Константиновский равелин

ОТ АВТОРА

Я посетил Константиновский равелин в апреле 1954 года. Стояла холодная весна. Мир был продут ветром с Анатолийского побережья. Воздух казался необыкновенно прозрачным, камни блестели, точно отшлифованные, каждая травинка, проросшая из трещин в стенах равелина, выделялась четко и рельефно.

В равелине, как и до войны, размещалась команда охраны рейда да матросы рейдового поста наблюдения и связи. По двору ходили совсем еще желторотые юнцы в больших, наползающих на уши бескозырках.

Новый командир ОХРа капитан 2 ранга Петр Яковлевич Т. встретил меня очень приветливо. Он уже знал о цели моего посещения.

— Значит, думаешь писать?

— Думаю, — с невольной тревогой сознался я.

Мы стояли молча посреди широкого двора, где когда-то бесстрашный командир равелина объявил перед матросским строем беспримерно суровый военный приказ. Теперь в центре двора возвышался скромный обелиск, сделанный матросскими руками, простой обелиск, каких много сейчас на крымской земле. Врытые до половины в землю авиабомбы служили ему столбами ограды, и каждую из них венчала ампула из-под зажигательной противотанковой смеси. Предельно лаконичная и, может быть, поэтому берущая за сердце фраза была высечена на самодельном постаменте:

Потом я был один среди развалин северо-восточной стороны. В развороченных, дышащих затхлой сыростью секциях стояла суровая тишина. Заплесневелые, малахитовые стреляные гильзы валялись под ногами. Вдаль, на Северную, уходила пыльная дорога, обыкновенная, как и тысячи подобных российских дорог…

И вот готовая повесть лежит передо мной…

Может быть, не все в ней так, как было, а может быть, и все не так, как запечатлелось это в сердцах и умах отчаянных защитников равелина, — я готов принять этот упрек.

Но пусть посмеет кто-нибудь сказать, дочитав повесть до последней точки, что сердце мое не билось в такт с сердцами стоявших насмерть матросов, что мысль моя не была их самой сокровенной мыслью, что не умирала вместе с каждым погибшим среди освященных русской кровью камней часть моей души!

И если все же мое воображение оказалось ниже их духовной силы, то это только потому, что нет в многотомных словарях слов, равноценных их высокому и беспримерному подвигу!

Я буду рад, если хоть в какой-либо мере заставлю читателя полюбить этих скромных и, что греха таить, уже забываемых людей, ибо сам люблю их уже давно и навсегда!

И еще бы мне хотелось, чтобы каждый, побывавший в Севастополе, снял шапку перед Константиновским равелином и постоял в торжественном молчании у его святых руин.

Ветер с моря расскажет ему о том, чего не в силах был выразить, пусть даже в самых страстных строчках, человеческий язык!