Корабль рабов: История человечества

Проходя по прибрежным улицам Ливерпуля в пять часов утра 1775 г., двое мужчин вслушивались, не раздадутся ли где звуки скрипки. Один из них был капитаном работоргового судна, другой, по всей видимости, врач; они «искали рабочие руки», чтобы повести корабль в Кейп-Маунт в Африке, где им предстояло собрать живой товар и пересечь потом Атлантику, чтобы добраться до американских плантаций. Услышав музыку, они разыскали, откуда она доносится, «естественно, заключив, что в такое время в таком заведении мог бодрствовать только матрос». Они нашли то, что искали [299].

Момент для найма матросов был неудачный, и они знали это. В Ливерпуле возрастало недовольство, так как работорговцы сократили заработную плату, и скоро тысячи рассерженных матросов хлынут на те же улицы, по которым шли эти двое. Так как им все же надо было набрать команду, они нервно вошли в дверь, откуда доносились звуки скрипки. Там они обнаружили хозяйку заведения, то ли спящую, то ли лежащую в обмороке, или, возможно, даже избитую, так как она сидела на стуле «без головного убора, веки ее были черные как уголь, на лбу большая шишка, и запекшаяся кровь из ноздрей залила нижнюю часть лица». Рядом на опрокинутом столе лежал, как они предположили, ее муж, вокруг валялись пустые стаканы, жестяная кварта и бутылка в пинту⁴⁰. Он тоже был в плохом виде. Его парик валялся за дымоходом, куртка сброшена, рука сжимала сломанную трубку, чулки свалились до лодыжек, обнажив ушибы на ногах. Офицеры обошли обоих и пошли на звуки музыки, «если их можно было назвать музыкой». Поднявшись по лестнице, они подошли к комнате, «в которую так и приглашала заглянуть полуоткрытая дверь» [300].

Они увидели слепого скрипача и одинокого матроса, который «прыгал и скакал по всей комнате в одной рубахе и штанах». «Плясавшая звезда» не замечала посетителей, пока, наконец, после очередного «пируэта» матрос не остановился и, заметив их, смерил негодующим взглядом. На грубом «соленом языке» он поинтересовался, что им нужно. Врач понял, что «было бы опасно ему говорить правду» о том, что они нанимают матросов на работорговый корабль, поэтому «скромно намекнул ему», что им нужны люди, чтобы работать на судне, предназначение которого они пока из осторожности не называли.

Моряк ответил «залпом проклятий» и начал ругать посетителей за глупость. Вряд ли найдутся матросы, как он сказал, «которые поверят, что он отправится в море, пока он может платить скрипачу и танцевать всю ночь или спать так долго, как ему захочется». Нет, он не пойдет в море, пока его не погонит туда нужда, а сейчас у него в кармане есть пятнадцать шиллингов. Он собирался вскоре потратить и эти деньги: «Думаю, это случится уже сегодня. Но наплевать на это!» Сейчас он хотел только плясать.

Капитан и врач выслушали его и решили, что на это ответить нечего. Они повернулись, чтобы уйти, но моряк окликнул их: «Послушайте, джентльмены!» Он сказал: «Эта сука с черными глазами там внизу задумала выгнать меня завтра прочь». И теперь он решил сыграть с ней злую шутку, потому что она хотела от него избавиться и сдать констеблю, который упрятал бы его в тюрьму за долги. Тогда она поступит так, как поступают все ливерпульские хозяева и хозяйки: продаст матроса какому-нибудь «гвинейцу» и заберет его аванс за два-три месяца, чтобы расплатиться с долгом. Если господа вернутся завтра, то матрос, как он сказал, мог бы «сыграть злую шутку» и покинуть город прежде, чем она успеет сделать свою грязную работу. Матрос объявил, что он «забыл спросить, куда вы направляетесь», но отмахнулся, решив, что это не имеет значения.

Возвращаясь к прерванной пляске, он проревел: «Ну-ка, играй, старый слепой мошенник!»

Это был веселый морской волк, «бродяга», который плясал, выпивал, сквернословил, не думая о завтрашнем дне. Но он был свободолюбивым человеком и пытался сохранить свою независимость, которую могли обеспечить только полные карманы и его потенциальные работодатели, на которых он смотрел с презрением. Отправится ли он в Африку? Возможно: этот вопрос он оставил открытым. С фатализмом космополита он не интересовался, где именно может пригодиться его морская рабочая сила. Его стремление найти работу было продиктовано исключительно экономической необходимостью. Как пролетарий, он зависел от заработной платы. Он возвращался в море, когда его карманы пустели.

Такие столкновения часто имели место в контексте двух различных, но связанных между собою войн. Первыми были войны между нациями, и это было частым явлением XVIII в. Действительно, в период между 1700 и 1807 гг. Великобритания и ее американские колонии почти полвека вели военные действия против Франции или Испании за рынки, торговлю и саму империю. Когда вербовщики невольничьих судов говорили с пляшущим моряком в Ливерпуле в 1775 г., уже начались события, которые превратятся в войну Америки за независимость. Британия предпримет массовую мобилизацию военной рабочей силы.

Эта мобилизация усилила второй, более древний и менее формальный вид войны между классами за морскую рабочую силу — между королевскими чиновниками, судьями, торговцами, капитанами и офицерами, с одной стороны, и матросами — с другой. Первые старались укомплектовать матросами свои военные, торговые и каперские суда, и часто члены этой группы соперничали друг с другом за право нанимать рабочие руки, но все вместе они боролись с матросами. Они прибегали к насилию или разным уловкам, к обещаниям более высокой оплаты и лучших условий труда, им служили отряды вербовщиков. В этой войне за свой труд матрос боролся за собственную независимость и интересы.

Присоединился ли пляшущий моряк к работорговому судну? Врач не пояснил. Но ясно, что тысячи людей так поступали. Год за годом торговцы и капитаны, так или иначе, находили достаточное количество рабочих рук, которые отправлялись под парусами на множестве судов к западному побережью Африки. Чтобы доставить 3,5 млн рабов в Новый Свет, они нанимали команды, которые насчитывали 350 000 человек. Приблизительно 30 % из них составляли офицеры и квалифицированные рабочие, у которых были материальный стимул, и поэтому они совершили больше рейсов, чем простые матросы. Каждый, кто не меньше трех раз ходил в такие плавания, входил в группу квалифицированных морских офицеров, и их число насчитывало примерно 35 000 человек. Если простые матросы (включая юнг и новичков) делали один или два рейса (полтора в среднем), их общая численность составляла приблизительно 210 000 человек.

Как торговцам и капитанам это удавалось? Как они выигрывали войну за морскую рабочую силу или, по крайней мере, как им удавалось достигнуть своих экономических целей в работорговле? Как они нанимали тысячи рабочих рук для торговли, в которой условия труда были ужасными, заработная плата низкой, пища отвратительной, а вероятность смерти (из-за чрезмерно жесткой дисциплины, бунтов рабов или болезней) была высокой? Эта глава посвящена труду и опыту матросов в работорговле на примере жизни и сочинений моряка-поэта Джеймса Филда Стенфилда. Это рассказ о войне, деньгах, классах, насилии, расе и смерти, обо всем, что было связано для моряков с их плавучим рабочим местом, которое Стенфилд назвал «громадной машиной» [301].

Из порта на корабль

Говоря о войне за морскую рабочую силу, врач делает заключения о найме людей на работорговый корабль, которые повторяют строки из произведений Стенфилда. «Тяжелый труд погрузки людей», говорил он, был «безусловно самой неприятной частью неприятного рейса». Морякам не нравилась работорговля, они презирали длительное заключение и «плохое обращение» с ними офицеров. Как и пляшущий моряк с пятнадцатью шиллингами, большинство матросов «никогда не пошли бы в море, если бы у них были гроши в карманах, и только нужда заставляла их идти в плавание, особенно на работорговом корабле». Только после того, как они истратили все свои наличные деньги и накопили долги у местных домовладелиц, только после того, как они оказывались в тюрьме, они соглашались совершить рейс в «Гвинею» — «как цену за их свободу». Только при таких обстоятельствах моряки выбирали «плавание вместо заключения, так как их торопят избавиться от тюрьмы и отправиться на борт судна, где они остаются без надежды увидеть берег, пока судно не доплывет чаще всего до Вест-Индии». Врач, защищавший работорговлю, и матрос, настроенный против работорговли, соглашались друг с другом в том, что работа на корабле невольников была подобна тюрьме [302].

Многие моряки объясняли, как они попали на работорговое судно. Среди тех, кто сделал добровольный выбор, был Уильям Баттерворт, который еще мальчиком увидел кузена, одетого в униформу Королевского флота, и сразу решил свое будущее: он будет моряком. Он сбежал в Ливерпуль в 1786 г., встретил вербовщика, затем познакомился со старым матросом, который предостерегал его против работорговли. Баттерворт не мог возразить ему ни словом, поэтому с непобедимым невежеством спросил: если «другие рискнули своими жизнями и благосостоянием, почему же не могу я?». В итоге он подписал контракт [303]. Уильям Ричардсон, двадцатидвухлетний ветеран двадцати рейсов на судне (перевозящем уголь из Шилдса в Лондон), плавал на «прекрасном судне» по Темзе, влюбился в это занятие и отдался плаванию, не заботясь о том, что с этим может быть связано [304]. Джон Ричардсон был разжалован из гардемарина в Королевском флоте, потому что у него была привычка напиваться и буянить, и был брошен в тюрьму.

Он обнаружил себя на работорговом судне, без морской формы, и начал свой новый путь на борту [305].

Многие матросы попадали на работорговые суда не по своей воле. Силас Толд был отдан в учение в море в возрасте четырнадцати лет. Его хозяин брал его в три плавания в Вест-Индию и затем отправил к капитану Тимоти Такеру на корабль «Верный Джордж», направляющийся в Гвинею [306]. Томас Томпсон однажды нанялся на корабль, плывущий в Вест-Индию, но был «коварно обманом отправлен в Африку» [307]. В другой раз судовладельцы «окрутили его» долгом и вынудили после тюрьмы плыть с жестоким капитаном, которого он презирал [308]. Генри Эллисон совершил десять работорговых рейсов и считал, что некоторые матросы пришли в работорговлю добровольно, но «безусловно, большая часть сделала это по нужде». Некоторые пошли на это, потому что никто их больше не нанимал; некоторые пришли на корабль, потому что у них были большие долги, и они хотели избежать тюрьмы. Эллисон знал много таких матросов и говорил, что они были «прекрасными моряками» [309].

Матросы на работорговых судах имели разное социальное происхождение и занятия — от сиротских приютов и тюрем до почтенных рабочих и даже людей из семей среднего класса. Но в Великобритании и Америке XVIII век ставил матросов на одну из самых последних ступеней на профессиональной лестнице. И действительно, Джон Ньютон описывал их как «мусор нации», как людей, избежавших «тюрем и стеклянных домов»⁴¹. Он добавил, что большинство из них были «с юности воспитаны в торговле» (как Толд), кто-то был «мальчишкой, сбежавшим от родителей или хозяев» (как Баттерворт), еще часть людей «попали сюда из-за своих пороков» (как Ричардсон) [310]. Хью Крау с этим соглашался. «Белые рабы», которые служили на борту его судов, были, по существу, «отбросами общества»: это были арестанты либо новички в морском деле, выучившие несколько морских фраз и нанятые обманом, небольшое число составляли расточительные неудачники — сыновья джентльменов [311]. Как писал работорговец Джеймс Пенни, некоторые из новичков, плававших на ливерпульских судах, были городскими пролетариями, «праздными людьми из промышленных городов», таких как Манчестер [312].

Защитники работорговли особенно подчеркивали значительное количество landsmen — сухопутных жителей, которые нанимались на работорговые суда. Некоторые утверждали, что они составляли половину или больше каждой команды [313]. Они действительно составляли часть списка матросов, но весьма скромную. Уильям Ситон нанял только двоих, когда он плыл на корабле «Быстрый» в 1775 г. Во время военного рейса 1780–1781 гг., когда потребность в рабочих руках была крайне высока и все старались нанять работников с суши, на корабле «Ястреб» их было только три из сорока одного члена команды [314]. Те, кто начал работу в море новичками, от рейса к рейсу поднимались по морской лестнице, становясь сначала «полуматросом», потом «матросом на три четверти» за более высокую плату и, наконец, полноценным матросом [315].

Джеймс Филд Стенфилд недооценил число моряков, присоединившихся к работорговому судну по доброй воле, которая часто выступала в тандеме с необходимостью или принуждением. Вербовщики не только «продавали» матросов «гвинейским» капитанам, они поставили их с согласия этих людей, как в случае Уильяма Баттерворта.

Хозяин бросил Томаса Томпсона в тюрьму, после чего он «согласился» пойти на корабль. Выбор был также обусловлен нуждой бедного моряка, который находил место на работорговом судне за сорок шиллингов в месяц в мирное время или шестьдесят и даже семьдесят шиллингов в месяц во время войны, что было на 20–25 % выше, чем в других отраслях. Такой матрос также получал гарантируемое количество пищи (хотя и сомнительного качества) в продолжительном рейсе. Многие работорговцы позволяли матросам отдавать часть своего жалованья женам или матерям, которые могли получать эти деньги ежемесячно в порту. И хотя такая практика обычно запрещалась, у людей, которые имели немного денег и нанимались на работорговый корабль, была перспектива частного занятия торговлей в местном масштабе — такими предметами, как ножи или головные уборы, которые можно было обменять на ценные вещи (попугая или небольшой кусок слоновой кости) в Африке [316].

Работорговля прежде всего давала наличность — рост заработной платы за два или три месяца. Это был соблазн, который заставлял матросов присоединиться к торговле, которую они не любили. Простой моряк получал от 4 до 6 ф. ст. (в 1760 г.), что по сегодняшним меркам составило бы между 1000 и 1500 долл., это значительная денежная сумма для бедного человека, особенно в тяжелые времена, а у него была семья, которую нужно кормить. Иногда деньги приводили к дикому и распутному разгулу. Таможенник в Ливерпуле настаивал на этом пункте перед парламентом в 1788 г. Матросы были «беспечным сборищем людей», которые жили только днем сегодняшним и не думали о завтрашнем, поэтому аванс «приводит большую часть из них в самые опасные рейсы». Этот стереотип, несмотря ни на что, отражал истинное положение вещей. Как пролетарии без других средств к существованию, матросы мечтали и нуждались в наличности, даже когда ее цена была непомерно высокой [317].

Работорговля предлагала перспективы роста в должности, хотя и ограниченные, как подчеркнула историк Эмма Кристофер. Как в любой торговле, способные и честолюбивые люди могли бы подняться по этой лестнице, особенно когда умирали те, кто занимал более высокий пост, что в таких плаваниях случалось часто. Силас Толд прошел три рейса как ученик и только затем поднялся выше. Только после более десяти рейсов Генри Эллисон поднялся от положения юнги, как сам он свидетельствовал в 1790 г.: «Должность стрелка была самой высокой из тех, что у меня были когда-либо». Он преодолел стену, которая отделяла бедных от тех, кто получил какое-то образование, необходимое для изучения навигации и ведения журналов [318].

Матросы на работорговых судах были «самой разношерстной командой во всем мире». Многие, возможно даже большинство, были британцами в широком смысле слова — жителями Англии, Шотландии, Уэльса, Ирландии, британских колоний, — но на судах было много других европейцев, африканцев, выходцев из Азии и др. Команда корабля «Брюс Гроув» состояла из 31 человека, в том числе четырех шведов, португальца, индуса и даже черного повара. Американское судно «Тартар» обслуживала меньшая, но не менее разноцветная команда из 14 человек — из Соединенных Штатов (Массачусетса в Южной Каролине), Дании, Франции, Пруссии, Сицилии и Швеции. Бондарь был «почетным гражданином» Сан-Доминго, новой революционной республики на Гаити, а кок судна родился в Рио-Понгас на Наветренном берегу в Африке [319].

Как и кок с «Тартара», многие матросы присоединились к работорговому судну на африканском побережье, и у многих народов, таких как фанти и кру, был морской опыт. Некоторые были grumettoes — кто работал в течение короткого времени на борту работорговых судов на побережье. Другие совершили трансатлантические рейсы. Журнал заработной платы на корабле «Ястреб», которым командовал капитан Джон Смейл и чья команда была набрана от Ливерпуля до Золотого берега и реки Камерун и Сан-Лусии в 1780–1781 гг., перечисляет имена: Акуэй, Ланселоте Эбби, Куджо, Кваши, Ливерпуль и Джо Дик — все они были людьми народа фанти, работавшими за жалованье. Четверым из них дали аванс золотом еще на африканском побережье. Свободные матросы африканского происхождения также присоединялись к судам, когда их рейсы начались в европейских и американских портах, не в последнюю очередь из-за того, что у них было мало возможностей для трудоустройства и мореходство было одним из самых открытых и доступных способов заработать на жизнь. Джеймс Филд Стенфилд, возможно, не понимал ни мотивов этих людей, ни соблазна в виде денег для тех матросов, которые были беднее его, что, в свою очередь, заставляло его недооценивать роль выбора, необходимого для многих [320].

Культура простого матроса

Каждый моряк, который пришел на борт работоргового корабля, делал это в рамках классовых взаимоотношений. Он подписывал контракт с торговцем и капитаном, поставив иногда только крест вместо имени, чтобы трудиться за денежное вознаграждение. В течение следующих 10–14 месяцев все они будут вести совместную жизнь на корабле: плыть в Африку и Америку, выполнять различные виды работ, жить, есть и спать в условиях твердой иерархии и жестокой дисциплины. Они были частью миниатюры, осколком классового общества на судне [321].

Все же каждый матрос не поднимался на борт как самостоятельная личность. В большинстве случаев он принадлежал сильной и самобытной культуре, как выяснил Сэмюэл Робинсон во время двух рейсов, когда он мальчишкой плавал на борту работорговых судов в 1800 и 1804 гг. Матросы, у которых он учился, выработали свой собственный способ изъясняться (этот язык был полон морских фраз и метафор), собственную походку (широко шагая, чтобы сохранить равновесие на палубе во время качки), собственный способ видеть и воздействовать на мир. Все это было основано на их совместной и опасной работе. Жизни матросов зависели друг от друга, и их социальные отношения отражали эту главную истину. Робинсон отметил, что у них была «сильная привязанность друг к другу и к своему кораблю». Солидарность была профессиональной повесткой дня, и любимой поговоркой среди матросов была «Один и все».

Робинсон также отметил, что матросы испытывали привязанность к своей работе, поскольку плавание было единственной жизнью для человека, сильного духом. С аутсайдерами этой культуры могли и поступали одинаково. Моряки мало уважали сухопутных жителей и презирали солдат, с которыми они дрались по любому поводу. Последствия этого для африканцев, особенно выходцев из внутренних районов, будут весьма значительными. На борту судна матросы издевались над мальчишками и новичками, они могли их бить и мучить. Но постепенно за долгое время плавания новые члены постепенно входили в мир матросов, частично обучившись работе, частично пройдя ритуальное посвящение, как, например, когда новичков крестил Нептун при «пересечении линии» тропика Рака или экватора в первом же дальнем рейсе. Эмма Кристофер отметила, что матросы практиковали «вымышленное родство», чтобы включить в свой круг рабочих разных специальностей, национальностей, культур и расовой принадлежности. Разношерстная команда нашла единство в работе. Они становились «просмоленными братьями».

Учиться быть матросом означало уметь встречать без страха опасность и жить так, как хотелось. Физическое и умственное превосходство было поэтому основой культуры матросов, как Робинсон отметил: «Было хорошо известно, что моряки, как класс, имеют веселый, безрассудный характер, они склонны видеть во всем светлые стороны и стойко переносят лишения и усталость, которые привели бы в уныние и парализовали любых других людей, и то, что они считают комфортом, является лишь скрытым страданием». Пережитые вместе опасности и страдания матросов создали определенную этику взаимопомощи. Робинсон выяснил, что матросы были «добры, чистосердечны и щедры». Это была не просто моральная позиция, но стратегия выживания, основанная на понимании факта, что распределение рисков спасает всех. Лучше поделиться тем, что у тебя есть, в надежде, что кто-то другой поделится с тобой, когда у тебя ничего не будет, чем-нибудь или всем, что будет у «просмоленного брата». В результате такой уверенности, как отметил Робинсон, «стремление к богатству считается подлостью, не достойной никого, кроме самого низкого негодяя».

В эту культуре глубоко укоренилась оппозиционная чувствительность, которую Робинсон описал на примере раздачи пищи, когда на борту его судна делили мясо и хлеб среди матросов. «Вместо выражения благодарности», которую Робинсон ожидал услышать, «все начинали проклинать свои глаза, и руки-ноги в частности, и говорить, что никто из них не был никогда на борту подобного борделя, и выражали общее пожелание, чтобы судно, капитан и его владельцы, все до единого, были посланы в определенное место, которое нельзя назвать». Эти отношения нашли выражение во время рейса в различных формах сопротивления: в дезертирстве, мятежах и пиратстве. Против концентрированной власти капитана простые матросы утверждали снизу свою собственную власть. Они также обладали властью над теми, кто был ниже их и кто определял границы их профессиональной культуры.

Работа на судне

На пути из британского или американского порта до Западной Африки моряки занимались тем же, как и на большинстве глубоководных судов. Они несли вахту — на правом и левом борту, ими руководил капитан, или главный помощник на небольших судах, или несколько помощников на больших. Все были на палубе, работая весь день, с 8:00 до 18:00, затем отдыхали по четыре часа до и после следующего утра. Помощник или боцман следили за вахтами, ударяя в судовой колокол или свистя в свисток. Небольшой отрезок времени, который имел каждый матрос для отдыха, мог быть отменен в случае непогоды, когда были необходимы все рабочие руки, чтобы регулировать паруса и сохранять курс корабля. Уильям Баттерворт жаловался, что он «никогда не наслаждался сном за весь рейс» [322].

В каждой вахте матросы были разделены по 5–6 человек, которым помощник капитана еженедельно выдавал паек. Как свидетельствовал один из работорговцев в 1729 г.: «Обычно паек, который выдается матросу во время рейса в Африку, составляет пять фунтов хлеба в неделю на каждого человека. Кроме этого, он включает кусок говядины от четырех до пяти фунтов (вес до того, как мясо было засолено), который делится на пятерых матросов в день, а также пинту или полфунта гороха в день или смеси гороха и муки». Этот рацион разбавлялся рыбой, если моряки были достаточно умелыми, чтобы ее поймать. Грог и иногда бренди были также важными частями еженедельного рациона, и из-за них часто возникали ссоры. Иногда капитан сокращал паек, уменьшая количество пищи и питья, что неизбежно приводило к проклятиям, особенно если рацион в каюте капитана оставался неизменным [323].

Работа, которую выполняли матросы, была традиционной — удерживать, натягивать, регулировать паруса (часто наверху мачты), чтобы собрать или развернуть парус, вести судно в нужном направлении за штурвалом (обычно в течение двух часов); все это проходило под руководством помощника капитана на вахте. Многие капитаны клялись, что у них на борту никто не будет бездельничать, и каждый рабочий час был заполнен до отказа — вплоть до уборки палубы. Матросы плели циновки, толстые сети из пряжи или маленьких веревок, чтобы защитить груз от трения, делали сетки. Когда судно приближалось к африканскому побережью, матросы спускались в трюм и выносили оттуда товары для обмена.

Однако работорговый корабль имел несколько отличительных черт. На судне, где охрана и вахта были вопросом жизни и смерти, стрелок проверял и чистил пушки. Он также был обязан следить за короткоствольными ружьями и орудиями, в то время как другие матросы готовили боеприпасы и патроны. Моряки вязали сеть, которую использовали, чтобы предотвратить бегство невольников с корабля или не дать нежелательным африканским торговцам подняться на него. Капитан Уильям Миллер на корабле «Черный принц» отметил в своем судовом журнале в 1764 г.: «Люди занимаются плетением сетей и других необходимых вещей». Моряки также пересчитывали и складывали раковины каури в мешок для торговли⁴² [324].

Когда работорговое судно подходило к побережью Африки, матросы становились больше чем моряками. Они продолжали выполнять работы на судне, следили за якорем, поднимали паруса, чтобы корабль мог держать нужное направление, особенно если капитан хотел вести «курсирующий рейс», в котором он закупал рабов в нескольких местах, что было распространено на Наветренном берегу. Матросы убирали судно, чинили паруса, восстанавливали оснащение, охраняли склады. В это же время они, как пояснил Джеймс Филд Стенфилд, строили навес из соломы или парусины над большей частью палубы, обеспечивая защиту от палящего солнца и сохранение пленников, которых купит капитан. Как только начинались покупка и продажа, матросы садились в шлюпки и баркасы и отплывали иногда на большие расстояния от судна на берег и обратно, чтобы поддержать связь с другими кораблями, привезти на корабль товары, людей, пищу (зерно, рис, воду). Как только все было приобретено и как только капитан начинал покупать рабов, менялась социальная функция матросов: они превращались в тюремщиков. Они оставались таковыми 7–10 месяцев или больше до возвращения, из которых 5–7 месяцев они проводили на побережье и 2–3 месяца во время Среднего пути, пока судно не прибывало в пункт назначения — в американский порт.

Как только невольники оказывались на борту, «вахта» приобретала новое значение. Капитан требовал от охраны не отлучаться и сохранять бдительность на главной палубе в любое время, даже если невольников там не было. Каждый вахтенный был вооружен, кто-то пистолетами, другие мушкетами. У всех были ножи с шнуром на рукоятке, за который нож привязывался к запястью матроса, чтобы невольники не смогли его легко вырвать и отнять [325]. Главной заботой во время рейса было не допустить побегов и бунтов, которые казались рабам легко осуществимыми — ведь берег еще был рядом и у них была надежда вернуться домой (даже при том, что по дороге его или ее ожидали новое пленение и перепродажа). Задачей матроса было сохранять бдительность и беречь новую живую собственность капитана и судовладельца.

После того как не менее десяти невольников были доставлены на борт, всех их заковывали или связывали. Под руководством капитана и помощника, так же как оружейника или стрелка, матросы надевали на рабов кандалы, связывая мужчин парами, левыми запястьем и лодыжкой одного за правые запястье и лодыжку другого. После этого всякий раз, когда невольники выходили на главную палубу, матросы проверяли цепи на ногах и скрепляли их в группу по 10 человек на палубе. Матросы должны были проверять кандалы на мужчинах тщательно и регулярно, по крайней мере два раза в день, утром и вечером [326]. Женщин и детей обычно не связывали, если только они не оказывали сопротивление и были покорны. Как только все было готово, члены команды строили «баррикаду» и оснащали ее мушкетами. Два матроса оставались на посту рядом с четырехфунтовым орудием, «повернув ствол так, чтобы обстрелять главную палубу, если случай к этому вынудит» [327].

Пока судно заполнялось, моряки следили за повседневной жизнью пленников в трюме и на главной палубе. В трюме моряки помогали «рабам убираться», т. е. чистить те места, где каждый раб сидел или лежал во время Среднего пути. Главный помощник и боцман, с плетью кошкой-девятихвосткой в руке, контролировали эту уборку; второй помощник и стрелок следили за женщинами. Моряки помогали сковывать невольников вместе, «следя за их руками и ногами и заставляя их сидеть при этом неподвижно». Того, кто «не добирался быстро до своего места», подгоняли «кошкой». Джордж Миллар, который служил на корабле «Кентербери» во время рейса в Старый Калабар в 1767 г., писал: «Я должен был заботиться о рабах, следить за уборкой и не давать им драться друг с другом» [328].

Когда невольники находились на главной палубе в течение дневных часов, часть матросов спускалась в трюм, чтобы убрать их помещения. Иногда эта работа выполнялась непосредственно невольниками, но чаще матросами, которые искренне презирали такое занятие. У этой работы было несколько видов, что-то было повседневной обязанностью, что-то нужно было делать по необходимости. Постоянной задачей был вынос бочек с нечистотами. Александр Фальконбридж писал: «В каждом помещении стояли три или четыре больших ведра конической формы, около двух футов в диаметре в основании и одного фута сверху; к ним, когда необходимо, подходили негры». Матросы также натирали палубу, используя песок и другие абразивы, чтобы удалить высушенную грязь, рвоту и слизь. Один раз в неделю или две матросы после чистки окуривали помещения разными способами. Капитан Уильям Литтлтон требовал поставить «раскаленный брусок в уксус», чтобы дым проникал повсюду. Моряк Сэмюэл Робинсон писал, что на судне нижняя палуба «сохранялась в идеальном порядке, она была вымыта и вычищена песком два раза в неделю, просушена с помощью жаровен и окурена уксусом и табачным дымом; в то время как большие бадьи с нечистотами закрывались и устанавливались на надлежащих расстояниях» [329].

Другая ненавистная работа матросов заключалась в охране трюма и рабов. Не все капитаны требовали этого; некоторые считали достаточным запирать рабов внизу и проверять их только утром. Но на многих судах капитаны требовали выполнять эту обязанность, и Уильям Баттерворт оставил детальный отчет о том, к чему это приводило. После неудавшегося бунта капитан Дженкинс Эванс «посчитал необходимым, чтобы один человек находился в мужском помещении по ночам». Когда Баттерворт услышал, что настала его очередь идти туда, он чуть не умер от ужаса. Он подумал: «Незавидная ситуация!» Но поскольку это был приказ, он и второй матрос были назначены нести вахту именно в трюме. Мечтая, чтобы невольники оказались бы в своих «родных лесах» и чтобы сам он находился в безопасности «в родном городе», Баттерворт спрятался, чтобы избежать этой обязанности. Но напрасно: его нашли и отправили вниз на четыре часа. Когда Баттерворт добрался до своего поста, он нашел человека, которого должен был сменить «на самом верху лестницы», ведущей в трюм, «его руки крепко сжимали решетку, а в глазах стояли слезы». Он был напуган, как и Баттерворт, который сел столь далеко от рабов, как только мог, «на самом почтительном расстоянии». Время шло медленно, пока он слушал звон кандалов на невольниках из племени короманти и главарей из народа игбо после бунта, которых сковали цепью по десять человек. Баттерворт был в шоке от того, что вскоре был вынужден встать на вторую четырехчасовую вахту, во время которой ему пришлось использовать свою кошку-девятихвостку (которую он назвал «мандатом власти на нижней палубе») и ударить «старого преступника». Тот, хотя и был закован, смог приблизиться к нему. Баттерворт хотел спать, но боялся, что его разорвут на части, если он задремлет. Он начал медленно говорить с невольниками игбо около лестницы, надеясь найти в них союзников. На следующий день во время новой смены он решил, что его политика сработала, и она дает ему гарантию безопасности. Немного позже он узнал, что планировался новый бунт. У двоих мужчин, которых Баттерворт «охранял», оказались большие ножи. Очевидно, его посчитали слишком незначительной мишенью [330].

Именно поэтому другой важной обязанностью матросов был ежедневный поиск у пленников острых инструментов или каких-либо предметов, которые можно было использовать в качестве оружия против команды в случае восстания, или против себя в случае самоубийства, или друг против друга в частых ссорах, которые вспыхивали в жарких, переполненных трюмах. На некоторых судах это значило обрезать ногти потенциальным мятежникам. Все матросы должны были следить за более свободными женщинами и детьми, чтобы они не передавали инструменты через решетку вниз в трюм. Матросов посылали вниз, чтобы они пресекали драки, которые вспыхивали во время конфликтов из-за мест, болезней, чистоты или из-за культурных различий. Хвастаясь своей человечностью (без очевидной иронии), работорговец Роберт Норрис объяснял, что такое внимание было необходимо, чтобы «сильные не угнетали слабых» [331].

Каждое утро около восьми часов, если погода была хорошая, одни матросы брали оружие, в то время как другие выводили невольников снизу, ставя мужчин перед баррикадой, женщин и детей — в кормовой части. После того как мужчин заковывали в цепь на палубе, матросы помогали им вымыть сначала лица и руки, затем тела, пока врач ходил рядом, слушал жалобы и искал первые признаки болезней. Около десяти часов матросы раздавали завтрак, который обычно состоял из африканской пищи в зависимости от того, из какой местности был невольник: рис для жителей Сенегамбии и Наветренного берега, зерна для жителей Золотого берега, ямс для людей из заливов Бенин и Биафра. Матросы также разливали в миски воду. После еды они собрали посуду и ложки и все это мыли. В полдень приходило время других дел. Важная роль среди них отводилась так называемым «танцам».

Врачи и работорговцы полагали, что упражнения помогут поддержать здоровье невольников. Поэтому каждый день африканцы были обязаны танцевать (а на многих судах и петь). Танец мог принимать разные свободно выбранные формы под аккомпанемент африканских инструментов (играли в основном женщины) или тоскливого звона цепей (звенели в основном мужчины). Некоторые отказывались принимать участие в этих упражнениях, другие делали это тайком. К тем, кто отказывался, приходила «кошка», которой владел помощник или боцман.

То же самое касалось приема пищи: некоторые люди отказывались есть, преднамеренно или из-за болезни и подавленности. Насилие вынуждало их подчиняться. Идеальным инструментом принуждения была вездесущая «кошка», к которой прибегали офицеры. Многочисленные свидетели отмечали, что она тем не менее срабатывала не всегда: многие все равно отказывались есть, принуждая применить к ним другие, более сильные средства, включая раскаленный уголь и, наконец, speculum oris — расширитель рта. Матросы помогали проводить эти пытки, но инициативу на себя не брали.

В определенное время дня мужчинам и женщинам предлагали хлеб и иногда трубку с табаком и глоток бренди. На некоторых судах женщинам и девочкам давали бусины, чтобы они могли делать украшения. Обед раздавали около четырех часов, обычно он состоял из европейского продовольствия — гороха с соленым мясом или рыбой. Многие повара делали dab-a-dab — смесь риса, небольшого количества соленого мяса, перца и пальмового масла. В конце дня, где-нибудь между 16:00 и 18:00, мужчин уводили и запирали внизу. Женщины и дети обычно оставались на палубе дольше, пока их тоже не запирали в темноте на 12–14 часов [332].

«Танец» и прием пищи правдиво свидетельствовали о работорговом корабле: офицеры приберегали для себя средства насилия. Только капитану и врачу, как сказал Исаак Уилсон, было разрешено наказывать рабов на борту судна. Другие с этим соглашались. Александр Фальконбридж утверждал, что только капитану, главному помощнику и самому врачу разрешили использовать кошку-девятихвостку. Простые матросы редко владели «кошкой», и, как правило, только в двух ситуациях: когда они спускались вниз или в случае наказаний за неудавшееся восстание [333].

В последнюю очередь работа матросов состояла в подготовке невольников для продажи, когда судно приближалось к порту назначения. Как подчеркнула историк Эмма Кристофер, это было своего рода производством, в котором матрос превращал африканского пленника в товар для продажи. Прежде всего они снимали кандалы с запястий и лодыжек мужчин приблизительно за десять дней до прибытия, чтобы позволить натертым ранам зажить. Потом невольников мыли, брили бороду и иногда голову мужчинам и использовали разные снадобья, чтобы скрыть их раны. Седые волосы сбривались или перекрашивались в черный цвет. Наконец, матросы натирали тела африканцев пальмовым маслом. Весь этот процесс повышал ценность товара. Благодаря рабочим рукам матросов на судно были погружены дорогостоящие предметы потребления, вскоре доступные для продажи [334].

Моряки, рабы и насилие

Ливерпульский автор Дикки Сэм описал жестокую действительность жизни раба, прошедшего этот путь: «Капитан запугивает матросов, матросы мучают рабов, сердца рабов разрываются от отчаяния». В этих словах заключена важная правда. Насилие спускалось вниз от капитана и офицеров к матросам и невольникам. Матросы, часто сами избитые и оскорбленные, изливали свое тяжелое положение на еще более презренных и бессильных пленников. То, как это происходило на любом корабле, в значительной степени зависело от капитана, который имел огромную власть для управления кораблем по своему усмотрению. Несмотря на то что капитаны и офицеры были главными агентами дисциплинарного насилия, именно матросы держали передовую линию фронта социальной войны на судне. Это нужно подчеркнуть особо, потому что Джеймс Филд Стенфилд в своем драматическом изложении работоргового путешествия имел тенденцию смешивать матросов с рабами [335].

Наименее задокументированный тип насилия на невольничьем корабле был, вероятно, самым распространенным — это было грубое, иногда жестокое повседневное обращение. Доктор Экройд Клакстон, врач на корабле «Юный герой», отмечал, что капитан Молино обращался с невольниками хорошо, но матросы — плохо. Однажды на судно была доставлена группа больных рабов, которых на палубе укрыли парусиной, скоро она вся была перепачкана «их кровью и слизью, которые они не могли сдержать». Матросы, которые должны были убирать эту парусину, рассердились и жестоко их избили. Это так напугало больных рабов, что они после того «ползали к бадье и сидели там, напрягая внутренности». Это, как отметил врач, привело к разрывам «прямой кишки, что было невозможно полностью излечить». Таким был один из тысяч случаев повседневного террора [336].

Самый большой взрыв насилия со стороны команды судна следовал за неудавшимся восстанием рабов. Главарей на глазах всех невольников страшным образом наказывали на главной палубе. Когда офицеры уставали от исполнения наказания, они передавали «кошку» матросам, которые продолжали снимать кожу с жертв. В другом случае матросы, как было известно, замучили побежденных мятежников, разрезав в нескольких местах их кожу ножами. Иногда матросы должны были применять ужасающие средства наказания. Они не только удерживали невольников в заточении, но и злобно наказывали тех, кто попытался из него убежать.

Крайнюю степень насилия, совершаемого командой, когда «работа» включала в себя прямое убийство, иллюстрирует случай на борту другого судна в 1781 г. Капитан Люк Коллинвуд плыл со своей командой из 17 человек и «грузом» из 470 с трудом собранных рабов из Западной Африки на Ямайку. На судне вскоре началась эпидемия: погибли 60 африканцев и 7 членов команды. Опасаясь, что рейс будет «испорчен», Коллинвуд собрал команду и сказал: «Если бы рабы умерли от болезни естественной смертью, это была бы потеря владельцев судна; но если они были выброшены живыми в море, это была бы потеря страховщиков», которые застраховали рейс. Некоторые члены команды, включая помощника Джеймса Келсала, возражали, но Коллинвуд настоял на своем, и тем же вечером команда выбросила 54 раба, связав им руки, за борт. Они выбросили еще 42 человек два дня спустя и 26 невольников через некоторое время. Десять пленников наблюдали отвратительное зрелище и выпрыгнули за борт по собственной воле, совершив самоубийство и доведя число смертей до 132 человек. Коллинвуд позже притворился, что он был вынужден так поступить из-за нехватки воды, но ни команда, ни невольники не были посажены на урезанный паек, и на судне, когда оно причалило, все еще было 420 галлонов воды. Дело рассматривал суд, потому что страховщик отказывался заплатить требуемые суммы владельцам, которым был предъявлен ответный иск. Расследование этого дела обнародовало жестокость работорговли, и, как оказалось, оно стало поворотным моментом для аболиционистов, таких как Олауда Эквиано и Гранвиль Шарп, стоявших в начале набиравшего силу движения. Возможно, это было самым захватывающим злодеянием за 400 лет истории работорговли. И оно во многом произошло из-за согласия матросов выполнить приказ и выбросить живых людей за борт [337].

К одному из самых важных аспектов насилия, творимого командой над невольниками, обратился преподобный Джон Ньютон в своей брошюре «Мысли об африканской работорговле», изданной в Лондоне в 1788 г. Он нарисовал пугающую картину:

Далее Ньютон заявил, что «это не предмет для выступления», даже при том, что «чудовищность» того, что происходило на работорговых судах, была в то время «немного известна здесь». Возможно, он и другие аболиционисты считали это слишком тонким предметом для общественного обсуждения, или, возможно, они уклонялись от этой темы, потому что такое насилие находилось в противоречии с их желанием сделать британского матроса жертвой работорговли и объектом всеобщей симпатии. Его не нужно было изображать как «белого дикаря», сексуального хищника, последовательного насильника. Все же такими некоторые моряки и были. Вполне вероятно, что кто-то из них нанимался на работорговые рейсы в первую очередь из желания иметь неограниченный доступ к телам африканских женщин. Томас Бултон подразумевал это, когда в его пьесе «Прощание матроса» помощник говорит с потенциальным матросом о «мягкой африканской распутнице», которая ждет, чтобы он нанялся на корабль. Что подумал бы настоящий моряк, когда он присоединился к род-айлендскому работорговому судну под названием «Свободная любовь»? [338]

Работорговцы приложили все усилия, чтобы уменьшить эту проблему, подчеркивая, что «хорошее обращение» на борту судна не означало злоупотребления женщинами-рабынями членами команды. Член парламентского комитета, занимающийся расследованием, спросил у Роберта Норриса: «Были ли попытки предотвратить насилие белых мужчин над черными женщинами?»

Норрис решительно отвечал, что «капитан отдавал такие приказы именно с этой целью». Задававший вопросы, очевидно, сочувствовал работорговле и, возможно, считал такой ответ недостаточным, поэтому он переспросил, чтобы убедить всех присутствующих в том, что к сексуальному насилию на корабле не относились терпимо. Он спросил: «Если британский моряк совершал насилие над негритянской женщиной, разве он не был бы строго наказан капитаном?» Норрис ответил, что его «резко порицали, конечно». Джон Нокс добавил, что обычно этот вопрос оговаривался в контракте, и, если моряк оказывался виновным, с него брался штраф — жалование за целый месяц [339]. «Хороший порядок», описанный торговцами, согласно Ньютону (чье знание работорговли опиралось на более раннее время), был довольно редким явлением. Говоря о команде, Ньютон написал: «На борту нашего судна их сдерживали, и так же бывает на других судах, но такая сдержанность далеко не общее правило». Все зависело от капитана, у которого была власть защитить рабынь, если он этого хотел. Ньютон знал несколькиъ капитанов, которые поддерживали надлежащую дисциплину, но они составляли меньшинство: «На некоторых судах, возможно на большинстве, такое поведение никто не ограничивал». Любой, кто делал свою работу должным образом, «мог делать то, что ему нравилось». Преподобный Уильям Ли добавлял, что работорговые рейсы часто демонстрировали «разного рода общение» и дикие «сцены распущенности». Вопросы морали, как сокрушались оба чиновника, никогда не ставились [340].

На борту судна остро вставала проблема классовых различий. Большинство свидетелей корабельной жизни соглашались, что у офицеров был неограниченный доступ к рабыням, чего не было у простых моряков. Александр Фальконбридж написал, что «на борту некоторых судов простым матросам разрешают общаться с теми из черных женщин, чье согласие они смогут обеспечить». Ни один из писателей не задумался над тем, что могло означать «согласие» в ситуации, когда женщины не имели ни защиты, ни прав и были, по словам Ньютона, «брошены без всяких ограничений на произвол первого встречного».

И все же отрывочные сведения дают понять, что кто-то из африканских женщин входил во взаимоотношения с матросами, что подразумевало некоторую долю их согласия. Возможно, это была возможность для женщин улучшить свое положение, т. е. заключить стратегический союз с одним человеком в качестве защиты против других хищников. Чем выше в корабельной иерархии находился ее защитник, тем лучше и надежней была защита. Когда моряк брал такую женщину себе, он давал ей возможность пользоваться его провизией, что спасало деньги капитана и судовладельца. Ли предположил, что некоторые такие союзы приводили к трагическим сценам, когда судно прибывало в американский порт и наступало время продажи невольников. Он сказал, что «женщины-негритянки, когда их забирали от моряков, с которыми они сожительствовали», иногда пробовали «броситься за борт или сбежать с судна» [341].

Нет оснований считать, что события, описанные Джоном Ньютоном, разрывавшие сердце капитана, меньше относятся к матросам. Скорее наоборот, это касалось их больше, потому что матросы были в ежедневном тесном контакте с невольниками, с которыми они разделяли жизнь от 2 до 10 месяцев рейса. Некоторые капитаны говорили о том, что необходимо ограничивать матросов и вмешиваться в процесс, в котором они сами занимали председательствующее место. Уильям Снелгрейв был уверен, что отчаянные восстания невольников были вызваны «плохим обращением с этими бедными людьми, пока их перевозили на наши плантации». В 1791 г. капитан Королевского флота Джон Сэмюэл Смит свидетельствовал, что у него была неприятность среди матросов на работорговом флоте, потому что они были так больны, что стали представлять угрозу заразить других мужчин на борту его судна. Но те двое, на которых он сумел надавить, «оказались такими жестокими, бесчеловечными молодцами, что мы были вынуждены прогнать их с корабля, хотя они и были хорошими моряками» [342].

Список погибших

Вдоль всего побережья Западной Африки моряки сталкивались с барьерным коралловым рифом необычного вида. Он состоял из микроорганизмов и был поэтому крайне патогенным, что сделало этот район могилой для «белых людей». Половина европейцев, которые путешествовали к Западной Африке в XVIII столетии, большей частью это были именно моряки, умерли в течение года. Первыми причинами высокой смертности были «лихорадки» — малярия и желтая лихорадка, которую переносят как москиты, оказавшиеся на борту судна, так и насекомые, которые размножались в стоячей воде внизу корпуса судна. Другими причинами смерти были дизентерия, оспа, несчастные случаи, убийства и иногда цинга.

Частые болезни (при отсутствии должного ухода), вместе с тяжелой работой и плохими условиями жизни (изнуряющим трудом, плохой пищей и жесткой дисциплиной), означали, что команда на борту работоргового судна часто умирала в еще больших пропорциях, чем невольники. Хотя бывало иначе, в зависимости от причин и периодов (больше во время плавания вдоль побережья и в начале рейса) и с вариациями в зависимости от африканского региона: Золотой берег был сравнительно здоровым местом, бухты Бенин и Биафра — более смертоносными.

Изучая высокий уровень смертности среди членов команд на 350 бристольских и ливерпульских работорговых судах между 1784 и 1790 гг., комитет палаты общин нашел, что умерло 21,6 % моряков, что соответствовало численности, указанной Томасом Кларксоном, и совпадает с современными исследованиями. Примерно 20 тыс. британских моряков умерли между 1780 и 1807 гг. Для моряков и африканских невольников, живущих в течение нескольких месяцев на борту рабского судна, это путешествие было само по себе борьбой за жизнь [343].

История работорговли полна ужасных историй о смертях членов команды в результате болезней, когда рейсы заканчивались крахом. Один капитан в 1721 г. назвал своих больных моряков «ходячими призраками». В судовом журнале следующего столетия есть запись о моряках, которые напоминали «воскресших мертвецов». Чаще всего это было результатом болезней, а не сопротивления. Капитан Дэвид Харрисон принес новости в Провиденс, Род-Айленд, в 1770 г. с реки Гамбия, где «целая команда» брига «Элизабет» умерла, оставив стоять на якоре корабль-призрак. В 1796 г. капитан Кук из Балтимора «потерял все рабочие руки, кроме одного негра и мальчика». Иногда опустошались целые семьи моряков. Когда Иосиф Боуэн из Баррингтона, Род-Айленд, умер на побережье Африки в 1801 г., газета отметила, что его отец потерял в море пятерых сыновей за пять лет [344]. Свидетели имели в виду не только невольников, когда называли работорговые суда «морским лазаретом», местом, где люди страдали от всех видов смертельных болезней [345].

Жуткий портрет раненых и погибших рисуют ходатайства моряков или их семей перед Торговым обществом в Бристоле от имени мужчин, которые проводили на судах по пять или больше лет. Джон Филдинг заработал цингу, из-за которой он потерял пальцы на левой ноге. Бенджамин Уильямс страдал от язв на ногах, в итоге правую ногу ему ампутировали. У Уильяма Виктора были поломаны обе ноги, когда на него рухнула балка помещения для невольников, которое он строил на палубе для продажи рабов в Вирджинии. Джон Смит и Корнелиус Калаган «были охвачены депрессией из-за того, что восставшие невольники лишили их зрения». Тем, кого просто покалечили, еще повезло. Джон Гренвил умер после падения с главной палубы. Ричард Рат «утонул, когда каноэ перевернулось у побережья Африки», Уильям Девис и шесть остальных моряков утонули, когда перевернулся их баркас. Джеймс Хардинг был отравлен африканскими торговцами, а Джордж Хенкок был убит во время «восстания рабов» [346].

Условия на судах были настолько плохими, что моряки иногда совершали самоубийство, особенно когда их запугивали капитан или его помощник. Капитан Томас Такер так ужасно оскорбил повара Джона Банди, набросившись и нанеся ему удар в лицо, что жизнь бедного человека, как написал Силас Толд, «стала печальной». Когда он намекнул, что он выбросится за борт, его товарищи по плаванию попытались отговорить его, но однажды утром в восемь часов он все же «утопил себя в море». Томас Джульетт, пятнадцатилетний мальчик на борту «Брюса Грова», заявил после плохого обращения с ним помощником судна, что он «устал от такой жизни», и скоро исчез. Ирландский мальчик по имени Пэдди сделал то же самое на борту «Англичанина» в 1762 г.: ему угрожал помощник телесным наказанием за то, что он не вскипятил чайник вовремя, в итоге мальчик выпрыгнул за борт и утонул [347].

Физическое уменьшение численности команды, которое начиналось на побережье Африки, и рост смертности в течение Среднего пути создавали буквально фатальное противоречие: команда болела, слабела и умирала как раз в то время, когда на судно попадало большее количество невольников. На борту оставалось слишком мало рабочих рук, чтобы плыть под парусом и принимать меры по предотвращению восстания рабов. Очевидец на борту работоргового корабля писал: «Мы скрываем смерть моряков от негров, выбрасывая тела за борт по ночам, чтобы не дать им искушения поднять восстание, видя, что среди нас так много заболевших и умерших и нас теперь осталось всего 12 человек». Кроме того, одним из преимуществ баррикады было то, что рабы не видели, что происходило за ней, и, таким образом, не могли понять, сколько моряков были еще живы и работали на той стороне [348].

Когда матрос умирал, проходила простая церемония похорон, потому что они были «простыми людьми», ради которых никто не заботился о сложных ритуалах. Если это происходило на побережье Африки, капитан обычно предпринимал некоторые усилия, чтобы захоронить тело на берегу (в торговом порту Бонни, например, было специальное место на реке для погребения моряков). Если это происходило в море, труп зашивали в мешковину или старую парусину и выбрасывали вниз с привязанным к ногам пушечным ядром, чтобы тело утонуло. Но даже это скромное погребение ожидала опасность, главным образом со стороны акул, которые, как было известно, разрывали труп на части прежде, чем он опускался на дно. Много моряков окончили свой путь не просто в безымянной могиле, но став «пищей для рыб». Это был позорный конец жизни [349].

Такие люди оставили не много следов. Жизнь простого матроса Джорджа Гловера закончилась по неизвестной причине на борту корабля «Эссекс», которым командовал капитан Питер Поттер, 13 ноября 1783 г. Поттер разрешил забрать некоторые предметы из личных вещей моряка. По морскому обычаю они были проданы «с мачты» его товарищам по плаванию, а доход предназначался вдове или членам семьи. Самой ценной среди вещей Гловера была его куртка, проданная за тринадцать шиллингов и шестипенсовик. У него было две пары брюк, одна из которых была «ни на что не годна». Остальное составляли две рубашки (шерстяная и фланелевая), ботинки, пара чулок, пара застежек, сумка и ничего не стоящая шляпа. Одну из рубашек, ботинки и шляпу он купил у капитана во время рейса за высокую цену. В конце все, что Гловер имел на борту судна, стоило меньше, чем полтора фунта, и даже эта сумма была довольно сильно завышена, так как моряки всегда старались помочь семье погибшего, покупая вещи дороже, чем они стоили. Другие умершие матросы оставляли немного больше или немного меньше, чем Гловер. Один человек оставил после себя «говорящего попугая, заботу о котором взял на себя бондарь» [350]. Когда такие корабли, как «Эссекс», возвращались в Ливерпуль, там проходила «печальная церемония». Семья и друзья членов команды собирались в доке, куда вставало судно, чтобы услышать, как кто-то на борту читал вслух «список погибших» [351].

Мятеж и дезертирство

По дороге с Золотого берега в 1749 г. капитан «Антилопы» Томас Сандерсон приказал матросам вернуться на палубу. Несколько человек отказались. Те, кто все еще признавал его власть, выполнили второй приказ, чтобы арестовать пять человек, оставшихся внизу. Они заковали Эдварда Саттла, Майкла Симпсона, Джона Тернера, Уильяма Перкинса и Николаса Барнеса в кандалы. Сандерсон хотел избавиться от них и поэтому передал на другое торговое судно, стоявшее на якоре поблизости. Тем временем три других члена команды захватили баркас и удрали [352].

У капитана Сандерсона появилась проблема, и не только из-за мятежа. У него в трюме было значительное количество пленных рабов, и он потерял одну треть своей команды. Поэтому он вернул пятерых мятежников на борт, но они снова отказались работать, и на сей раз они были вооружены ножами. Когда Сандерсон продолжал настаивать и приказал сняться с якоря, Джон Тернер пригрозил, «что убьет первого же человека, который притронется к цепи, чтобы вытащить якорь». В итоге Сандерсон обратился за помощью к другому работорговцу, капитану Холмсу, который приехал на борт и сделал выговор команде. Мятежники угрожали выкинуть его за борт. Сандерсон понял, что он больше не может рассчитывать на повиновение со стороны собственной команды, поэтому он обратился к голландскому капитану, который прислал к нему свою группу моряков. Они подавили волнение и поместили мятежников снова в кандалы.

Однако из-за нехватки рабочих рук Сандерсон освободил их снова, вероятно после того, как они дали клятву повиноваться, но которая вскоре испарилась в прибрежном тумане. На сей раз моряки подняли мятеж и потребовали, чтобы Сандерсон «сам стал пленником». Они захватили власть и заковали Сандерсона, врача и некоторых других в цепи, пообещав, что им не причинят вреда. Позже они посадили капитана и его сторонников в лодку, снабдили провизией и отправили на берег. Их подобрал работорговый корабль «Вероника», чей капитан Джозеф Беллами шел на помощь оказавшемуся в таком же бедствии другому капитану. Беллами немедленно отправился в преследование за «Антилопой». В конце концов мятежники были пойманы и в третий раз закованы в кандалы.

После возвращения на свой корабль капитан Сандерсон обнаружил на борту много пустых бутылок и, что более важно, подготовленный порох (для защиты или, наоборот, для взрыва судна, он не уточнил). Он также выяснил, что его ценный груз «товаров из Индии» (хлопковые ткани) был вскрыт командой и ткани были розданы женщинам-невольницам. Когда кто-то спросил закованных мужчин, что они планировали сделать с судном, один из них, возможно капитан Тернер, как его назвали, сказал, что «часть команды была за то, чтобы идти в Бразилию, а другие за то, чтобы отвести судно к острову Евстафии и там избавиться от него». Он упомянул рабов в трюме. Мятеж был только частичным освобождением.

Заявление на судебном разбирательстве, которое сделал помощник врача Уильям Стил, ясно раскрыло причины мятежа. Во-первых, несколько моряков решили, что Сандерсон нарушил главный обычай, являющийся железным правом матросов на грог. Жалуясь, что Сандерсон не давал им «крепких напитков, как было в обычае судовладельцев», два матроса решили взять решение этого вопроса в свои руки. Они ворвались в чулан, нашли алкоголь, освежили глотки, напились и поссорились с капитаном Сандерсоном. Второй причиной стали «плохие и неустроенные условия жизни на борту и поведение капитана по отношению к ним», что, очевидно, включало насилие. Когда Сандерсон объявил, что они поплывут под парусами далеко на восток к побережью Гвинеи, на палубе поднялся ропот недовольства. Моряки «сказали, что капитан обращался с ними так плохо в начале плавания, что они решили сойти на берег, иначе он будет обращаться с ними хуже, чем на других судах», подразумевая корабли, которые торгуют в этом районе. Его тирания усилилась бы в изоляции. Третьей причиной (или, возможно, это была иллюстрация второй причины) было избиение капитаном боцмана. Несколько членов команды смели возразить капитану и говорить, что он «не должен бить старика» (подразумевая боцмана, который был пожилым). За этим последовала громкая ссора, во время которой команда говорила с капитаном «на плохом языке». Конфронтация, которая, очевидно, имела место ночью перед первым прекращением работы, возможно, была решающим моментом [353].

Капитану повезло, что он сохранил жизнь [354]. Мятежники на борту судна «Попытка» в 1721 г. выпороли капитана Джона Ро, в то время как на других судах капитанов убивали, обычно по тем же самым причинам, как и на «Антилопе» [355]. Мятежник на борту «Абингтона» в 1719 г. прокомментировал условия службы, воскликнув: «Черт побери, лучше быть повешенным, чем так жить!» [356] Моряки на борту «Бакстона» в 1734 г. обезглавили капитана Джеймса Берда топором. После того как голова была отрублена, матрос Томас Уильямс вздохнул от облегчения: «Будь проклят, собака, наконец я сделал это. Мне жаль, что это не было сделано раньше». Через два года восставшие моряки на борту «Жемчужины» пощекотали нервы капитану Юстасу Хардвику и другим, спрашивая, помнят ли они судьбу капитана Берда, и угрожая, что с ними произойдет то же самое [357]. На борту «Тьюксбери» в 1737 г. «молодые парни» из матросов избили капитана по лицу и выбросили его за борт. Мятежник Джон Кеннеди, как слышали, сказал, что теперь «у них будет достаточно рома», в то время как Джон Рирден сказал, что теперь капитан «не убьет полдюжины из нас».

Арестованные и доставленные в крепость Кейп-Коста, где их судили и признали виновными, двое из мятежников были отданы на семь лет в услужение к торговцам, пять других были повешены на воротах крепости [358].

Некоторые мятежники становились пиратами, особенно в 1710-х и 1720-х гг., когда такие моряки, как Робертс на «Черном Барте», бороздили моря, грабили суда и создавали кризис в атлантической системе торговли. То поколение пиратов было сокрушено кровавой кампанией военно-морского патрулирования, тем не менее мятежники на побережье Африки иногда превращались в пиратов. В 1766 г. офицер работоргового порта Аномабо уведомлял торговцев, что «побережье кишит пиратами и что один из таких кораблей имеет на борту 34 человека и хорошо оснащен орудиями и стрелковым оружием». Пираты захватили 12–14 маленьких судов, они «имели на борту 1200 стерлингов товарами и 50 унций золотого песка». После мятежа на борту «Черного принца» в 1769 г. моряки «подняли черный флаг» и изменили название судна на «Свобода» [359].

Матросы участвовали и в других формах сопротивления кроме мятежа и пиратства, обычно это было дезертирство. Эмма Кристофер доказала, что частым явлением был побег на побережье Африки. Все же для моряков и для рабов, которые сбегали с судов, свобода была труднодостижима, так как работорговцы (которые были всегда союзниками капитанов) обычно хватали и возвращали сбежавших обратно на корабли (за особую плату). Акулы, которые медленно кружились вокруг судов в западноафриканских водах, также сдерживали моряков, мечтавших о побеге, хотя некоторые предпочитали встретиться с одним чудовищем, чтобы избежать другого. Другим фактором против дезертирства было решение самих моряков. Так, один из них объяснил на суде, что он и его помощники «намеревались спастись» от своего капитана в Бонни, но не сделали этого, потому что это было «дикое место, населенное каннибалами» [360].

Конец рейса

Для моряка работорговый рейс всегда заканчивался одним из четырех вариантов: смертью, сопротивлением (дезертирство или мятеж, у которого, в свою очередь, могло быть несколько результатов — от спасения до повешения), законным или незаконным сходом на берег в порту после Среднего пути и, наконец, сходом на берег в порту приписки после обратного пути.

В конце Среднего пути многие капитаны оказывались перед проблемой. На двухсоттонном судне требовалось 35 человек команды, чтобы они могли обеспечить охрану 350 невольников, теперь им нужно было везти сахар (или другой груз) в пункт назначения, но капитан, желая сэкономить, оставлял только 16 или меньше человек. Что случилось с внезапно ставшими лишними членами команды? Некоторые умерли, некоторые сами пожелали покинуть капитана и судно с ликованием, даже несмотря на потерю жалованья. Но много матросов хотели сохранить с трудом заработанные деньги и возвратиться в порт приписки, не в последнюю очередь к семьям и друзьям. Работорговые капитаны разрабатывали стратегию, как им поступать с этим излишком рабочей силы [361].

К концу Среднего пути, вместе с улучшением обращения с невольниками (чтобы подготовить их к рынку), капитан начал обращаться с командой, или по крайней мере с частью из них, очень жестко, в надежде, что кто-нибудь из них оставит корабль, когда они доберутся до порта. Так поступали не все, но многие капитаны, поэтому такая практика была широко известна. Как свидетельствовал в парламенте в 1790 г. лорд Родни, военный человек, моряк, герой, спаситель Британской империи, «рыцарь самого благородного ордена Бани, адмирал Уайта и вице-адмирал Англии»: «Я полагаю, было много случаев резкого обращения капитанов на работорговых кораблях, чтобы избавиться от моряков в Вест-Индии» [362].

Так было задумано; и действительно, торговцы иногда явно прибегали к злоупотреблениям, чтобы избавиться от лишней команды прежде, чем закончить рейс. Миль Барбер писал капитану Джеймсу Пенни в 1784 г.: «Я желаю, чтобы вы отправили несколько иностранных матросов, если это возможно, в Сент-Китс или в Сент-Томас, чтобы освободиться от обязательств перед ненужной частью команды». Он знал, что это было незаконно, поэтому советовал Пенни разъяснить помощникам, что об этом не стоит «упоминать». Даже если торговцы не требовали, чтобы капитаны избавились от моряков, те обычно делали это без напоминаний. Капитан Фрэнсис Поуп писал род-айлендскому торговцу по имени Абрахам Редвуд в 1740 г.: «Я думаю оставить так мало матросов, настолько возможно в ваших интересах». Прибыль от рейса возрастала при экономии на трудовых расходах, как вынужден был признать защитник рабства лорд Шеффилд. Но были и другие возможности. Учитывая плохое обращение и напряженные отношения на работорговом судне, капитаны иногда хотели избавиться от непокорного или «создающего беспорядки» матроса. Другая часть экономии делалась на том, что некоторые матросы, иногда большинство команды, теряли здоровье к моменту окончания рейса настолько, что они просто не могли работать. Они страдали от малярии, офтальмии (болезни глаз), «гвинейских червей» (паразиты, которые вырастали до огромных размеров, обычно в ногах) и язв различных видов, инфекционной африканской болезни кожи и др. [363].

Эти матросы прибывали в Вест-Индию в жалком состоянии. На Барбадосе моряк Генри Эллисон видел «несколько человек в большом бедствии, они нуждались в самом необходимом, их конечности гнили, их пожирали паразиты, пальцы ног просто отваливались, и не было рядом никого, кто мог бы им помочь». Пейзаж вдоль доков был таким на Ямайке, где моряки «лежали на причалах и других местах в ужасном и беспомощном состоянии». Многие были в таком жутком виде, «их ноги были разъедены от коленей до лодыжек так, что никакое судно вообще не возьмет их на борт». Некоторых из этих людей он знал лично. С ними обращались «по-варварски», обманывая в заработной плате. Эллисон приносил им еду со своего корабля. Их называли по-разному: «хозяевами пристани», «владельцами баркасов» или, когда рядом не было никаких строений, «бездомными». Они иногда заползали в пустые бочки из-под сахара в доках, чтобы там умереть [364].

Эти моряки были эквивалентом «мусора», потому что они были слишком больны, чтобы быть проданными за полную ценность, но и среди них было различие: «белых», конечно, нельзя было продавать, но, с другой стороны, этих несчастные моряки не имели вообще никакой ценности у людей, на которых они работали в прошлом много месяцев. Их нельзя было продать, но можно было выгнать и выбросить с судна. Бедные, больные моряки превращались в нищих и заполняли доки почти каждого работоргового порта в Америке.

Это стало достаточно серьезной проблемой, настолько, что власти различных колониальных и портовых городов приняли меры и создали несколько специальных больниц для моряков. В Бриджтауне и Барбадосе богадельни были переполнены моряками с работорговых судов. Также их открывали на берегах и в гаванях Доминиканской Республики и Гренады. В сообщении из Чарльстона в 1784 г. было отмечено, что «не меньше шестидесяти моряков с африканских судов были брошены в этот город, большая часть из них умерли и были похоронены за городом». На Ямайке уже в 1759 г. был принят закон, который был возобновлен позже, — об «искалеченных» и нетрудоспособных моряках, в 1791 г. большую часть «среди тех, кто находится в Кингстонской больнице, составляют матросы работорговых судов». Оставшиеся «хромые и больные моряки» создавали «большие неприятности для жителей Кингстона», так что ямайский законодательный орган принял закон, требующий от судовладельцев гарантировать безопасность от оставшихся на берегу инвалидов [365].

Два матроса, которые стали «хозяевами пристани», сами описали свое тяжелое положение. Уильям Баттерворт, который разодрал ногу, упав вниз в трюм через люк, в Кингстоне был освобожден капитаном от работы. Он чувствовал, что он «начал дрейфовать в странной стране, слабый, хромой, но свободный и с небольшими деньгами!». Джеймс Таун оказался в подобной ситуации: «Я сам решил остаться на берегу в Чарльстауне, в Южной Каролине, с двумя другими моряками без денег. Эти двое вскоре умерли» [366].

Восстание: Ливерпуль, 1775 г.

Моряки только что закончили перестраивать корабль «Дерби» для отправки в Анголу и на Ямайку. Капитан Люк Манн нанял их месяцем раньше за тридцать шиллингов в месяц, но 25 августа сообщил, что он заплатит только двадцать шиллингов, потому что «здесь много желающих работать», так как в гавани находилось много безработных моряков. Решение пришло непосредственно от владельцев судна, особенно от местного торговца, Томаса Ятеса. Команда «Дерби» разозлилась. Они просто перерезали всю оснастку и сбросили паруса на носовую часть палубы [367]. Кто-то вызвал констеблей, которые арестовали 9 матросов, их судили и бросили в тюрьму.

Тем временем слухи об этом событии распространились по всей береговой линии, и скоро две или три тысячи матросов (по разным подсчетам) подняли дубинки — их традиционное оружие — и подошли к Старой башне на Водной улице, чтобы освободить своих «просмоленных братьев». Матросы выломали окна и ворвались в здание тюрьмы, где они разорвали все бумаги. Тюремщики сдались, 8 матросов были освобождены, и все надеялись, что испытание на этом закончилось. Когда толпа с криками приветствия вынесла освобожденных, они поняли, что одного из товарищей оставили внутри, и вернулись обратно. Они нашли этого человека и освободили, а заодно и женщину, которая была заключена в тюрьму за то, что она помогала мятежникам. Моряки выстроились вокруг доков и до полуночи пугали местных жителей, так как они громко ликовали, празднуя победу. Вскоре они начали срывать оснащение на других судах в гавани, где только могли [368].

Инцидент на борту «Дерби» вырос из прямого действия в забастовку и в конце концов в городское восстание. В субботу и воскресенье, 26 и 27 августа, было тихо, но каждую ночь моряки, возбужденные продолжающимися усилиями торговцев сократить заработную плату, окружали доки, резали паруса, обездвижив суда в динамичном портовом городе. Утром в понедельник матросы сошли с кораблей, чтобы подговорить других присоединиться к прекращению работы. Тех, кто отказывался, прогоняли силой. Как объяснил моряк Томас Кокер, «матросы садились на все суда и выгоняли отовсюду всех людей». Забастовка распространялась, и обычно шумная береговая линия стала тихой. Встретившись позже в тот же день в своем штабе на Северной улице, матросы решили забрать разницу в заработной плате у торговцев в здании Товарной биржи. Они были страшно разозленными, но пошли туда мирно и без оружия. Понимания они не встретили. Поскольку они ничего не добились, некоторые их них угрожали вернуться на следующий день, чтобы все тут разрушить. Торговцы приняли эти угрозы близко к сердцу, испугавшись второй, более сильной конфронтации, и забаррикадировали биржу. Они также наняли военных и вооружили добровольцев, некоторые из которых были людьми «высокого положения», и заплатили еще 120 рабочим, чтобы защитить здание [369].

В полдень во вторник, 29 августа, моряки вернулись в еще большем количестве и воинственном настроении, «крича и угрожая». Они все еще желали вести переговоры, но снова на их обиды никто не ответил. Все более и более возбужденные местные власти зачитали мятежникам Закон о бунте и потребовали, чтобы они разошлись. Матросы отказались и окружили биржу. Несколько протестующих начали бросать палки и камни в окна. Моряк Джон Фишер разбил окна граблями. Поскольку конфликт расширялся, кто-то внутри биржи, возможно торговец Томас Редклифф или кто-то из охраны, кого звали Томас Эллис, направил оружие на протестующих. Раздался рев выстрелов, и несколько моряков упали замертво. «Отовсюду слышались мрачные крики и стоны раненых», — писал очевидец. Хаос мешал разобраться в числе жертв. Не меньше двух и не больше семерых моряков было убито, от пятнадцати до сорока были ранены. Все знали, что после перестрелки матросы нанесут ответный удар, поэтому все дома в городе приготовились к самообороне. Богачи прятали ценности и отсылали детей в другие места. Работорговец Томас Стейнфорт спрятал серебро на сеновале [370].

В среду утром тысяча моряков вышли на улицы с красными лентами на шляпах. Они ворвались в оружейные магазины и склады, забрали триста мушкетов в одном месте, порох в другом, короткоствольные ружья и пистолеты в третьем. Но даже этого оружия было слишком мало, чтобы осуществить их замысел, поэтому они забрали лошадей, привели их к причалу и, погрузив судовые орудия на телеги, повезли их к бирже [371]. Скоро «грохот мечей и орудий» заполнил булыжные улицы города. Матросы прошли толпой за Джорджем Оливером, который нес «кровавый флаг», что означало, что они не согласны на компромиссы. Это была борьба не на жизнь, а на смерть. К полудню они расставили орудия в стратегических точках на Дейл-стрит и Кастл-стрит, так что могли напасть на биржу и севера и с юга. Восставшие потратили «большую часть дня», обстреливая здания пушечными ядрами и выстрелами. «Стреляйте в гуся!» — раздался крик. Моряки в ярости наводили орудия и мушкеты на вырезанную в камне «птичью печень» — символ всесильной Ливерпульской корпорации и самого города. Они разнесли его. Огонь был так силен, что «не осталось ни одного целого стекла во всей округе». Безостановочный обстрел привел к осаде и, как написал репортер, к смерти еще четверых людей [372].

Как только стрельба повелась по центру торговли, привилегии и власти, город охватил террор. Торговцы стояли на углах улиц, наблюдая сражение «со страхом, написанным на их лицах». Один человек сказал с удивительной искренностью: «Я — трус, и это истина, но я думаю, что такое напугало бы любого». Городские власти признали свою неспособность защитить город от гнева моряков, поэтому они обратились за помощью. Два человека поспешили в Манчестер, настаивая, что, если быстро не прибудет военная помощь, «Ливерпуль будет превращен в пепел и все жители будут убиты». Это было, конечно, преувеличением, с тем чтобы заставить поспешить Королевский полк драгунов лорда Пемброка. Поскольку власти усилили обороноспособность, матросы начали обстрел в новых направлениях. В конце дня некоторые моряки начали ломиться в двери домов и «просить» деньги, иногда под прицелом, чтобы похоронить тех, кого убили на бирже. Другие организовывали группы, которые под бой барабанов и с флагами направлялись к домам работорговцев. Очевидцы говорили, что «большое число моряков прошли туда со знаменами судов и с флагами, вооруженные короткоствольными ружьями, мушкетами и другим оружием» [373].

Первым торговцем, к которому они пришли, был Томас Редклифф, который, как полагали, сделал первый выстрел в день столкновения на бирже. Он жил на Фрог-лейн, к северо-востоку от биржи. Когда моряки дошли до его дома, они ворвались внутрь и начали выбрасывать вещи на улицу. По свидетельству очевидцев, они вытащили дорогую мебель и расколотили ее. Они выкинули шкафы с одеждами из прекрасной ткани, которые «порвали на части». Они разбили дорогой фарфор и разорвали старинные книги. Они выбросили «перины и подушки, разорвали их и рассеяли перья по воздуху». К своему удивлению, они обнаружили, что хозяин заполнил кровати слуг не перьями, а мякиной пшеницы, и это оскорбление не скоро забудут низы Ливерпуля. Не все было разрушено, многое унесли женщины из толпы, которых называли матросскими «шлюхами» [374].

Затем они влезли в сады Рейнфорда и в дом Уильяма Джеймса, одного из самых крупных африканских торговцев, который владел 29 работорговыми судами. Джеймс узнал об этом заранее и унес все ценное из дома в свое загородное поместье и даже укрепил дом от нападения, но напрасно. Моряки разбили ставни и окна, толпа вопила: «Давайте сюда, надо разломать дом!» Джозеф Блейк и другие матросы направили орудия на здание, чтобы никто из дома не смог оказать сопротивление. Толпа ворвалась в дом и выкинула мебель (кровати, стулья, столы), постельные принадлежности, одежду, оловянную посуды, фарфор и серебряные ложки. Снова власть денег была опозорена и разбросана по улице. Убытки составляли около 1000 ф. ст. (177 000 долл, в пересчете на 2007 г.) или больше. Мятежники открыли два подвала, оттуда был вынесены бочки с вином и ромом, которые они, что характерно, не разбили, и высокие часы с маятником, внутри которых прятался перепуганный негритянский мальчик. Он, очевидно, уцелел [375].

Дома двух других торговцев также подверглись нападению, хотя менее пагубному: это были дома Томаса Ятеса на Кливлендской площади, владельца судна «Дерби» (с которого начался конфликт), и Джона Симмонса, который жил на площади Святого Павла. Ни в одном из четырех домов, когда туда врывались моряки, хозяев не было. По свидетельству Томаса Мидлетона, их всех бы убили, если бы кого-нибудь там обнаружили бы. Поползли зловещие новости, что моряки «решили идти ко всем работорговцам города». Они задумали продолжить «смелый произвол» [376].

Настало время свести счеты, и не только с торговцами. Капитан невольничьего судна Генри Биллинг рассказал о матросе Томасе Персоне, который услышал, как одна женщина назвала какого-то прохожего работорговым капитаном, и погнался за ним с дубиной. Капитан корабля «Бенин» Томас Бланделл увидел толпу моряков и «побежал по Ганновер-стрит, чтобы не встретиться с ними». Капитан Энтони Тейлор спрятался, «испугавшись выйти на улицы, так как мятежники угрожали его жизни». Один перепуганный очевидец был вынужден признать, что «они вели себя очень хорошо со всеми, за исключением тех, кем они были недовольны» [377].

В четверг утром торговцы подняли оливковую ветвь, посылая делегацию к штабу восставших, чтобы начать переговоры, и предлагая работу матросам, если они прекратят протестовать. В это время большинство матросов были заняты похоронами убитых, и, следовательно, они не могли рассмотреть это предложение. Делегатам, однако, удалось переговорить с Джорджем Хиллом, лондонским моряком и лидером восстания. Хилл был стрелком судна; он нежно отзывался о своем орудии, называя его «моей старой женушкой». Он не принял предложение, сказав делегатам, что он «моряк и не привык пользоваться лопатой». Кроме того, он чувствовал, что у него и его помощников дела еще не завершены. Он «поклялся, что не успокоится, пока не будет разрушена биржа, и ничто другое его не удовлетворит». Как только его товарищи будут должным образом похоронены, оставшиеся в живых доставят еще большее орудие, чтобы направить его на здание биржи: «Они были настроены не оставить камня на камне». С этими словами представители торговцев вынуждены были уйти [378].

Тем временем полк лорда Пемброка шел всю ночь под дождем из Манчестера. По свидетельству одного из джентльменов, сопровождавшего войско, когда они прибыли в Ливерпуль около 16:00 в четверг, они нашли «почтенных» людей Ливерпуля, через щели в ставнях всматривающихся на улицу, ожидая их прибытия. Они поняли, что моряки согласны на разговор, но конница быстро разогнала толпу, и все в беспорядке отступили. Войска окружили приблизительно 50 протестующих и бросили их в Ланкастерскую тюрьму. К утру пятницы восстание было подавлено. Драгуны позже хвалились, «что они спасли город от нависшего разрушения». Однако моряки нападали не на всех, а только на тех, кто был связан с работорговлей… [379]

Возвращение плясавшего моряка

Присоединился ли плясавший моряк к Ливерпульскому восстанию? Когда начались «беспорядки», он проклинал свои деньги и хвастался независимостью. Нетрудно предположить, что он присоединился к своим просмоленным братьям, чтобы выразить классовую ненависть — рубя оснастку судов, паля из орудий по бирже и громя добро ненавистных торговцев, выброшенное на улицы. Он участвовал бы в том, что современная практика назвала бы «забастовкой», как называли в этот специфический исторический момент воинственные действия моряков, когда они нанесли «удар», сбросив вниз паруса на своих судах. Он также участвовал бы в одном из самых крупных городских восстаний конца XVIII в. на Атлантике, в единственном выступлении, когда толпа напала на государственную и деловую власть.

Или, наоборот, моряк встретил бы капитана и врача утром после пляски под скрипку и нанялся бы на работорговое судно, «громадную машину»? Он нашел бы на судне две палубы и два противоположных сообщества, одно вертикальное, другое горизонтальное. Первым было корпоративное сообщество, связывающее всю команду сверху иерархии до ее основания, чему подвела итог фраза «один и все». Вторым было классовое сообщество, в котором он будет рядом с другими простыми матросами стоять против капитана и офицеров. На рейсах, направлявшихся в Африку, где капитан утверждал свои полномочия с помощью дисциплины, отношения между офицерами и моряками станут главной линией напряженности, первым противоречием корабельного сообщества.

Когда судно прибывало на африканское побережье и большое количество невольников поднималось на борт, все менялось. Теперь матросы надзирали за вынужденными танцами африканских рабов. Моряки превращались в тюремщиков, силой удерживая сотни африканцев на судне против их воли. В этот момент было неважно, как сам моряк оказался на борту и насколько он ненавидел капитана. Конфликты, которые возникали в порту или во время рейса, начинали затмеваться. Новый социальный цемент — страх — связывал всю команду от капитана до юнги, жизнь которых теперь зависела от их общей бдительности и совместных действий и сотрудничества против многочисленной и потенциально опасной группы невольников. Так как матрос и капитан стали ближе друг к другу, корпоративное сообщество становилось сильнее, а классовые противоречия становились слабее, хотя до конца не исчезали. Теперь более глубокий антагонизм потребовал установки на судне новой дисциплины. Ее стали называть «расизм».

Также некоторое значение приобрел культурный или этнический фон матросов, так как на судне и на побережье Африки они станут «белыми», по крайней мере на какое-то время, пока «громадная машина» помогала поддерживать расовые категории и создавала идентичность. Это была обычная практика для всех участников работорговли, африканцев или европейцев, именовать команду судна «белыми» или «белыми людьми», даже когда команда была разноцветной, а не исключительно белой. Статус моряка как «белого человека» гарантировал, что он не будет продан на рынке рабов, и это же давало ему право применять насилие, чтобы следить за дисциплиной среди невольников от имени торговца и его капитала. Один из уроков на работорговом корабле заключался в том, как показал Уильям Снелгрейв, что невольники никогда не должны «поднимать восстание или предлагать ударить белого», за это их «строго наказывали». Но этот статус не гарантировал, что сам моряк не будет объектом насилия и жестокой дисциплины со стороны капитана и его офицеров, и это не давало ему никаких других привилегий на борту судна [380].

Основное и главное противоречие на судне — между капитаном и командой — на побережье Африки и время преодоления Среднего пути отходило на второй план. И даже при том, что матросы получали «заработную плату белых», у них были свои жалобы по поводу своего нового статуса. Они горько сетовали и подчеркивали, что с ними обращались корыстно и непорядочно — что невольникам на борту было лучше, чем им. Они жаловались на свое место отдыха: когда африканские пленники поднимались на борт, матросам места не оставалось, и им негде было спать. Они жаловались на здоровье: матрос с работоргового суда «Альбион» прибыл на борт судна «Приключение», состоящего на службе английской короны на Наветренном берегу в 1788–1789 гг., и объявил, что «врач на их корабле пренебрег больными матросами, заявляя, что ему платили только за то, чтобы он сопровождал рабов». Моряки громко жаловались на пищу: рабы ели лучше, чем они. Их продукты питания были более свежими и разнообразными, но, по словам Сэмюэла Робинсона, если матроса «заставали за тем, что он ухватил горстку рабской пищи, пока он раздавал им еду, его строго наказывали». Один моряк жаловался, что матросы иногда были вынуждены «просить продовольствие у рабов». Так называемые свободные рабочие считались хуже рабов, так как в последних торговцы и капитан вкладывали намного больше капиталов как в ценную собственность. Моряки также обнаружили, что «привилегия иметь белую кожу» полностью терялась во время Среднего пути, когда к концу рейса они становились избыточной рабочей силой. Моряков унижали и выбрасывали, они часто не имели сил постоять за себя, так как были тяжело больны. Классовые отношения возвращались вместе с желанием отомстить [381].

Моряк был третьим участником между двумя более значимыми игроками: торговец, его капитал и его класс, с одной стороны, и африканский невольник, его рабочая сила и их «созданный класс» — с другой. В борьбе за среднее положение и за ограничение эксплуатации своей рабочей силы матрос сопротивлялся сокращениям заработной платы, как в Ливерпуле в 1775 г., но он не ударялся в работорговлю. Он просто боролся за большее жалованье. Таков был трудовой предел его радикализма, его практики солидарности [382].

Его противоречивое положение нашло отражение в пьянстве, в возможном безумии и трагическом результате, который произошел на борту работоргового судна, вернувшегося с гвинейского побережья в Северную Америку в 1763 г. Матрос, «напившись пьяным, снял с себя одежды и раздал их рабам; затем поднял негритянского мальчика на руки и сказал: „У него теперь будет слуга“»; после чего выпрыгнул с ним в воду, и оба утонули… [383]