Конь малиновый. Откровение всадника 90-х

Заход, внезапное соединение метафор, литературность могут создать впечатление о самоуверенности автора. Не так. Я верю Галичу:

Мне было бы сложно вставать то за одну, то за другую правду – как самому с собой играть в шахматы. Но не стал валять дурака – заворачивать сочную жизнь в академический стиль. Как принято в диссертациях: «Актуальность темы исследования данной работы заключается в потребности осмысления места и роли… в жизни отечественного социума… объект исследования, его предмет, хронологические рамки, историография… принцип историзма состоит в раскрытии проблем, основанный на детальном понимании общности… Научная новизна и, безусловно, теоретическое и практическое значения».

Так что без выноса мозга. Договорились?

Юрка-бомбист

В рассказе Чехова «Дома» мальчик Сережа нарисовал домик и солдата, а крыша дома ниже плеча служивого. Отец Сережи поправляет: «Человек не может быть выше дома». Если ты нарисуешь солдата маленьким, то у него не будет видно глаз.

Цитирую Колчина, чтобы это доказать, тем более что очень к месту после заслушивания кладбищенского мифа в высшем его метафорическом смысле:

Глушь провинции страшно чувствительна. Через тридцать лет знамение сработает. Галина Старовойтова будет убита Колчиным с длинным террористическим умыслом.

Гадины

Мне рассказывает Руслан Линьков: «Мы выходим с Галиной Васильевной из машины и обсуждаем ее слова в эфире 11-го канала, где она назвала помощника депутата Госдумы Глущенко больным, а тот подал на нее в суд. „А что, он здоровый? Вы же не сумасшедшим его назвали. У нас абсолютно здоровых…“ – отвечаю я и с этими словами мы заходим в парадную ее дома, спокойно поднимаемся по лестнице. „В любом случае надо позвонить Юрию Марковичу Шмидту и с ним посоветоваться“, – решает она. И в этот момент раздаются выстрелы».

С 80-х годов адвокат Юрий Шмидт защищал обвиняемых по делам с политической составляющей. После убийства Галины Старовойтовой он представлял интересы ее сестры Ольги. Процесс над виновниками убийства неразрывно связан с его именем. В 2013 году его не стало.

Из материалов уголовного дела:

Прислушайтесь к восклицанию. Оно многократно занесено в протоколы уголовного дела, но следователь – не лингвист, ему чужда сакральная глубина. А нам нужна.

Представьте киллера, ожидающего цель на лестничной площадке. Он не робот – у самого адреналина по ноздри. Это как у аквалангистов на глубине, когда они видят красные водоросли, а знают, что они зеленые, – понимают: глубина искажает. У наемников с пальцем на спусковом крючке – то же самое. Они могут вздрогнуть из-за жужжания мухи и не обратить внимания на реальную угрозу.

«Добей гадину!» – нервный визг, своего рода защитная реакция. Как призыв «Ура!» встающего в атаку. «Гадина!» – не столько про накопившуюся идейную ненависть к Галине Старовойтовой. «Гадина!» – если хотите, заменитель «За веру, царя и Отечество!».

Парадная, где лежат вещи и брошенный «Аграм». Фото из уголовного дела

Не морщитесь, – возможно, я вас смогу переубедить.

– Есть такое хорошее понятие – любовь к судьбе. Когда ты не хочешь поменяться ни с кем всей суммой жизни. Тем более что жизнь-то не прошла еще, – говорит мне Юрий Колчин на той скамейке напротив могилы Галины Старовойтовой. Он имеет в виду и себя.

Есть тюремная мудрость: один арестант завидует другому после того, как ему отмерили десять лет, а сокамерник отделался пятеркой. Ему предлагается поменяться сроками. Второй соглашается, но с условием – меняемся всем. «Как это?» – «А всей жизнью, всем хорошим и всеми бедами». – «Нет, так я не хочу».

Линьков показывает положение стрелявшего. Фото из уголовного дела

Хочется чуть забежать вперед. Выживший Руслан Линьков и отсидевший двадцать лет Юрий Колчин диаметрально противоположны во всем. Схожи лишь числом пальцев на руках. Можно даже сказать, что для них до сих пор не изменилось ничего. Причем до пуль в доме Старовойтовой Колчин относился к Линькову предельно пренебрежительно – демшиза (оскорбительное клише, сложенное из слов «демократия» и «шизофрения»), слабак. Таких, как он, давить, мол, надо. Классическая эстетическая вражда легионера в шрамах и скептика в очках.

– После акции мне ребята говорят: «Юра, ты уверял, что Линькова соплей перешибешь, а он на нас прыгнул с пулей в голове. Еле оттолкнули! Ничего себе!» Сработал инстинкт, уважаю, – чистосердечно диктует Колчин.

Посмотрим дальше, как добро и зло меняются местами, а иной раз сливаются воедино. Расшифровка такого явления чрезвычайно индивидуальна, но вряд ли вы стали бы листать книгу, созданную книжным умником.

Иванушка

О Колчине я слышал еще с конца 80-х. Мы не были знакомы, создался образ. Как и в отношении многих других, подобных ему и мне. Так происходит и без первой приятной или конфликтной встречи глаза в глаза. Колчин в моей голове засел чем-то есенинским – вечно молодой до ушей, кабацкий озорной гуляка. Как говорится, больше улыбайся – за свет не надо будет платить. Если у тебя весеннее настроение – тебе с ним теплее, а в хмуром настроении толкает сказать: «Что ты лыбишься?»

В те годы, пока он не отпустил бороду, Колчин походил на Иванушку-дурачка. Какие-то драки на ровном месте ни из-за чего. Девки с яркими губами на нем виснут. Наперстки весело крутил. Смерти еще не существовало. И уж точно ему в голову не приходило, как степняку, пить кумыс на развалинах демократии.

Чуть позже его имя засверкало грозным «тамбовским» отливом. Если бы мне довелось столкнуться, то учитывал бы, но это не меняло первого ощущения неопасности в череде нарастающей лютости 90-х. От многих уже смердело трупами, а Колчин, казалось, не сможет выстрелить в упор. У него не было выцветших зрачков упыря.

Прошло много лет, и когда его имя застряло в новостной повестке как арестованного организатора убийства Галины Старовойтовой, у меня интуитивно родилось даже не удивление. Недоверие. Не к тому, что он виноват или не виноват. Пройдя своим путем от улицы до спорта, а потом от погон до братвы, я не мыслю по-репортерски. Я не верил, что мафия угробила политика из-за какой-то политики. Жизнь правдивее кино, мифологем общественного сознания, отметин прессы.

Как и многие, я делал журналистику, давал комментарии. Не зная главного, много раз и причем публично говорил примерно так: «Петербург поставил четырех депутатов Государственной Думы: Старовойтову, Глущенко, Шевченко, Монастырского. Последние трое настолько отличаются от Галины Васильевны в диаметрально противоположную сторону – от элементарного образования до биографии, – что она могла просто молча стоять с ними рядом и одним видом показывать: „Гляньте на этих гигантов мысли“. Она их унижала только своим присутствуем. Здесь надо искать происхождение случившемуся. Это иррациональная история, густо обсыпанная фактами, совпадениями, внешне логичными выводами».

Ранний Колчин, 90-е

Через четверть века, в начале 2024 года, я встретился с Колчиным. Спустя такой огромный период времени бывалым людям намного легче разговаривать, о чем раньше и не вздумали бы. Тем более что мы оба как монголы – люди одной судьбы, вражды и воли.

Передо мной стоял спокойный, стройный, уверенный человек. Не знал бы – ответил, что преподаватель высшей школы или староста церкви. Меня опять смутила его христианская бородка – она вновь согнула то мое юное впечатление о нем. Лишь глаза сверкали прежним задором. У меня и не хватает слов описать этот взгляд убедительнее.

– Давай на «ты», – предложил я.

– Мне важно было, чтобы ты это первым сказал.

Обменявшись общими фразами, резко сократив расстояние, я почувствовал возможность спросить самое главное. Медленно, подбирая слова:

– Юра, я ни в коем случае не лезу в секреты. – Через паузу: – Под мое слово – мой вопрос не для того, чтобы броситься что-то писать. То, что тогда случилось, – это же не гангстерская история?

– Нет, конечно.

– Не из-за денег? – уточнил я, практически уже ощущая ответ.

– Нет.

– Не из-за каких-то выборов в Госдуму?

– Нет.

– Ты и твои люди – заработали? Извини.

– Нет, – он ухмыльнулся.

– Тогда что, Юра? Я не понимаю. Я не встречал ни одной братвы, которая бы хотела убить политика не из-за денег или каких-нибудь понятных тем.

Уже потом, в процессе работы, я много разговаривал с вышедшими в тираж гангстерами, вывернувшимися из той мясорубки. Они умеют молчать, и я им говорил о Колчине. Кто-то таращил глаза и пожимал плечами, кто-то говорил: «Никогда бы не подумал». Один мой товарищ даже произнес: «Мне его жалко». Он подразумевал, что жить пиратской жизнью, а умирать по иронии из «Принца и нищего» «за короля в проливе Па-де-Кале» – сумасшествие.

Но ни один не вспомнил, что он в те годы мыслил хотя бы приблизительно, как Колчин.

– Идея, – ответил Колчин с интонацией очевидного, будто мне загадали детскую загадку «Два кольца – два конца, а посередине гвоздик», а я туплю.

У меня было ощущение, что я перерезал нужный проводок и рвануло. В жизни, как в боксе, где самый сильный удар – неожиданный. Буквально за несколько минут мы договорились. Будто решали чепуху – кто поедет за рулем, а кто на пассажирском. Но я обязан был задать принципиальный понятийный вопрос.

– Зачем это надо мне – ясен перец. Зачем это надо тебе? Мы пойдем вдолгую и должно быть всё вчестную.

– Выйдя после двадцатки отсиженного, я отправился в военкомат, но там мне показали приказ, что таких, как я, даже на СВО не берут – я же в списках экстремистов и террористов. Я не могу устроиться на работу – банки не оформляют мне карту, – я же в списке террористов. Мне не купить машину – не дают страховки, – я же в списках. К тому же мне влепили надзор – восемь лет я должен ночью быть дома и не могу поехать на пару дней даже на родину. А уже в середине 90-х, когда патриотизм считался последним убежищем негодяев, я топил против либерализма. И не на психе, не для публики, а искренне радея за Россию. Да, я не национальный герой, но сейчас всё пришло к той моей идее. Ничего не путаю?

Колчин противоположен комплиментам, но, похоже, мир не прощает Колчину его силы.

Как бы напечатали в советской прессе, это толкнуло автора на опасный путь осознания произошедшего.

Договор

Понеслось.

С согласия Колчина все наши беседы записывались: у него во Всеволожске, граничащем с Петербургом, а также когда мы бродили по городу, а он показывал, как всё начиналось и где рвануло.

Последнее мое слово перед стартом было чугунное:

– Всё, что получится, я тебе покажу. Если вдруг с тобой что-то случится, то я не стану ни с кем согласовывать текст. Согласен?

– Договор.

– Ты прочитаешь, внесешь поправки, если посчитаешь нужным, и распишешься на последней странице.

– С моих слов записано верно? Как на протоколе?

– Почему бы и нет.

– Запрягай.

То, что произойдет дальше, надеюсь, наполнится реальностью, а не тем, что наш мозг считает нужным вспомнить про одно из важнейших событий 90-х годов. Не потому, что убили политика с самой заглавной буквы, депутата Госдумы, женщину, мать. А оттого, что тогда никто не понял – демократический нерв России, настрадавшись от собственного богатства предвкушения, этого не перенес. Хеппи-энда не вышло. Случилось практическое религиозное возрождение, ставшее сегодня повседневностью сверхчеловеческой русской идеи. Будто идеализм превратился в материализм.

Галина Старовойтова и Юрий Колчин – супергерои, попавшие в чудесные события. Чудо – это не всегда про радость.

Ошибается тот, кто видит в этом столкновение черного и белого. Противники по-разному решали выдвигаемые десятилетием проблемы, но это одни и те же проблемы. И, как правило, противоположные идеи влияют друг на друга, смешиваются во что-то новое. Тем более что в жизни не существует именно двух этих категорических цветов. Как не бывает стопроцентного яда или счастья.

Не бойтесь увидеть действительность. Она всегда внутри вас.