжна лишь сказала:

— Дмитрий правильно сделал, что подарил его вам. Иначе это была бы просто очередная утрата.

Габриэль не поняла, что именно имела в виду Мария, но решила не уточнять.

Пожалуй, самое время поднять подруге настроение, подумала Габриэль и сменила тему.

— Пришли первые образцы туалетной воды…

Отвлекающий маневр сработал безупречно.

— Я хочу посмотреть! — радостно воскликнула Мися и не терпящим возражений тоном добавила: — Прямо сейчас!

— Тогда пойдем наверх. Я хотела отметить это бокалом шампанского, а в компании это делать гораздо приятнее.

Ворох тончайшей белой папиросной бумаги, торчащей из открытого ящика на столе, казался облаком пушистого снега. Когда доставили посылку, Габриэль сразу же бросилась ее распаковывать. Замирая от волнения, она осторожно вынула из белой коробочки с черной надписью лаконичный флакон с драгоценным содержимым янтарного цвета и белой этикеткой, на которой простым прямым шрифтом было выведено «Шанель № 5».

Одну коробочку из тех пяти, что ей прислали, она торжественно вручила Мисе.

— Это тебе. До Рождества, конечно, еще далеко, но я хочу, чтобы ты первая попробовала мою туалетную воду.

— Это и есть Рождество, Коко! — просияла Мися, падая в мягкое кресло со своим подарком в руках. Рассмотрев упаковку со всех сторон, она с благоговением вынула флакон.

Габриэль стояла, облокотившись о письменный стол, наблюдая за подругой. О, какое это было наслаждение — видеть, с каким трепетом та распаковывает подарок! Мися принимала самое деятельное участие в создании этой туалетной воды, и ее мнение было для Габриэль очень важно. Ее реакция покажет, как воспримут «Шанель № 5» другие женщины. Кусая губы от волнения, Габриэль теребила ожерелье, доходящее ей почти до талии.

— Эти отшлифованные боковые грани смотрятся бесподобно, — одобрительно кивала Мися. — Очень эффектно! Просто и в то же время так утонченно. То, что надо! Как ты это придумала? У аптечной склянки Боя края ведь были другие, насколько я помню.

— Как-то вечером в «Ритце» я рисовала эскизы и смотрела в окно. В какой-то момент я вдруг заметила, что Вандомская площадь имеет форму восьмиугольника. И тогда решила немного изменить флакон, добавив боковые грани.

Мися вынула пробку и осторожно нанесла туалетную воду себе на запястье.

— Я, конечно, уже знаю этот запах, но должна признать, что все никак не могу им надышаться.

— Ну что ж, думаю, на первое время тебе хватит, — улыбаясь, сказала Габриэль, прикуривая сигарету. То, что она испытала в эту минуту, трудно выразить словами. Это было не просто чувство облегчения — одобрение Миси значило для нее куда больше. Это был триумф. Ее личная победа. И Габриэль была счастлива. Она не сомневалась, что в изысканном парижском обществе Мися обеспечит ее туалетной воде самую лучшую рекламу.

— Даже жаль, что ты собираешься раздарить эту туа — летную воду клиенткам, Коко. Она слишком хороша! — вдруг заявила подруга.

— Боюсь, производство для продажи будет не рентабельным. Эти духи будут самыми дорогими на свете.

— Но и самыми лучшими.

Мися закрыла флакон и засунула его обратно в коробку.

— Я бы на твоем месте подумала, Коко. Их стоимость — это уже второстепенный вопрос. Поверь, недостатка в покупателях у тебя не будет. Взять хотя бы этих американок, которые колесят по Европе и сорят своими долларами направо и налево. А уникальными ароматами пока что торгует только этот англичанин… Эдвард Молине, кажется, так его зовут.

— Я знаю его. Он пытается копировать мои модели, но меня это не беспокоит, — пожав плечами, безразлично бросила Габриэль, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. — Он тоже выпускает духи?

— Он назвал их «Пятый номер», — многозначительно произнесла Мися. — Полагаю, это всего лишь совпадение, а не промышленный шпионаж. Насколько я знаю, ателье Молине находится в доме номер «пять» по улице Руаяль.

— Да, так и есть. Может быть, предложить ему пари, чей аромат победит? Вот это была бы интрига! Блеск! Ты не находишь?

— Ты сможешь предложить ему это, только если выведешь свою туалетную воду на рынок.

Это верно. Габриэль сделала затяжку и погрузилась в раздумья. Мися права. С другой стороны, Габриэль не имела ни малейшего понятия о том, как продавать туалетную воду, как сделать так, чтобы она очутилась на полках крупных универмагов. Она много раз встречала Теофиля Бадера, владельца «Галери Лафайет», на светских раутах, но с трудом могла себе представить, что возьмет и заявится к нему в кабинет с предложением продавать новый дорогостоящий товар. И даже если она рискнет это сделать — как узнать, на каких условиях целесообразна такая сделка и что нужно учитывать. Бой наверняка знал бы, как поступить. Но его нет рядом. Она одна.

— Честно говоря, Мися, я пока не готова к реализации грандиозных замыслов.

— Поговори с Франсуа Коти. Уж он-то точно знает, с чего начать.

— Он захочет производить «Шанель № 5» у себя, а это невозможно. Придется искать какой-то другой путь… Ладно, я подумаю. Хорошо?

Демонстративно закатив глаза, Мися подняла коробочку с туалетной водой над головой как трофей.

— Но ведь это чистой воды расточительство — пустить на ветер такую работу души!

— Я же сказала, что подумаю.

— Тогда думай быстрее. А то тут еще столько всего… — Мися помедлила, а потом выпалила на одном дыхании: — Во-первых, эта немыслимая затея с «Бель Респиро». Продай ты его наконец! Я с самого начала была против и считаю, что пора уже тебе с ним расстаться. Я договорилась с графом де Пилле-Билль насчет осмотра квартиры на рю дю Фобур Сент-Оноре, двадцать девять. Он очень заинтересован в том, чтобы сдать ее тебе.

— Мися, умоляю тебя, уймись. На сегодня твоих гениальных идей с меня достаточно.

— Квартира огромная! А сад простирается аж до парков на авеню Габриэль.

От этих слов сердце Габриэль забилось сильнее. Когда она жила на этой улице, они с Мисей еще не были знакомы. Но потом она рассказывала ей о тех счастливых днях с Боем. Может быть, там она почувствует себя ближе к нему, чем на вилле в Гарше? Вдруг ей действительно станет легче? В памяти снова и снова возникали картины той страшной ночи, когда Этьен Бальсан приехал в виллу «Миланез», чтобы сообщить о случившемся. Она помнила все до мельчайших подробностей, словно все произошло только вчера. Помнила, как, задыхаясь от боли, не могла больше находиться в доме, в котором они жили вместе. И хотя с тех пор ее жизнь сильно изменилась, чувства остались прежними. Габриэль вдруг осознала это с такой ясностью, словно это было написано на бумаге, — как ее имя на флаконе в руках Миси.

Для нее нет ничего важнее памяти о Бое. Она посмотрит эту квартиру. Одна. Без Миси. И без Дмитрия.

Глава двадцать вторая

Шесть недель спустя Дмитрий распахнул двери на террасу ее новой квартиры. Две створки с мелкой расстекловкой, типичной для парижского особняка XVIII века. Он вышел в безмолвный осенний сад, где среди облетевших ветвей лип, словно вата, клочками висел туман. На пожелтевшей траве лежали опавшие листья, которые дворник еще не успел собрать.

Габриэль стояла за спиной Дмитрия, дым ее сигареты тянулся вверх, растворяясь во влажном осеннем воздухе.

— Ну как? — спросила она. — Нравится?

— Квартира шикарная, Коко, ты и сама это знаешь. Да еще и парк в самом центре города! Изысканное украшение для особенной женщины.

— Здесь, конечно, не так просторно, как в Гарше, но мне с моими собаками, прислугой и друзьями будет в самый раз. Для книг и коромандельских ширм места хватит. Ты уже выбрал себе комнату?

Они только что завершили осмотр квартиры, полюбовались красивой штукатуркой, мраморными карнизами, искусными инкрустациями и оценили впечатляющую анфиладу комнат. Деревянные панели Габриэль находила ужасными, но по контракту убирать их она не имела права. Пока что здесь не было ни мебели, ни нормального освещения, поэтому из-за пасмурной погоды кое-где царил полумрак, но вряд ли это могло помешать Дмитрию определиться с комнатой. Помещений для прислуги было достаточно, чтобы разместить не только чету Леклерков, но и Петра. Од нако Дмитрий почему-то медлил с ответом.

Наконец он взял ее за руку.

— Коко, — тихо произнес он. — Я не смогу сюда переехать.

Порыв ледяного ветра закружил сухие листья у них под ногами, Габриэль вздрогнула, ощутив холод на коже даже сквозь ткань платья.

— А где ты будешь жить?

— У Марии и Сергея. В гостинице. Я сам пока точно не знаю. — Казалось, он что-то недоговаривает, пряча глаза, как провинившийся мальчишка. — Может быть, мне придется уехать в Америку на какое-то время.

Габриэль было холодно. Она бы с радостью зашла внутрь, но боялась отпустить его руку. Пока она чувствует его тепло, все в порядке. Он хочет уехать. Ну что ж, почему бы и нет. Она знала, какими нелегкими были для него эти последние месяцы. Дмитрий не был ни дипломатом, ни настоящим политиком, его никогда не учили отстаивать свои права на политической арене. Может быть, он уже проиграл? Но что-то подсказывало ей, что дело не только в российской короне. О чем он молчит? Она не хотела признаваться себе, что знает ответ.

На этот раз в тишине, повисшей между ними, не ощущалось привычной гармонии — это безмолвие было тягостным. Сердце Габриэль болезненно сжалось. Какое счастье, что у нее в руках сигарета. Она глубоко затянулась, наполняя легкие никотином в надежде, что он успокоит ее нервы.

— В моем доме всегда будет место для тебя, — сказала она наконец, выдыхая дым и снова затягиваясь. — Ты же видел, квартира большая.

Дмитрий сжал ее руку.

— Я хочу быть твоим другом, Коко. Я не хочу, чтобы все закончилось. Даже если мне когда-нибудь придется уйти.

«Так не уходи!» — хотела крикнуть она, но промолчала.

— Как это ни печально, не всем влюбленным суждено быть вместе, — продолжал он, все сильнее сжимая ее пальцы, будто ища в ней опоры. — Мы с тобой могли бы прожить вместе всю жизнь, не правда ли?

— Наверное, — пробормотала Габриэль.

— Если бы не законы императорского дома Романовых, — произнес он, будто не слыша ее ответа. — Я не могу нарушить их, я не могу жениться на тебе.

Казалось, он говорил сам с собой.

Она в изумлении выпустила его руку. Они никогда не говорили о браке. Время от времени она, конечно, задумывалась над тем, каково это — стать принцессой. Они оба помнили тот разговор в Николаевском соборе в Ницце. Но еще никогда они не обсуждали возможность совместного будущего, а вернувшись из Аркашо-на, от души посмеялись, узнав, что в свете уже вовсю ходят слухи об их женитьбе. Габриэль и представить себе не могла, что он может всерьез об этом думать.

Она вспомнила их поездку на Ривьеру прошлой весной. Почему она открыла этому мужчине тайны своей жизни, о которых не знал даже Бой? Неужели уже тогда она, сама того не понимая, догадывалась, что Дмитрия не отпугнет ее прошлое, потому что у них не может быть будущего.

Это был бы слишком очевидный мезальянс, и дело тут не только в ее происхождении. Она бы не смогла подарить дому Романовых наследника. После неудачного аборта она не могла иметь детей. Это было давным-давно, еще в Виши. В первый раз за многие годы картины того дня вдруг всплыли у нее перед глазами. Она ничего не говорила Дмитрию об этом, но ведь он мог посчитать препятствием и ее возраст. Почему ее проклятое прошлое то и дело так болезненно напоминает о себе?

— Я хочу остаться твоим другом, но не смогу стать твоим мужем. — Неподдельное отчаяние звучало в его голосе. — Мой кузен Кирилл Владимирович женат на Виктории Мелите Саксен-Кобург-Готской, и даже этот брак чуть не вызвал скандал, хотя она, являясь внучкой королевы Виктории, вполне соответствует необходимым критериям. Дело в том, что Виктория Федоровна, как ее теперь называют, до этого развелась с герцогом Эрнстом Людвигом Гессен-Дармштадтским. Но еще хуже то, что она приходится Кириллу Владимировичу двоюродной сестрой. Узнав об их тайной женитьбе, царь лишил его всех прав и титулов, но в конце концов дело все-таки уладили, и Кирилла Владимировича восстановили в правах члена императорской фамилии. Сейчас, когда на кону будущее страны, даже такие почти забытые детали приобретают огромное значение.

Габриэль с трудом понимала, что он говорит: факты и незнакомые имена кружились в ее голове, словно пчелиный рой. Воспоминания о боли и перепачканных кровью простынях были куда реалистичнее. Отцом ее нерожденного ребенка был Этьен Бальсан, и она ни секунды не сомневалась, что ей нужно от него избавиться. Быть незаконнорожденным — слишком суровое испытание. Кому как не ей это знать. Такой судьбы она не пожелала бы никому. Слезы подступили к ее глазам.

— Ты подарила мне столько счастья, — тихо сказал Дмитрий. — Я и не мечтал о таком. И я до конца жизни буду тебе благодарен.

Сигарета догорела и обожгла пальцы, вернув ее к действительности. Она бросила окурок на пол и затушила ногой, задумчиво глядя в покрытый туманом сад, за которым была улица Габриэль. Улица, на которой прошли счастливейшие годы ее жизни. Из всех ее потерь смерть Боя была самой страшной. Он ушел, оставив ее еще более одинокой, чем она когда-либо была до этого. Если уйдет Дмитрий — ну что ж, она это переживет. Она была счастлива с ним, но рано или поздно все кончается. Ей не нужен мужчина. Она обойдется и без любви. Ну, а любовника она уж как-нибудь себе найдет. Пусть не такого, как Дмитрий Павлович Романов, но какая, к черту, разница?..

— Пойдем внутрь, — решительно сказала она и вздрогнула от того, как неестественно прозвучал ее голос.

— Коко, прошу, прости меня.

Габриэль ничего не ответила. Она медленно повернулась и вошла в квартиру. Дмитрий последовал за ней, низко опустив голову. Закрыв двери на террасу, она заговорила так, будто вокруг шумела толпа гостей по случаю ее новоселья. В пустой комнате ее голос отдавался звонким эхом.

— На днях я приведу сюда Мисю и Хосе, мы подумаем, как тут все обустроить. Я целиком полагаюсь на их вкус. Как ты думаешь, где лучше поставить пианино?

Кроме этого безобидного вопроса им, пожалуй, больше нечего обсуждать.

Какое счастье, что он не слышит, как бешено колотится ее сердце.