Конь малиновый. Откровение всадника 90-х

– В октябре 1988-го ко мне в училище, в Рязань, приезжает мой двоюродный брат Олег. У него на гражданке время стремительно менялось и сработал такой пацанский движ. Мы же живем в одном Дятьково, на одной улице, стояли друг за друга.

Он говорит: «Ты что, с ума сошел? Ты на двадцать пять лет сейчас ушел в армию? И дальше что? А у нас Перестройка, Горбачев» – и начинает мне объяснять, что, пока я служил в Германии, всё изменилось.

Если было бы нужно уместить убеждение брата в принт на футболке, предложил бы: «Мальчиши-Кибальчиши проиграли, Буржуины выиграли».

– В мелочах-то вижу: в Германии приходишь в «чайник» (солдатская столовая. – Е. В.), там арахис тебе, кока-кола. А тут какие-то пакеты треугольные, уборщица кислой тряпкой всё размазывает по столу.

Взгляд, конечно, по-советски не ортодоксальный, но несоветский не значит антисоветский.

Трансформация взглядов Колчина это подтвердит.

– Но мы вдалеке были от гласности, газет, возбуждения всего этого. К тому же приезжаем в Рязань последние, опаздываем, и меня зачисляют на инженерный факультет, а я-то стремлюсь учить язык, в Таиланд куда-нибудь летать на секретные операции, нашим ирландцам вооружение поставлять. Спецназ – это же хорошее место, до полковника можно было дослужиться. Я мечтаю, рвусь, пробую перевестись на другой факультет, а там мне говорят: ты должен находиться там, где Родина приказала. И тут меня клинануло.

Я смело ухожу от своей мечты.

И вот я опять в Питере. Прописываюсь в общаге училища, которое окончил, на Кожевенной линии. Чтобы зацепиться. И дальше попадаю уже в другую жизнь, в другое течение, – объясняет Колчин зигзаги.

Колчин идет в боксерский клуб «Василеостровец» на 9-й линии. Там парни с пониманием, нос по ветру держат, туда заходит помолотить по мешку Артур Кжижевич (воспоминание о нем находится на Смоленском кладбище). Он еще не гангстер-гангстер, еще не подмял под себя похоронку города, еще не началась его бойня с Костей Могилой (на Северном кладбище). Вокруг него дерзкие.

Будущее улыбалось.

Путь в братву у рожденных в 60–70-е был один – через спортивные клубы, через бары – в один строй. К бандитизму готов! Знакомимся – двигаемся. Плотоядные ищут мясо, а веганам тут не место. Все рыщут, все зубастые. Вынюхивают, у кого что можно отнять. Приходится прыгать на более слабых хищников. По-другому новая нация не рождается.

Колчин ищет дефицитное место вышибалы в ресторане. Тогда это была прочная ступенька в социальном лифте. И ему посчастливилось присутствовать при историческом событии. Он этого тогда не понял, да и никто не понял. Расколом братвы называется.

– Да на моих глазах всё это произошло, весь этот сыр-бор. Там постоянно что-то происходило. И вот эта ситуация оказалась горячей. Федя отобрал куртку, а продавец был Бройлера. Он и вписался, а его, видать, на эмоциях отлупили вчетвером. Летело со всех сторон. А уже дальше события произошли известные, и мир разделился.

То событие подробно описано в предыдущих моих документальных текстах («Крыша», «Именем Братвы». 8 декабря 1988 года на стихийном рынке в Девяткино (окраина Ленинграда) несколько энергичных молодых людей отобрали кожаную куртку у торговца. Он пожаловался своей крыше – мастеру спорта по боксу Сергею Мискареву по прозвищу Бройлер. Мискарев служил замполитом во внутренних войсках, носил погоны старшего лейтенанта, на улице его знали как Бройлера, но серьезно избили.

Вечером в ресторане «Паланга» на Ленинском проспекте их лидер Александр Малышев (скучает в загородном доме под Петербургом) политически безупречно заявил, что инцидент с курткой – не личное дело Бройлера. Это покушение на авторитет их коллектива, и прощать такое нельзя.

Ударили в набат, и в Девяткино на стрелу съехалось человек сто. Напротив людей Малышева выстроились те, кто чуть позже и навсегда вольется в клан Владимира Кумарина (с 2007 года находится под приговорами судов и следствием по обвинению в убийствах).

Но драки не случилось.

В обоих шеренгах стояли мастера спорта и борьбы, чемпионы, но по происхождению получилось, что вокруг Малышева собрались ленинградцы, а напротив – приехавшие из Воркуты, Перми. Ядро было из Тамбовской области, как и сам Кумарин.

Бройлер в спонтанном поединке убил ножом Федю Крымского – того, из-за которого всё и началось с той дурацкой курткой, а другие из круга Малышева вынули стволы. К этому противник готов не был. Строй напротив дрогнул. Предание говорит, что вечером Малышев произнес фразу, ставшую в преступном краеведении кодом: «Ну что, тамбовским больше зубы не жмут?» Не ведая того, Малышев вбросил в мир бренд «тамбовские». С тех пор мир петербургской мафии поделен на «тамбовских» и «малышевских».

(Сегодня Сергей Мискарев занимается похоронным бизнесом, построил подворье для православных паломников, преподает на кафедре социологии «Этику конфликта» в одном из вузов Петербурга. Один из тех, кто тогда, в декабре 1988-го, стоял напротив него, тоже пошел по науке. Бывший влиятельный «тамбовский» Валерий Ледовских даже издал в 2000 году монографию «Преступность в России. Истоки, состояние, система наказаний».)

Колчин на втором плане, но к бандитизму готов

1 февраля 1989 года в трудовой книжке Колчина будет указано: дворник такого-то участка. Ничего необычного. Например, в конторе «Трудпром» на Васильевском уборщиками общественных туалетов были устроены десятки валютчиков с Невского проспекта. Автор лично знавал таких и помнит их никнеймы: Аристарх, Буран, Ленин.

В Советском Союзе это называлось «подвеситься». И время утратило позднюю советскую неподвижность.

Афганистан вычеркиваем

15 февраля 1989 года из Афганистана вышел последний советский солдат. За десять лет там погибло более 13 тысяч парней. Я ни разу не услышал от Колчина отсылок к тому событию, хотя мы много и долго разговаривали об эпохе СССР. Тем более что Колчин их крови – его воспитывали как легионера империи. Галина Старовойтова также не затрагивала эту тему.

Ниже привожу кое-что из того, что я лично «трогал руками».

Году так в 1987-м, а я тогда был опером, познакомился с ленинградцем, получившим ранение в Афганистане и отлежавшим в госпитале. Он притащил с далеких гор японские часы, еще что-то, продал спекулянтам, и мы гуляли. Выяснилось, что он едет обратно – туда. Я искренне не понимал его. В лоб убеждал: мол, кому это нужно? Зачем тебе это? С каких щей мы должны воевать на краю земли с какими-то людьми, о которых ничего не знаем и не хотим знать?

Вокруг же всё крутилось-вертелось, и Афганистан превратился в пролистанный топоним.

Он отвечал: «Там мои друзья, мне стыдно будет, если не вернусь». Я не помню его имени – помню, что он был небольшого роста. Надеюсь, что он тоже, как и другие, вышел из Афганистана.

Всё это быстро стало далеким прошлым в их бурно меняющемся мире. Многие ветераны Афганистана встали под знамена братвы, под созданные ими бренды организаций «Герат-Урал» и так далее. В Петербурге появился «АфганВет». Его представители не были хуже, чем подобные им, скорее – лучше, но дел наделать успели. И только между собой на виниле или магнитофонных лентах они слушали свои походные мелодии: «Уходить мне жаль до слез», «Груз мой 200, вот мы и вместе», «Бой гремел в окрестностях Кабула». Утихнет – и мы посмотрим, что под гитары нам расскажут те, кто брал Бахмут.

Боб

В начале 1989 года случайно у входа в метро «Невский проспект», у канала Грибоедова, Колчин встречает сослуживца по спецназу в Германии.

Из-под стеклянного колпака на вершине знаменитого Дома Зингера, где расположился Дом книги, на них смотрели две скульптуры крылатых валькирий – дочерей воительницы бога викингов Одина. Они неотлучно высматривают самых достойных в бою воинов, унося их души в Валгаллу. Говорят, что и в загробном мире они продолжают сражаться насмерть. Это у них зовется раем.

Боб идет на тренировку в зал. Боксерский зал находится на Конюшенной площади, в полукилометре. Там много кто потеет, а особенно Миша Глущенко. Его еще не зовут Хохлом, а соратника Колчина по армейским навыкам улица еще не прозвала Бобом Кемеровским. Они еще никого не убили, и Юра никого не убил. Настроение отличное. Обменялись домашними телефонами. Боб тогда жил в общаге ПТУ на улице Демьяна Бедного, 3. Вскоре они нашли Василия Владыковского – еще одного парня из десантно-штурмовой бригады в ГДР. Время, навыки и амбиции диктовали, и понеслось в духе патетической оратории «Время, вперед!», десятилетия звучавшей в каждой советской семье из телевизора при начале главной новостной программы «Время».

Три бывших спецназовца, объединенные прошлым армейским братством, были очень разные. Боб – трудный, из тех, кто всегда прав, не прощающий, не терпящий над собой начальства, но готовый идти до конца в опасную минуту. Вася – резкий, когда надо, и продуманный, быстро учится, понимает, что героика красива, но скоротечна, знает, где деньги растут. Юра – быстрый, дерзкий, товарищеский, пожалуй, у одного его оказался силен романтизм, чуть позже переросший в постсоветскую идейность. Но три товарища это поймут не сейчас. А теперь они из только что защитников отчизны превратились в гуннов. Валькирии на Доме книги просто влюбились в них.

Втроем они прыгают в «восьмерку» с брянскими номерами и занимаются на улицах банальным грабежом спекулянтов и валютчиков. Тогда спортсмены считали, что у них на это есть полное моральное право. Они проливали пот и кровь, защищая интересы и честь страны, а фарцовщики позорили Родину, набивая карманы. Грабь награбленное – убедительный лозунг при всех революционных переломах.

– «Ну-ка, дай посмотреть». Спекулянт: «Не отдам». А ты ему – бум в бороду. Он упал, потом ты забрал джинсы, что-то еще там. Ну, конечно, он полежал, встает и кричит: «Ребята, у вас проблемы будут, я крыше плачу».

Троица шуровала возле гостиниц «Советская», «Пулковская», «Прибалтийская». Но территория уже была поделена между другими. Колчин и компания покусились на чужое и, конечно, засветились.

Тот, кто потом получит две пули в голову от Колчина, – Руслан Линьков, – отвечает мне на очень простые вопросы: «Как вы жили в 88–89-х годах и когда впервые встретились со Старовойтовой?»

– В 1988 году я оканчивал школу и подрабатывал курьером. В 1989 году начал ходить на митинги «Демократического союза» у Казанского собора. И началось.

С Галиной Васильевной лично познакомился ранней весной 1990 года на одной из предвыборных встреч «Демократический выбор – 90». Когда избрали демократический Ленсовет, мы несколько раз долго и подробно общались с ней во время первой сессии, где она присутствовала в качестве гостя, как народный депутат СССР. Потом у меня и еще у нескольких журналистов и ученых возникла идея выдвинуть Галину Старовойтову в качестве кандидата в депутаты Верховного Совета РСФСР на довыборах по 12-му национально-территориальному округу тогда еще Ленинграда. Мы создали инициативную группу, и так получилось, что я сразу оказался ее пресс-секретарем.

Округ был огромный, полтора миллиона избирателей, весь север города с Курортным районом и Кронштадтом. И конкуренты были сильными: уже тогда красневший режиссер Владимир Бортко, кого поддерживали коммунисты, а КПСС еще находилась у власти, и капитан первого ранга из Кронштадта с большим антисемитским душком, за которого голосовали строем все военные, – а носил он тоже фамилию Глущенко…

С 1989 года я сотрудничал с правозащитным информагентством АНИ (Агентство новостей и информации) и газетой «Панорама» (главный редактор – известный диссидент и правозащитник Владимир Прибыловский). Стал там специальным корреспондентом.

Так что Галина Старовойтова уже депутат Верховного Совета, говорит с трибуны, советские люди гуртом слушают ее с улиц, прижимая приемники к ушам – тогда эта манера вспыхнула с силой, а Руслан Линьков истово добивает коммунизм.

Вспоминает он об этом в своих «Записках недобитка» поэтически, особенно момент швыряния «бомбы» в уставшего Ленина:

Это типичный диссидентский жест, бессмысленный и иррациональный. К тому же Руслан это мне самоиронично подтверждал, мол, когда влепил банкой, то сам обалдел от монотонного гула стального идола. Обалдел-то 18-летний Руслан, а вот его приятелю, ныне громкому и сверхпопулярному депутату Госдумы Виталию Милонову, шел семнадцатый годик.

Вот что он говорит мне сейчас за чашкой капучино: «В том возрасте всё делится на черное и белое. Радикализм. В 1989-м я нарисовал на рюкзаке триколор и собирал подписи за митинги возле памятника Стерегущему у Петропавловской крепости. И тоже ведь с улицы начинал. Был гидом-переводчиком, и меня Невский проспект засасывал в такие компании и истории, что легко мог превратить в очередное надгробие Бандитского Петербурга».

После разговора Руслан скинул мне СМС-сообщение: «А вот мой любимый митинг 12 марта 1989 года. Он был самый громкий. Его разгоном и арестами руководил лично Виктор Черкесов (на тот момент начальник Следственной службы КГБ Ленинграда. – Е. В.). Черкесова можно обнаружить на 20-х секундах видео». И ссылку на YouTube. Неожиданно.

Дело в том, что Виктор Черкесов вел одно из последних уголовных дел по антисоветской агитации, касавшееся активистов «Демократической России», и даже лично проводил обыск в квартире Линькова. В следующий раз Линьков и Черкесов встретятся в 1999 году, в кабинете Полномочного представителя Президента РФ по СЗФО Черкесова, и Руслан ему скажет: «Виктор Васильевич, ну вот мы наконец и находимся по одну сторону».

Я же помню ту катавасию с митингом совершенно с другой стороны.

В тот день моя группа оперов, как всегда, гоняла различных теневых фокусников по Невскому. По радиостанции, прости господи, «Кайра» весом в полкило нам нашипели срочно подбежать к Казанскому собору. Есть, так точно. Вокруг – абсолютная революционная среда. На одном лозунге было – «В борьбе обретешь ты право свое».

Лозунг социалистов-революционеров, после 1917 года ставших врагами большевиков, а до – создавших грозную боевую организацию, во главе которой встал террорист № 1 начала века – Борис Савинков. Но тогда никто не вдумывался, а ментам – ехало-болело.

Все газоны и так далее были заполнены активным народом. Триколор, ватманы с лозунгами, ералаш, напряженная радость на лицах. Мы увидели сотрудников наружного наблюдения – наших филеров. Им нарезали задачу скрытно снимать лидеров. Они ржали, так как в толпе были видны телевизионщики, готовившие к выпускам свои репортажи. Развлекаемся. Подъехал здоровенный кунг со спецназом ОМОНа, а тогда их на весь город было человек двадцать – все мастера спорта, все реально крутые. Оттуда вылез Нестеров, а он уже брал со стрельбой знаменитую семью Овечкиных, захвативших в марте 1988 года самолет. Мы как всегда: «А вы чего приперлись?» Он: «А пес его знает».

Неожиданно послышалось шипение в его радиостанции. Примерно так: «Вы толпу видите?» Нестеров: «Я в ней стою». Приказ: «Рассекайте толпу пополам!» И в это время произошло то, что я запомнил на всю жизнь. Как момент крушения власти.

– Товарищ полковник, а я вас вижу – вы стоите в окне на третьем этаже Дома книги. Спускайтесь вниз, вместе будем рассекать! – ответил фактический командир спецназа краснознаменной милиции города-героя Ленинграда.

Для меня, хоть немного читавшего историю, это выглядело однозначно: «Казаки-станичники отказались разгонять студентов-нигилистов».

Чуть позже народ разошелся, начал залезать на памятник Кутузову, бойцы их предупредили, потом сбросили с памятника и нескольких свинтили. Увезли в 27-е отделение милиции. Оно стояло недалеко. Нам тоже хватило этой галиматьи, мы не мыслили идейно и разошлись.

Через какое-то время нам вновь кричат по волне, чтобы срочно подъехать к 27-му отделению. А там новое шоу. Переулок Крылова – а он узкий – перекрыт солдатами внутренних войск. Их пригнали с улицы Халтурина (ныне Миллионная), где исторически у Зимнего дворца жила-была гвардия. Вэвэшники – солдаты внутренних войск – стояли неуверенными, но со щитами наперевес. Напротив бушевали младореволюционеры. Кто-то, вроде дежурный РУВД, объяснил нам, мол, они пришли вызволять своих из плена – тех с памятника Кутузову. Нам это было в новинку и забавно.

Кто-то из-за шеренги им что-то кричал, мол, уймитесь – скоро ваших выпустят, но в такие моменты толпа забывает цели и задачи. Рождается порыв – бить городовых.

В переулке шел небольшой ремонт, и они стали кидать камни по ногам, вниз щитов. Кому-то влетело. И понеслось.

Тогда уж мы кого-то выхватывали, а так как на улице мы не привыкли миндальничать с ломщиками и валютчиками, то удары под дых они получали стройно. Вскоре всё образовалось. Их выпустили, а мы не придавали этому значение. Мы не думали категориями политики. Тем временем по ленинградскому телевидению шел сверхпопулярный «Музыкальный ринг». В том 1989 году на экран ворвался Петр Мамонов. Лицо его было искажено, пасть разинута, будто порвется, откуда неслась песня «Постовой»: «Никто тебя не любит и не ждет никто… Оторви кокарду, сломай жезл. За мной!» Так выглядел новый Ленин на броневике у Казанского. Перед нами вставала хаотичная реальность, перепрыгнуть ее мы не могли. Количество случайностей и пересечений зашкаливало, но мы этого не видели.

В тот момент, когда Колчин случайно встретил Боба возле Дома книги, будущая жена Колчина жила в доме 91 по каналу Грибоедова. Даже не только в одной парадной, куда через десять лет Колчин пошлет стрелков, а в прямом смысле – в соседней квартире – ровно снизу. Девушка тогда училась в торговом техникуме, и друзья родителей сдали ей на время свое пустующее жилье. Она и продавщицей работала в паре метров от места встречи Колчина с Бобом – в парфюмерном магазине на углу Невского и канала. Там до сих пор торгуют косметикой. Вечное место. Петербург тоже соучастник произошедшего далее.

По этическим причинам я не уделяю ей внимание, хотя она проходила свидетелем по делу Старовойтовой и многое знает. Даже если бы она и попросила слово, то ее воспоминания всё бы испортили. Они увели бы меня в уникальное – она ждала Колчина двадцать лет и дождалась.

Это единственное упоминание любви в данном переплете. Всё остальное – что угодно, но не любовь.

Кульминация

Тем временем у гостиницы «Прибалтийская» на автобусной остановке к Колчину, Бобу и Васе подкатывает авто. Из него выходят орлы, уверенные в себе во всех отношениях, интересуются: «Физкульт-привет! Что мы тут делаем?»

– Гуляем, – понимая мизансцену, отвечает Колчин.

– Гуляйте в другом месте. Это территория Александра Ивановича Малышева, – предупреждает самый низкий по росту.

Это были рыцари круглого стола Малышева: Стас Жареный, Викинг, Джоник. Стас-то небольшого роста, шустрый, а эти двое под два метра, под 120–130 кг. Другая весовая категория.

Стас Жареный, Викинг, Джоник нашли себя на Южном кладбище.

– Есть контакт. И всё понятно. Настал такой момент, когда уже не катит и нужно что-то делать, принимать решение. И у всех, в общем-то, был один и тот же путь. И мы понимаем, что надо прибиваться к кому-то. Одни не вывезем. Никто не устоит против организации. А Боб уже ходил к боксерам на Конюшню (Конюшенная площадь), где Глущенко тренировал, а он отличный боксер был. И я Мишу Глущенко по рынку видел, когда там присматривался к братве. Вот и получилось, что мы встали под знамена «тамбовских». Уже можно на своих правах с такими, как Викинг, говорить, – рассказывает Колчин.

Ребята поняли, «с кого делать жизнь», по Маяковскому. Буквально вчера в их сознании жили совершенно другие героические архетипы. Они с вожделением глядели на опытного ротного, кто, как и все подобные, всегда тупо шутил перед тренировочной заброской к предполагаемому противнику: «Не раскрылся основной – нефиг дергать запасной!» Но вдруг все взрослые их предали – только что ходившие под кумачом, певшие гимны и советские здравицы, они мигом обернулись, и выяснилось, что коммунисты – бесы, а Ленин – сифилитик. Массовый исход породил массовый поход дерзких в организованную преступность, стал своего рода детским протестом на это мгновенно всплывшее явление. Стоп, иначе заблудимся в зарослях психоанализа.

Заводной наперсток

Что в армии, что у самурая или в «Газпроме» – у всех смертных путь один – снизу.

Еще лет пятнадцать назад, когда бизнесмены хотели на словах немного размазать своего конкурента, можно было слышать: «Да он с ларьков начинал!» Те, кто не прошел 90-е с самого старта, могли удивиться. Прошедшие же знали: все предприниматели так или иначе начинали с ларьков. И в этом нет ничего стыдного. Напротив.

Так и братва. Все начинали с вышибал, наперстков. Те, кто выжил и стал уверенно-состоятельным, – тоже.

– Я пробовал на ворота куда-то встать. Но перешагнул эту ступень и оказался на Некрасовском рынке (сегодня Мальцевский рынок. – Е. В.). А там уже другой разговор: «Игру знаешь?» – «Нет». – «Ничего страшного, вот там встаешь, там тебе всё объяснят, всему научат, там будешь получать с точки».

– Ты сначала верхним встаешь?

– Да.

Игру в колпаки или наперстки не братва придумала. Без напряжения можно узнать, что эта забава на обмане имеет чуть ли не древнеримские корни. В нужное, «рваное» время игра возрождается, потом опять исчезает из общества. Будто играет в прятки.

Принцип прост: «нижний» лихо крутит три колпака, а прохожий должен угадать, под каким шарик. Это сделать нереально, так как «нижний» всегда умудряется ловко и незаметно выхватить шарик, даже если вы угадали. Тем более что вокруг него постоянно стоят «верхние» – если что, они своими телами прикроют и кулаками успокоят несогласного. На арго одна команда называлась «станок», а «верхние» – зонт. Зонт – раннее обозначение ныне всем понятного «крыша».

– И сколько получали тогда верхние?

– 50 рублей.

Сейчас 50 рублей – полпорции кофе. На конец 80-х средняя зарплата с учетом премий составляла не более 200 рублей. Так что «верхний» за выходные получал половину средней по стране.

Чуть позже Колчин уже садится «нижним». Его доля вырастает вдвое. Его дня за два научил крутить-вертеть заводной супчик по прозвищу Зинка. Они оба подходили на эту роль – бесшабашные, залихватские, рот до ушей. С года так 2005-го Зинка (Вячеслав Дроков) станет незаменимым для Кумарина. Его, долларового миллионера, также арестуют за рейдерские захваты в Петербурге. (Прилично отсидев, сегодня он вновь наслаждается Петербургом.)

– Сколько «станков» тогда уже было на рынке?

– Там стоял станок Артура Кжижевича, станок «великолукских», станок Зверя, два «тамбовских» – наш молодежный и Миши Глущенко, он же возрастом постарше был. Я уже «нижним» сотку в день поднимал. Дурное дело не хитрое. До сих пор не выветрились: «Не проходим – подходим», «Новое окулистическое лото – кому на шляпу, кому на пальто», «Кто находит черный шарик, получает гонорарик». Все эти шутки-прибаутки на автомате, ты же не тормозишь и говоришь скороговоркой – и пошло-поехало. Ну, в принципе, так же как в спецназе, там тоже существуют сигналы оповещения, управления своими «верхними».

– Ментам отстегивали?

– Всё налажено. Ты же выполняешь свою функцию, ты уже в коллективе. Ты вошел, влился, тебе не надо самому рысачить по городу, искать, как заработать на свой страх и риск – грабить мажоров. Другое дело, когда ты уже становишься частью команды, там уже есть кому думать, а тебе нужно делать – и всё. Если мы вспоминаем те времена, так хоть Москву, хоть Воронеж, любой город возьми, – везде братва, везде игра, везде говорят на одном языке.

Ненадолго вырвалось время больших и сильных. Как если бы вымершие саблезубые тигры побежали по березовым рощам.

Клеш

Мне тоже есть что вставить от себя:

Году так в 2020-м мне удалось легко побеседовать с Анатолием Чубайсом. Он искренне удивился моим воспоминаниям о 90-х. Сказал, что никогда не представлял, что такое произойдет и как оно было устроено. Тогда настала моя очередь.

С еще большим изумлением я спросил: неужели к концу 80-х, когда он сам, Кудрин, другие младореформаторы изобретали схемы и принципы новой, не социалистической экономики, не ходили в ленинградские бары?

– Конечно ходили, – согласился Анатолий Чубайс.

– И вы не видели самоуверенных крепких парней, в кожаных куртках, с золотыми цепями на шеях, ощущающих себя хозяевами жизни?

– Нет.

В этот момент я представил невероятную сцену: как в 1917-м на улицах не видеть кронштадтских матросов в клешах, лузгающих семечки, шпану с Выборгской заставы, насвистывающую задорные частушки: «Ветер красный флаг полощет, идем на Знаменскую площадь. Там казаки за нас убили пристава сейчас».

Слова Анатолия Чубайса необычайно метки. Значит, те, кто создавал фундамент современной России, также не видели хищников, как КГБ зря тратило силы на мало на что влияющих диссидентов.

Из допроса подруги Галины Старовойтовой:

Укус

В августе 1989-го Колчин влетает в облаву на Некрасовском рынке. Такие рейды были частыми, особого вреда наперсточникам не наносили – их отлавливали, обыскивали, доставляли, фотографировали, на кого-то для статистики оформляли протокол с символическим штрафом, который они даже не платили, и отпускали. Но полдня в ментовке можно было потерять, а это ущерб для игры. Милиция ко всему этому шоу-бизнесу относилась снисходительно, сознание сотрудников также уже менялось в анархическую сторону, а советская власть еще старалась казаться крепкой.

Колчин же так устроен, его так учили, что он всегда старается вырваться из окружения. В тот день Юрий заходит на второй этаж рынка и видит, что сегодня игра сорвана:

– Это сейчас я понимаю – опыт, битый, а битый – значит не дурак. Надо было иначе вести себя в той ситуации. Опять же, не могу сказать, что менты виноваты. Когда они меня заметили, надо было идти не вперед, не быковать, а развернуться на сто восемьдесят градусов и гнать долой. А я попер напролом, и один меня дергает за рукав, я вырываюсь, а он берет на удушающий. Мы на ступеньки и повалились. Я рукой немного его хлопаю, как принято в борьбе, мол, сдаюсь, а он еще больше мне шею сжимает. Чую, отключусь. На максималке выкручиваюсь и, как меня учили, по-звериному начинаю отбиваться. Укусил его за живот. Тут и налетели на меня скопом.

– В Крестах тогда братва уже была?

– Сидел Ричард Дроздов (тоже нашел себя), парень мой знакомый, убили его. Два месяца, суд, два с половиной года – и поехал. Сначала в колонию под Брянск меня укатали, а там в колонии бунт на общем режиме, разбрасывали всех, и мне выпал Челябинск. Там девять месяцев побыл и решил вопрос – вышел на «условно».

Аббревиатуру ГКЧП Колчин пересидел.