Конь малиновый. Откровение всадника 90-х

Прослойка «Сайгона»

В своей книге «Живем дальше…» Ольга Старовойтова вспоминает:

Кафе, получившее жаргонное наименование «Сайгон», открылось 18 сентября 1964 года на углу Невского и Владимирского проспектов. В глобальном смысле это последствие оттепели 60-х. Там собирались те, кто не интересовался идеологическим дискурсом, лезшим из всех щелей. Но это были не диссиденты. Непечатные поэты, музыканты, художники. Крохотные группки, культурное значение которых оказалось огромным.

Галине шел девятнадцатый год.

Редактировал текст, зная будущее, и всплыло свое. Очень захотелось оказать давление.

В том месте, где я вырос, – в Гавани, Ленинграде – среди нас, уличных, был парень. Он очень хотел быть летчиком-истребителем, поступить в какое-то училище, в каком-то городе, а там нужно было пройти испытание вестибулярного аппарата. Каждый вечер он усаживался на дворовую карусель, и мы по очереди его долго разматывали, раскручивали. Затем он вскакивал и шатался. Терпел, его рвало – и по новой. Он мечтал воевать на МИГе в небе Вьетнама. А шпана пела под портвейн и гитару дворовую песню от имени американского летчика: «„Кто же тот пилот, что меня сбил?“ – одного вьетнамца я спросил. Отвечал мне тот раскосый, что командовал допросом: „Сбил тебя наш летчик ЛиСиЦын“». К нему так и приклеилось прозвище Лисицын. Наверное, мы все мечтали, чтобы он – гаванский – сбил «Фантом». Лет через двадцать, к концу 90-х, кто-то замазал пластилином замочную скважину двери в его квартиру, а пока он ковырялся, тот же кто-то разрядил ему в спину обойму из ТТ и вогнал контрольный в висок.

В 1964 году Колчина еще не было даже в планах. Только лет через десять он начал играть в войну, где каждый хотел быть партизаном, а немцев не сыщешь. Это работает как древнее нерасшифрованное сознание. Потом в драках он отстаивал честь своего двора, привыкал к рингу, по вечерам смотрел с отцом черно-белый телевизор, где четко объясняли, что Сайгон – оплот американской военщины и вьетнамских предателей. Никаких разночтений. Наше дело правое.

Еще много раз знаки биографий Галины Старовойтовой и Колчина будут диаметрально расходиться. Как в ленинградском кафе «Сайгон». Именно в тех местах, где они никогда бы не смогли столкнуться.

Невозможно представить Колчина, допустим, реагирующим на фамилию Бродский. Бессмыслицей показалось бы молодой Гале сбиваться в стаю на улице и нестись наказывать пацанов соседнего микрорайона. И это, разумеется, не про образование. Тут ближе к классовости, тем более что в СССР интеллигенцию называли прослойкой. Привычная, но отрицательная коннотация.

Обычный советский человек не читал и не стремился в эти антимиры той эпохи. Так, в голову рабочему не могло прийти дотронуться до самиздата Солженицына. Такие являлись математической погрешностью, а КГБ как раз занимался именно этими крохами общества. Всё это тянулось от первоначального революционного постулата о социально близких и далеких. Близкие – заблудшая шпана, уголовники от земли, временно не вставшие на путь социалистического исправления; далекие – идеологические противники навсегда, вечно желающие листать запрещенные книги. В результате Госбезопасность изводила ложную цель. Умно, но зря.

В сегодняшней речи у многих в ходу тоже есть термин «близкий». Он означает «свой», из ближнего круга. Не мы говорим на языке, как не наши легкие вырабатывают кислород. Невидимое существо Язык говорит нами. Язык сам чувствует, что вложить в наши уста в зависимости от «погоды» в обществе. Уверен, что Язык вернул слово «близкий» оттуда. И в подтексте это неимоверно точно.

Тем временем подавляющее большинство рабочих и крестьян, а особенно представителей интеллигенции, мечтало носить джинсы и курить «Мальборо». Так, площадь Пролетарской Диктатуры, над которой возвышался штаб Октябрьской революции Смольный, уже с конца 70-х с треском проигрывала купеческому Гостиному двору на Невском проспекте, где шуровали спекулянты и проходимцы всех мастей – то есть будущие российские буржуа.

Гордость страны – советские чемпионы, спортсмены, многие десантники и другие отличники боевой и политической подготовки в годы Перестройки слились в собственную массу. Более того, интуитивно они назвали себя исключительно спартанским образом – «Движение». Еще немножко – и преторианцы Красной империи восстанут, обрушившись на одряхлевшую власть, и подомнут под себя улицу. Пускай временно, но в смуту побеждает тот, кто делает Улицу. А «Сайгон» превращается в рудимент и атавизм.