Корабль рабов: История человечества

В конце 1794 г. приблизительно в ста милях по Рио-Погас на Наветренном берегу две группы охотников враждующих племен гола и ибау вступили в конфликт из-за спорной территории. Человек ибау преследовал зверя, как утверждали его соплеменники, но люди гола посчитали добычу своей. За этим последовало сражение, в котором был убит человек гола и ранены несколько ибау. Гола обратились в бегство, ибау вернулись с триумфом. Но вскоре оскорбленный вождь гола собрал отряд и вторгся в земли ибау, разрушив несколько деревень и забрав пленных, которых он быстро продал в рабство. Окрыленный успехом, он решил напасть на своих врагов квапа, надеясь взять в рабство все племя. После нескольких яростных сражений он допустил тактический просчет, в результате его воины попали в ловушку, а сам вождь пустился в бегство, потеряв семьсот из своих лучших воинов. Как только пленников связали, вождь ибау отправил гонца вниз по реке к побережью, объявив о желании торговать с «морскими странами». Он нашел желающих, когда работорговое судно «Чарльстон» прибыло на побережье. Капитан Джеймс Конноли послал Джозефа Хоукинса с проводником-африканцем через густой лес, чтобы купить сто воинов гола и доставить их на побережье [104].

Тем временем «самые великие воины» гола лежали обнаженными в месте заключения, «связанные без разбора веревками за руки и за ноги». Когда Хоукинс добрался в это место, вождь ибау предложил ему выбрать тех, кого он захочет. Отряд воинов ибау повел купленных пленников к морю. Невольников вели парами, на расстоянии четырех футов друг от друга, связав каждого веревками вокруг шеи и за локти, сведенные за спину. Когда их повели, пленники гола впали в «угрюмую меланхолию». Они остановились, обернулись, и «из их глаз потекли слезы» [105].

После монотонного шестидневного пути караван добрался до реки, чтобы совершить важный переход с суши на море, от своей африканской независимости к европейской собственности, от одной тирании к другой. Чтобы добраться на корабль «Чарльстон», где их ждали матросы с железными наручниками и кандалами, с корабля была послана шлюпка и две лодки с гребцами, которые должны были перевезти невольников. Надежд на спасение, казалось бы, не было. Пленники начали вопить. «Замена веревки на кандалы, — писал Хоукинс, — разрывала их надежды и сердца».

Когда гола перевозили на борт на лодках, двое из них выскочили за борт. Однако обоих схватили матросы, плывущие в маленькой лодке. Одного они схватили и вытащили из воды в лодку, другого ударили веслом по голове. Оставшиеся на борту четверо невольников и те, кого уже перевезли на корабль «подняли крик». Стоявшие на палубе попытались сбросить двоих матросов за борт, но шум привел в готовность остальную часть команды, которая выскочила на палубу с оружием и ножами. Тем временем пятеро рабов сумели освободиться от пут и изо всех сил пытались помочь развязаться другим. Те, кого уже поместили вниз, пытались схватить матросов за ноги через решетку, «крича всякий раз, когда те, кто оставался наверху, пытались ударить кого-либо из нас». В конечном счете, победа досталась матросам, правда, с большим кровопролитием с обеих сторон. Один из невольников был убит и девять были ранены. Остальных заковали в двойные кандалы. Пятеро моряков и Хоукинс (который потерял в схватке мизинец) были ранены, но ни один из них не смертельно. Рабов скоро переправили со шлюпок на «Чарльстон», где они присоединились к четыремстам другим, направляющимся в Южную Каролину. Если бы воины гола знали, что случай на охоте уведет их от дома на расстояние в пять тысяч миль в Южную Каролину! Теперь им приходится вести другую войну [106].

Для невольников гола, как для миллионов других, порабощение началось в самой Африке с того момента, как их оторвали от семьи, дома и своей земли. Большинство людей, которые оказались на работорговых судах, были захвачены силой, против их воли, обычно во время разных видов «войн» или в виде наказания за преступления. Длинный путь состоял из двух этапов, как в случае гола: первый этап проходил в самой Африке — на суше, когда приходилось добираться до побережья и работоргового судна пешком или по рекам (на шлюпках или, чаще, в каноэ). Работорговцы назвали эту дорогу «путем» — надежным маршрутом для передвижения рабочей силы из Африки в мировую экономику.

Второй этап начинался на самом работорговом судне, в океане — на переходе из Африки в порты Америки. Эти этапы объединяли конфискацию на одной стороне Атлантики и эксплуатацию на другой. Дороги и события были разными в различных областях Африки, в зависимости от видов обществ, из которых прибывали как рабы, так и работорговцы. От того, кто поработил невольников, откуда их доставили, как они оказались на работорговом корабле, как их удержали в повиновении, формировалось их отношение к рабству. Почти для всех пленников, за исключением тех, кто становился матросом, переход из Африки будет окончательным. Как только невольник попадал на судно, для него обратной дороги не было [107].

Работорговля в Африке

В 1700 г. население Западной и Западной Центральной Африки составляло около 25 млн человек, которые жили в сложной иерархии племен и зависимых сообществ по всему побережью на четыре тысячи миль — от Сенегамбии до Анголы. Мелкие племена не знали государственности, более крупные уже имели классовые различия, самые многочисленные находились в начале формирования классового общества, вожди которых управляли обширной территорией, вели прибыльную торговлю и имели армии. Последний тип часто доминировал над другими, вынуждая соседей платить дань и подчиняться в торговых и военных вопросах, при сохранении местной автономии и контроля за землями и рабочей силой [108].

Рабство было древним и широко распространенным институтом, обычно пополняемым за счет военнопленных и преступников. Работорговля велась в течение многих столетий. С VII до XIX в. более 9 млн душ было отправлено на север Сахары в результате торговых сделок арабских купцов и их исламских союзников в Северной Африке. Эти рабы продавались на крупных коммерческих рынках. Когда туда прибыли европейские работорговцы, они просто влились в уже существующий кругооборот обмена и ничего в нем не изменили [109].

Все же, как писал историк Уолтер Родни, рабство и классовые различия в первую очередь возникали в тех областях Западной Африки, где атлантическая торговля была наиболее интенсивной. Частично причиной становилось стремление капитанов работорговых судов иметь дело с правящими группировками и сильными вождями — людьми, которые могли командовать трудовыми ресурсами и поставлять «товар». Это происходило из-за того, что богатство и силовые элементы (особенно оружие) накапливались этими же людьми в результате этой же торговли. Небольшие племена, которые еще не знали неравенства, могли заниматься и занимались работорговлей, но только для того, чтобы иметь возможность покупать сельскохозяйственные продукты. Крупные племена покупали оружие и порох, превращаясь в сильные централизованные военизированные государства (Асанте, Дагомея, Ойо, нигерийские города-государства — например Конго). Они использовали огнестрельное оружие, чтобы подчинить своих соседей, которые становились источником караванов невольников, продаваемых ради следующей порции мушкетов. В областях, где работорговля была сильно распространена, вокруг продажи людей вырастали целые группы, которые занимались поимкой и транспортировкой рабов. Торговцы превратились в сильную прослойку, управляя таможней, налогами, ценами и потоком пленников. Число рабов и значение рабства как социального института в африканских обществах распространялось вместе с ростом атлантической торговли рабами [110].

К XVIII столетию Португалия, Швеция, Дания, Нидерланды, Франция и Англия — все имели свои сферы влияния и предпочтительные морские торговые порты, но в интересах африканских торговцев обычно было не давать монополию только одной европейской стране, даже при том, что они время от времени имели дела с разными странами одновременно. Торговля на африканском побережье оставалась поэтому относительно открытой и конкурентоспособной, как отмечали британские торговцы, когда они узнали, что после Американской революции африканские торговцы в Аномабу объявили о своем праве продолжать торговать с получившими независимость американцами. Торговля имела свои приливы и отливы — она возрастала после крупных внутренних войн и ослабевала после того, как источники поставки рабов были исчерпаны в результате интенсивной торговли [111].

Работорговля варьировалась в зависимости от районов и торговых партнеров, и она имела две основные формы. Первая — это «торговля в факториях», когда капитаны работорговых кораблей покупали невольников у других европейцев, проживавших в таких районах, как Кейп-Кост на Золотом берегу (теперь Гана); вторая — «торговля на лодках», которая проходила во многих областях, где не было никаких фортов и факторий, и дела зачастую велись на главной палубе невольничьего корабля, после чего каноэ, баркасы и шлюпки переправляли грузы и товары на берег и обратно. Эту торговлю иногда называли «черной торговлей», так как она велась в значительной степени африканскими торговцами, часть из которых была представителями больших торговых государств, другие — небольших групп торговцев. Иногда два типа торговли существовали вместе.

Сенегамбия

Человек, которого привез на борт торговец из народа малинке, был высокого роста — пять футов и десять дюймов, худощавый, лет около тридцати, его голова и борода были выбриты как у военнопленного. Капитан Стивен Пайк, командовавший судном «Арабелла», купил его, очевидно не посмотрев на руки: если они были грубыми — значит, этот человек привык трудиться. Но у этого человека руки были иными. Имя человека было Хиуб бен Салумена бен Хибрахема, что означало Иов, сын Соломона, сына Абрама [112]. Он был «магометанин», или мусульманин, и, кроме того, был сыном самого высокого священника, или имама, города Бунда около реки Сенегал, в королевстве Фута Джаллон. Он был схвачен, когда пытался продать «двух негров», без сомнения «язычников», чтобы купить бумагу для себя и своих грамотных единоверцев. После того как его пленили, а потом продали, ему удалось разъяснить свое высокое положение капитану Пайку. Капитан решил предложить его отцу выкупить сына, но семья жила далеко и судно скоро уплыло. В Мэриленде Иов привлек внимание одного поверенного, который был впечатлен его знаниями (тот помнил Коран с пятнадцатилетнего возраста) и его высоким социальным статусом: «Мы чувствовали, что он не обычный невольник». Его послали в Англию, где несколько джентльменов объявили сбор денег по подписке и выкупили его на свободу. Он стал знаменитым — его принимали король, королева, герцог Монтегю и многие другие. Через три года после того, как он попал на «Арабеллу», Королевская африканская компания репатриировала столь высокое лицо в Форт-Джеймс в Гамбии, где Иов немедленно купил себе рабыню и двух лошадей. Когда он возвратился к своей семье, его приветствовали «восторгом» и «наводнением из слез». Он узнал, что его отец умер и одна из его жен завязала дружбу с другим человеком, но все пятеро его детей были живы и здоровы. Королевская африканская компания надеялась, что он будет защищать их интересы, когда вернется к себе домой. Он не разочаровал их [113].

Как часть Западной Африки, самой близкой к Европе, Сенегамбия откуда был родом Иов бен Соломон, был территорией, где атлантическая работорговля имела самую длинную историю. Простираясь от реки Сенегал на юго-запад вокруг Зеленого мыса, назад на юго-восток к реке Гамбия и еще дальше на юг к реке Казаманс, страна тянулась на протяжении трехсот миль, имея на своей территории три главных водных системы, которые связывали внутренние земли с побережьем. Вдоль берега моря проживало четыре главных группы племени волофов, включая джолофов (родное племя Соломона), которые контролировали торговлю между побережьем и внутренними землями. Большинство вождей этих племен было мусульманами, но многие простые жители по крайней мере до конца XVIII в. оставались язычниками. Дальше, во внутренних землях, жило говорившее на языке манде племя малинке, также мусульмане; кроме них в центре Сенегальского бассейна жил народ фульбе (мусульмане-скотоводы) и в верхней части реки жили серраколы. В глубине обитали бамбара, которые в конце XVII в. были объединены вождем Кадианом из династии Кулубали и превращены в общество воинов-земледельцев. В южно-центральной части жили серверы и, еще дальше на юг, различные группы малинке. Между ними были вкраплены, особенно вдоль побережья, небольшие племена, такие как народ баланте и, недалеко от берега, «островные биджаго» [114].

Ислам начал распространяться в Сенегамбии с IX в. и к XVIII столетию завоевал, хотя это еще не доказано, практически всю его территорию. С ростом военной знати племени малинке, которые уже хорошо освоили верховую езду, многие люди из небольших племен были захвачены в плен и проданы в рабство. Мужчины племени биджаго, как было известно, совершали самоубийство, если их брали в плен. Джихад против неверных (и просто номинально принявших ислам вождей) шел с 1720-х по 1740-е, вспыхнув снова в 1780–1790-е гг. В это время в результате джихада в Фута Джаллоне экспорт рабов увеличился, хотя процесс закабаления не был равномерным и различался в зависимости от времени и места. Скотоводы племени фула, например, восстали против правителей сусу в 1720-е гг. и сумели получить контроль над некоторыми землями. Сопротивление порабощению было жестоким и продолжалось на работорговых судах.

Простолюдины постепенно обращались в ислам, не в последнюю очередь, чтобы спасти себя от рабства, особенно в областях бассейна реки Гамбия. Между тем ислам продолжал быстро распространяться, так как активные торговцы из народа дьюла²⁷ основывали новые поселения и обращали людей в новую веру. Невольников забирали из трех регионов: с побережья, из верховий рек Сенегал и Гамбия и района вокруг среднего и верхнего Нигера. Эти люди были главным образом земледельцами и пастухами и говорили на близких языках Западной атлантической группы. В Сенегамбии больше, чем где-нибудь в Гвинее, исламские / сахарские и европейские / атлантические силы встретились, столкнулись и начали взаимодействовать, в конечном счете преобразовав эту территорию. В течение XVIII в. приблизительно 400 тыс. невольников из этих земель были проданы на работорговые суда и отправлены в Новый Свет, приблизительно половину из них перевезли британские и американские суда. Иов бен Соломон — только один из двух людей, о которых известно, что они смогли вернуться домой после того, как прошли по Среднему пути [115].

Сьерра-Леоне и Наветренный берег

В течение 1750-х гг. Генри Такер был одним из «больших людей» на побережье Сьерра-Леоне — он имел деньги, власть, высокий статус и крепкое физическое здоровье. «Это полный мужчина, который поступает справедливо», — сказал мелкий белый торговец Николас Оуэн о своем хозяине. Такер был частью старинного торгового клана, ведущего начало с Питера Такера, который был агентом Королевской компании на острове Йорк в 1680-х гг., и его африканской жены. Имея корни двух культур, торговец-мулат Генри отправился в Испанию, Португалию и Англию. Он жил «в английском стиле», обставив свой дом посудой и серебром. Его платяной шкаф был набит вещами. Он приобрел благосостояние, занимаясь работорговлей, и выстроил вокруг своего дома целый город, в котором жил с шестью или семью женами, большим количеством детей, а также рабами и слугами (grumettoes). Многие были его должниками, и он мог продать любого в рабство за долги. Поэтому его боялись все, «кто имел несчастье оказаться в его власти». Оуэн добавил, что Такер «имеет репутацию справедливого торговца среди европейцев, но не среди афроамериканцев». Капитан Джон Ньютон считал его единственным честным торговцем на побережье. Такер привозил бесчисленное количество рабов на суда, где капитаны устраивали ему щедрый прием. В середине 1750-х гг. его богатство поставило его «выше королей» этого региона [116].

Регион Такера, Сьерра-Леоне и Наветренный берег, иногда называли побережьем Верхней Гвинеи, хотя отдельные районы именовали Берегом Слоновой Кости, Перечным (или Перцовым) берегом и побережьем Малагетты. Эта область простиралась от реки Казаманс, вдоль зоны дождевых лесов и нескольких хороших гаваней, до порта Ассини на краю Золотого берега. На современной карте этот район охватывает Гвинею-Бисау, Гвинею, Сьерра-Леоне, Либерию и Кот-д’Ивуар. В XVIII в. здешняя торговля отличалась от других районов побережья Гвинеи — тут продавались рабы, кокосовые орехи, воск, золото, перец и высококачественная слоновая кость. Капитаны невольничьих судов провели здесь много времени, скупая рис в качестве основной провизии для длительного атлантического путешествия по Среднему пути.

География народонаселения этого региона была одной из самых сложных в Западной Африке, так как здесь существовали несколько крупных стран и мозаика из мини-государств и племенных союзов, частично принявших мусульманство. Большинство людей жили в небольших, похожих друг на друга поселениях и занимались земледелием, рыбалкой и охотой. В некоторых местах власть принадлежала женщинам, они даже создавали тайные общества, такие как Санде и Бунду²⁸. Политическая децентрализация позволила таким торговцам, как Генри Такер, утвердиться вдоль побережья, организовать производство и обмен товарами во внутренних регионах, накапливая богатство и власть.

Часть небольших племен, таких как бага, буллом и кру, жили вдоль побережья, в то время как в глубине страны проживали многочисленные сусу, тене и менде, так же как народы-мусульмане фульбе и джаллонке. Самыми мелкими были племена гола и кисеи (оба племени культурно близки народу менде) и десятки других, таких как ибау и лимба. Во время завоевательных походов народа мани в конце XVI — начале XVII в. говорящие на языке манде вожди поработили мелкие племена, но были потом сами захвачены племенами сусу и фульбе. Распространение ислама шло из Сенегамбии в Сьерра-Леоне и на Наветренный берег, когда исламская теократия Фута Джаллон совершала набеги на тех, кто практиковал местные религии, и продавала их исламским торговцам на Севере или торговцам на побережье на Юге. В XVIII в. приблизительно 460 000 человек были пленены и вывезены с этой территории, что составляет около 6,5 % от общего количества, вывезенного в это время. Больше 80 % из них совершили трансатлантический рейс на британских и американских невольничьих кораблях [117].

Золотой берег

Джон Кейбс ворвался в форт Коменда, «проклиная» африканских торговцев из внутренних земель Золотого берега. «Они дураки», — ревел он. Они хотели получить слишком большую плату за рабов. Как они смеют просить шесть унций золота, а не общепринятые четыре? Кейбс заключил выгодную сделку в 1714 г., такую же, как все предыдущие с 1683 г., где он выступил посредником между африканским государством Эгафо²⁹ и европейскими работорговцами. Англичане, голландцы и французы то добивались его расположения, то проклинали. Без Кейбса «ничто нельзя сделать», говорил английский торговец; он — предатель и «настоящий трус», рычал голландец; дадим «высокие награды», заискивал перед ним француз. Кейбс работал главным образом с англичанами, много лет в качестве чиновника Королевской африканской компании, но не в качестве ее слуги, как сказали бы в те времена. Он был проницательным дельцом, работавшим на себя самого. Он уволил трех агентов компании, потому что они не смогли работать с ним. «Если мы потеряем его, то погубим наши интересы», — написал один чиновник в отчете компании в Кейп-Кост. Действительно, именно Кейбс мобилизовал рабочую силу, которая выстроила форт Коменда, где рабы добывали камень и вырубали лес для огромного здания империи. Голландцы, строившие поблизости форт Реденбург, выступали против строительства крепости, тогда Кейбс снарядил несколько военных экспедиций против голландцев, чтобы «заручиться» их согласием. Впоследствии он выстроил крупный город вокруг этого форта. Но важнее всего — то, что он торговал рабами. Через ворота форта Коменда прошли тысячи пленников на суда работорговцев. К тому времени, когда он умер в 1722 г., Кейбс стал верховным владыкой, королем торговли, имевшим собственный «табурет», знаком политической власти среди аканов³⁰ [118].

Люди Золотого берега давно торговали с европейцами (как видно из названия этого побережья) драгоценным металлом. Жадность, порожденная золотом, толкала европейцев на строительство крепостей, одна из которых, Эль Мина, была возведена португальцами в 1482 г., чтобы защитить их золотой запас от нидерландских, французских и английских конкурентов. В итоге сюда отправились другие европейцы, которым помогали такие люди, как Кейбс, чтобы построить здесь собственные форты. Благодаря этому здесь появилось много укреплений, растянувшихся на пятьсот миль побережья, от порта Ассини на западе до реки Вольта на востоке, восточной части современного Кот-д’Ивуара и практически всей Ганы.

Англичане распоряжались фортами и торговлей в Дикскове, Секонди, Коменде, Аномабу, Аккре и Тантуме; местом их торговых операций был Кейп-Кост. Эти торговые заставы поставляли «черное золото» — невольников в трюмы и нижние палубы судов. Строительство фортов дало начало мини-государствам, во главе которых стояли abirempon — «большие люди», такие как Кейбс и Джон Конни. Многие люди, жившие в районе Золотого берега в 1700 г., принадлежали широкой культурной группе аканов (другие были гуан, этси и га). Аканы затем разделились на враждующие государства — Денкьяра, Акваму и Акием, которые были созданы на побережье с помощью европейского огнестрельного оружия. Новую элиту назвали awurafam — «владельцы огневой силы». Политическая власть выросла из стволов ружей.

Самым могущественным племенем этого региона был народ ашанти, развитие которого с 1680 г. привело к появлению одного из самых сильных централизованных государств Западной Африки³¹. Осей Туту³² создал региональный союз «больших людей», постепенно вовлекая различные племена под свою централизованную власть как asantehene, или «глава», чье могущество символизировал золотой трон, sika dwa. Новая знать ашанти подняла прибрежные мини-государства к 1717 г. (добавив Аккру и Аданме в 1742 г.) и продолжила экспансию на север, где завоевала небольшие племена, отправляя рабов на север с торговцами народа хауса и на юг — на побережье к ожидающим невольничьим судам. Ашанти постоянно находились в состоянии войны, что видно из их названия, которое происходит от слова osa nit, что значит «из-за войны». «Настоящие» ашанти, как считалось, никогда не будут проданы в рабство. Сильная армия ашанти состояла в 1780 г. из 80 000 человек, и половина из них были вооружены мушкетами. Их работорговля в течение всего XVIII в. была не причиной, но следствием военных действий и развития государственности. Вскоре продажа рабов стала выгоднее золота, и ашанти, несмотря на свою независимость, стали надежными игроками и ценными партнерами европейцев в работорговле [119].

Другим крупным игроком стал прибрежный народ фанти, чья федерация из девятнадцати независимых племен стала ответом на экспансию ашанти. Фанти время от времени подписывали соглашения с британцами, но продолжали торговать рабами с кораблями под разными флагами. Они разными способами служили работорговле, продавая людей из глубинки или сдавая их внаем, чтобы те за деньги работали на работорговцев. Объединившись на основе матриархальных кланов, фанти использовали свое военное мастерство, чтобы защитить местную автономию, находящуюся в пределах высокоорганизованной торговой орбиты. Они действовали как посредники, соединяя ашанти из внутренних районов с английскими работорговыми кораблями на побережье. Они оставались независимыми, пока их не завоевали ашанти в 1807 г. — в год отмены рабства. В течение XVIII в. Золотой берег произвел более миллиона рабов, что составило около 15 % от общего количества невольников, отправленных из Западной Африки в целом. Примерно две трети из них были переправлены на британских и американских судах [120].

Бенинский залив

Рыбацкая деревня в устье реки Формозы обычно занималась повседневными делами, но в этот день 1763 г. здесь стояла устрашающая тишина. Три человека в маленьком каноэ приплыли издалека и не подозревали об опасности, которая их поджидала. Возможно, они спрашивали себя, что это за большая бригантина, которая стояла на якоре в Бенинском заливе в окружении десяти военными каноэ. Судно «Брайтон» приплыло издалека. Оно принадлежало мистерам Джону Уэлчу (или Уэлшу) и Эдварду Парру, торговцам из Ливерпуля, капитаном корабля был Уильям Бэгшоу. Военные каноэ, которые были такими крупными, что на некоторых можно было разместить по шесть-восемь небольших пушек, прибыли из верховий реки и принадлежали человеку по имени капитан Лемма Лемма. Это был «своего рода пиратский адмирал», который торговал рабами. Все, кто жил вниз по реке, считали капитана Лемма Лемма «грабителем или похитителем людей»; все «испытывали страх, как только где-то появлялись его каноэ». Он был важным поставщиком рабов для европейских работорговцев, и поэтому капитан Бэгшоу развлекал его в течение десяти дней угощениями, напитками, гостеприимством и dashee — подарками, чтобы поощрить новые поставки рабов.

С основной палубы корабля Лемма Лемма наблюдал за приплывшими и приказал схватить их. Его люди ловко прыгнули в воду и, забрав всех троих — старика, молодого человека и девушку, — притащили их на борт судна, предлагая для продажи капитану Бэгшоу, который купил двух молодых, но отказался взять старого. Лемма Лемма отослал старика назад на одном из своих каноэ и приказал «положить его голову на одну из перекладин на лодке и отрубить ее», после чего голову и тело выбросили за борт. Капитан Бэгшоу увез остальных в Раппаханок в Вирджинии [121].

Бенинский залив, лежащий между реками Вольта и Бенин (сегодняшние Того, Бенин и Юго-Западная Нигерия), имел бурную историю работорговли в XVIII в. В течение предыдущего столетия Бенин был одним из первых королевств, которые получили от европейцев большое количество огнестрельного оружия. Однако в отличие от ашанти, у народов Бенина не было организованной власти, и они скоро пришли в упадок. Некогда процветающие области вдоль побережья были опустошены, их земли оказались заброшенными. Бенин станет основой для связей между различными племенными сообществами с невольничьими кораблями, такими как судно капитана Лемма Лемма.

Главными племенами в этой области было племя эве на западе, оно состояло более чем из ста мелких независимых деревенских общин; племя фон в центральной области и более сильные и многочисленные племена, говорящие на языке йоруба, к востоку, где ими командовала крупная империя Ойо. В начале XVIII в. основными работорговыми портами были Уида и Джейкин, порт Аллад. Эти государства оставались независимыми до 1720–1830-х, когда их завоевал народ фон и включил в Дагомею. Теперь, когда король Дагомеи Агаджа устранил посредников, он и его наследники построили сильное централизованное и относительно эффективное государство. Он организовывал систематические набеги и устраивал судебные процессы, чтобы обеспечить поставку рабов на работорговые суда, хотя внутренние районы вскоре уже истощились и не могли поставлять такое количество рабов. Дагомея имела постоянную армию с легендарным женским отрядом, но дагомейцы тем не менее в 1730-х (и регулярно после 1747 г.) начали платить дань более сильному соседнему государству Ойо, военная сила которого держалась на лошадях, коннице и контроле саванны. Длительное время связанные с путями на север и на юг (по которым проходила работорговля Сахары), племена языковой семьи йоруба к 1770-м гг. получили контроль над портами Порто-Ново, Бадагри и к XVIII в. — Лагосом. Однако в 1790-х гг. работорговые поставки стали сокращаться в связи с началом упадка культуры этого народа. В целом Бенинский залив экспортировал почти 1,4 млн рабов в XVIII в., что составляло одну пятую часть от всей торговли, из них приблизительно 15 % были отправлены на британских и американских работорговых судах, которые все чаще заходили в отдаленные восточные порты [122].

Залив Биафра

Антера Дьюк был ведущим торговцем народа эфик в Старом Калабаре в заливе Биафра в конце XVIII в. Он жил в Дьюктауне, приблизительно в двадцати милях от устья реки Калабар. Он разбогател и стал членом местного сообщества Экпе (Леопардов), которое играло огромную роль в работорговле и активно занималось городскими делами. Он участвовал в так называемых «играх» — с музыкой, пением и танцами. Он устраивал похороны для знатных людей с ритуальным жертвоприношением рабов, которым отрубали голову, чтобы они сопровождали своих хозяев в мир духов. Он разрешал крупные и мелкие споры. Он даже устроил «большую церемонию» похорон капитана работоргового судна Эдварда Эспинала. Он развлекал бесконечную череду капитанов у себя дома, иногда по пять или шесть человек за один раз, выпивая mimbo (пальмовое вино) и пируя до рассвета. Капитаны, в свою очередь, присылали плотников и столяров, чтобы помочь ему в строительстве его большого дома [123].

Антера Дьюк прислушался к пальбе из орудий, что означало, что работорговое судно поднялось вверх по реке, чтобы начать торговлю. Одним «прекрасным утром», как он отметил в своем дневнике, «на реке стояло девять кораблей». Он и другие торговцы Экпе «одевались как белые» и отправлялись на борт кораблей, чтобы пить чай и вести там дела — оформить таможенные бумаги, договориться о кредите или «доверии», купить оружие и порох, продать ямс и продукты для плавания по Среднему пути. Он продавал рабов и иногда сам их отлавливал: «Мы с Томом и Джоном Аква присоединились к охотникам за людьми». В другом случае он уладил старый счет с торговцем, схватив его и двух его рабов и лично переправив их на работорговый корабль, как он с гордостью отметил в своем дневнике. Иногда он покупал рабов у торговцев из отдаленных областей. В течение трех лет он вел дневник (с 1785 по 1788 г.), в котором написал об отправке двадцати судов, которым он помог получить «рабов». Эти корабли были из Ливерпуля. Они вывезли почти 7000 мужчин, женщин и детей на плантации Нового Света. Двадцать седьмого июня 1785 г. он сделал обычную запись: «Капитан Татум отправился в путь с 395 рабами» [124].

Залив Биафра простирался вдоль береговой линии мангровых болот от реки Бенин до и через дельту реки Нигер до Кросс-ривер на западе. Благодаря таким торговцам, как Антера Дьюк, эти места стали главным и важным источником невольников для британских и американских торговцев конца XVIII в. На этой территории, где сегодня находится восток Нигерии и запад Камеруна, не было никаких крупных государств. Работорговля была организована тремя крупными, часто враждующими городами-государствами, которые сами состояли из «домов-каноэ»: Новый Калабар (по-другому называемый Elem Kalahari), Бонни и собственный город Дьюка Старый Калабар. Первые два были своего рода «монархиями», последнее больше напоминало республику, где ее основатели, народ эфик, с помощью сообщества Экпе активно пытались вовлечь чужеземцев и рабов в систему домашнего и наемного труда. («Отцы», такие как Дьюк, объединяли «сыновей и дочерей».) Вожди домов-каноэ становились богаче и сильнее, ведя дела с европейскими торговцами. Из-за этого они, возможно, были в большей степени затронуты европейским влиянием, особенно в одежде и культуре, чем народы в любой другой области Западной Африки. Такие торговцы, как Дьюк, поднимались на работорговые суда, одетые в шляпы, жилеты и брюки, они говорили по-английски, проклинали шторм, а вечером возвращались в свои дома, выстроенные в европейском стиле [125].

Главные культурные группы залива Биафра были народ ибибио, который доминировал в районе порта Андони, и более многочисленный и децентрализованный народ игбо, которые был представлен в разных районах и поставлял большую часть невольников. Другие большие группы — игала (на севере), иджо (вдоль побережья на западе) и огони (вокруг дельты Кросс-ривер). Основной формой общественной организации народов в этой области была автономная деревня. Там уже появилось классовое неравенство, но местная знать была обычно «первой среди равных». Рабство было известно, но оно было умеренным и немногочисленным. Большинство людей были земледельцами. Одно из лучших описаний образа жизни игбо можно суммировать одной фразой: «деревенская демократия».

Земли вдоль побережья залива Биафра были плотно населены на сотни миль в глубь страны. Население игбо особенно интенсивно увеличивалось в XVII в., частично благодаря росту производства ямса. Народы, живущие на побережье, обычно занимались рыболовством. Реки уходили глубоко в глубь этих земель, поэтому каноэ превратились в основной вид передвижения, коммуникации и перевозки невольников. Территории вокруг рек Нигер и Кросс-ривер стали основным районом поставок пленников, хотя некоторых везли с запада — с высокогорий Камеруна. Большинство невольников были захвачены во время мелких набегов, поскольку крупных войн здесь обычно не вели. К середине XVIII в. большая часть поставок рабов приходилась на относительно новую культурную группу — аро. Они использовали свой доступ к европейскому огнестрельному оружию, чтобы построить торговую сеть, которая связала дома-каноэ с внутренними районами. В ходе XVIII в., особенно после 1730-х гг., торговцы залива Биафра вывезли больше миллиона человек, главным образом игбо, около 86 % из них — на британских и американских судах. Основная часть была привезена в Вирджинию между 1730 и 1770 гг., остальные — в Британскую Вест-Индию [126].

Западная и Центральная Африка

В соответствии со своей собственной историей бобанги изначально были рыбаками, которые отделились от других племен на реке Убанги в области Конго Западной Центральной Африки. Со временем они добились успехов и начали заниматься ремеслами и сельским хозяйством (разведением бананов и особенно маниоки), а потом местной и затем более широкой водной торговлей. До XVIII в. они все еще оставались рыбаками, но уже начали заниматься торговлей рабами. Они отправляли пленников на юго-запад на каноэ в Малебо-Пул, главную базу работорговли на побережье, где корабли стояли на якоре, как голодные звери с пустым брюхом. Бобанги различали два типа рабов, которых они продавали: первая — montamba, это люди, проданные в рабство своей семьей или племенем, обычно в качестве наказания за преступления или из-за голода и нищеты. Вторая группа, которая в XVIII в. стала возрастать, — montange, люди, ставшие рабами по трем причинам: попавшие в плен во время военных действий, захваченные во время набега и похищенные. Поскольку цены на рабов росли, торговцы бобанги собирали все больше пленников и доставляли на побережье по суше несколькими маршрутами — через города Лоанго, Бома и Амбриш. Эти торговцы-посредники заняли в обществе высокое социальное положение, поставляя XVIII в. из Лоанго рабов. Их язык стал языком всей торговли на реке Убанга и ее многочисленных притоков [127].

Западная Центральная Африка состояла из двух обширных регионов на побережье, поставлявших рабов, — Конго и Анголы. Внутри этих территорий проживали сотни разных племен. Эти земли стали основным регионом в торговле XVIII в., к 1790-м гг. превратившись в основных и единственных поставщиков рабов. Невольничьи суда все чаще курсировали вдоль всей береговой линии на тысячу двести миль от острова Фернандо-По на юг до Бенгела и Кейп-Негро. На современной карте эта территория начинается в Камеруне и простирается на юг, включая территории Экваториальной Гвинеи, Габона, Республики Конго и большую часть Анголы. Западная Центральная Африка исторически была местом португальской колонизации и их влияния как на побережье, так в глубине страны. В XVII в. это влияние заключалось в массовом обращении в христианство королевства Конго, одного из главных государств в работорговле. Британские и американские торговцы проникли сюда в середине XVIII столетия.

Главным источником рабства в этом регионе стало расширение королевства Лунда внутри Анголы. Большинство рабов были захвачены во время завоевательных походов, в результате сражений и различных вылазок. Основная часть рабов попадала в Лунда как дань, которую королевству платили подчиненные племена и государства. Государство Лунда установило весьма эффективную административную систему, используя мелкие государства, такие как Касандже и Матамба, чтобы облегчить доставку невольников на побережье и оттуда на работорговые суда. Другим активным участником в торговле людьми в Западной Центральной Африке (кроме племени бобанги) были торговцы племени вили, которые в XVII в. связали северные внутренние области с побережьем Конго. Южные государства, такие как Хамбе и Овим-бунду, также служили посредниками в обширной и весьма прибыльной торговле.

Западная Центральная Африка была территорией крайне широкого культурного и языкового разнообразия, хотя все эти народы по происхождению относятся к народам банту (лежащим в основе всей диаспоры). Политическое устройство этого региона также крайне многообразно, начиная от небольших автономных деревень до огромных королевств, среди которых самые крупные — Конго, Лоанго и Тио, и португальских колониальных государств в Луанде. Образ жизни простых жителей, по большей части подневольных, варьировался в зависимости от географических зон. Образ жизни тех, кто жил на побережье — у рек и болот, связан с водой, их средства передвижения связаны с водными путями, а основное занятие — ловля рыбы. Те, кто жил в лесах и саванне, совмещали занятия сельским хозяйством, которым обычно занимались женщины, и охоту, которую вели мужчины. Большинство народов признавали матриархат. Из-за частых войн у многих мужчин имелся разнообразный военный опыт. С ростом проникновения работорговли у многих племен и народов появилось неравенство — появились tumu — «большие люди», которые сильно облегчали ведение торговли. Главными портами — с севера на юг — были Лоанго, Кабинда, Амбриш, Луанда и Бенгела. Последний порт был построен португальцами специально для работорговли. Между 1700 и 1807 гг. торговцы переправили миллион человек через Лоанго, после 1750 г. большинство через порты Молембо и Кабинда в устье реки Конго. Только в XVIII в. отсюда было вывезено более 2,7 млн рабов. Эта цифра составляет 38 % от общего количества невольников этого века, что превращало Западную Центральную Африку в одну из самых важных областей работорговли [128].

Социальный портрет невольников

Как свидетельствует история шести главных работорговых областей, большинство невольников, которые оказались на работорговых судах, попадали в рабство в результате крупных войн, когда одна или другая группа — народы фон или ашанти, например, расширяли зоны своего господства. Другим источником рабов, по свидетельству одного из исследователей, были «вечные войны» среди небольших народов. Подобно конфликту между гола и ибау, эти войны имели свою собственную геополитическую логику и причины и не всегда находились под влиянием работорговых интересов. Как отметил работорговец и историк Роберт Норрис, войны велись в Африке и до появления европейцев. Их вызывали те же причины, что и во всем мире: «амбиции, жадность, озлобление и др.». Но и защитники, и противники работорговли соглашались, что главным источником рабов была война [129].

Но в оценке этих войн они расходились. Большинство защитников работорговли соглашались, что «война» велась независимо от того, как ее называли африканские торговцы. Но они должны были признать, что этот термин обозначал разные вещи. «Грабеж… — это неназванная война!» — воскликнул ливерпульский торговец в 1784 г. Джон Мэтьюс, жестокий защитник человеческой торговли, отметил, что в Сьерра-Леоне каждую «мелкую ссору» называли войной. Судовой врач Джон Аткинс говорил, что война в Западной Африке была только другим названием для «грабежа беззащитных существ». Те, кто был настроен против торговли, шли еще дальше, настаивая, что «войны» были не чем иным, как «пиратскими экспедициями»; они даже утверждали, что этому есть свидетельства: британский моряк Айзек Паркер участвовал в таких грабительских набегах из Ньютауна в Старый Калабар в 1760-х гг. Аболиционисты утверждали, что «войной» назывались просто похищения. Кроме того, «войны» часто начинались с момента появления работоргового судна на побережье, после чего местные торговцы (с помощью оружия и капитана невольничьего судна) создавали военные отряды (обычно на каноэ). Они отправлялись в глубь страны для ведения войны и сбора рабов для их продажи капитану, который прежде всего и финансировал эти экспедиции. Другими словами, как объяснил один африканец команде корабля: «Если корабль не придет, масса, не будет никаких рабов». Война была эвфемизмом для организованного воровства людей [130].

Вторым источником рабства были судебные процессы, в результате которых африканские общества признавали людей виновными в преступлениях от случаев убийства до воровства, прелюбодеяния, колдовстве и долгах; их приговаривали к рабству и продавали африканским торговцам или непосредственно капитанам невольничьего судна. Это мало чем отличалось от транспортировки английских уголовников в американские колонии до 1776 г. от или их отправки в Ботанический залив в Австралии с 1786 г.³³ Многие африканцы и аболиционисты-европейцы чувствовали, что судебные процессы в Западной Африке были подстроены и что тысячи людей были ложно обвинены и признаны виновными, чтобы обеспечить торговлю живым товаром, насколько это было возможно. Офицер Королевской африканской компании Фрэнсис Мур отметил, что в 1730-х гг. для всех осужденных в области Гамбии «любой приговор означал рабство». Уолтер Родни заметил, что на побережье Верхней Гвинеи местная знать превращала закон «в слугу работорговли» [131].

Третьим главным источником рабства была покупка рабов на рынках и ярмарках в глубине континента, на расстоянии от побережья, часто связанного с круговоротом исламской работорговли. Продажа этих людей (большая часть из которых была свободна, но попала в неволю) особенно была распространена в Сенегамбии, на Золотом берегу и Бенинском заливе. К 1780-м гг. многие из рабов, проданных в Новом Калабаре, в Бонни и Старом Калабаре, были куплены в ста милях в глубь континента, а также в других портах, куда доставляли невольников из внутренних районов. Капитаны работорговых судов полагали, что эти люди стали рабами во время войны или в результате судебного приговора, но на самом деле их не интересовало и они не стремились узнать, откуда и как был получен их «груз». Это было не их дело, утверждали они один за другим на парламентских слушаниях между 1788 и 1791 гг. [132].

В XVII в. большинство невольников, судя по всему, попадали на побережье из районов, лежащих на расстоянии пятьдесят миль от побережья. Но в начале XVIII в., особенно после того, как в Европе был отменен контроль за работорговлей (и продажей рабов стали заниматься частные лица, а не официальные компании), торговля и районы, откуда забирались невольники, расширились — в некоторых случаях на несколько сотен миль вглубь. Большинство полагало, что от одной десятой до одной трети невольников попадали на корабли из прибрежных областей, остальные — из внутренних территорий. «Большая часть» рабов, писал Джон Аткинс, опираясь на свой опыт 1720-х гг., были «деревенскими жителями», чей разум, по его снисходительному мнению, становился тем тусклее, чем дальше от побережья они жили. «Негры побережья», с другой стороны, были сообразительные, даже более плутоватые, они чаще знали английский язык и были лучше осведомлены о работорговых судах и работорговле. Те, кто жил на побережье, вероятнее всего оказался в неволе в результате судебного приговора, в то время как рабы из внутренних районов чаще всего попадали в плен в результате «войны». К концу века все больше рабов прибывало из мест, расположенных на «очень большом расстоянии», им приходилось проводить в дороге «много лун» и быть проданными после долгого пути. Капитан корабля «Закат» был уверен, что пять мужчин, которых он купил в октябре 1793 г., проделали путь в тысячу миль [133].

Порабощение вызывало немедленное и спонтанное сопротивление, особенно когда людей угоняли или похищали. Пленники убегали, сопротивлялись, любым способом пытаясь скрыться от поработителей. Как только их хватали и собирали в караваны, основной формой сопротивления становился побег, который работорговцы попытались предотвратить с помощью вооруженной охраны и различных видов контроля. Только что плененных, особенно мужчин, связывали каждого лозой, веревками или цепями, затем за шею по двое или по четыре человека, и потом еще раз с другими такими же группами. Африканские похитители иногда привязывали к людям длинное тяжелое бревно, которое мешало передвижению, утомляло и не позволяло сбежать. Каждый член каравана был обязан выполнять определенные работы, например нести продовольствие и товары, иногда крупные бивни слонов. Одна умная группа налетчиков разработала и использовала хитрое приспособление, мешающее невольникам кричать, чтобы не привлекать внимание других племен, которые могли бы прийти на помощь пленным во время долгого пути. Другие формы сопротивления включали отказ от еды или, реже, восстание. Невольники даже сбегали в лес, образуя своего рода сообщества маронов³⁴. Все эти формы сопротивления были перенесены на работорговые суда и, после того как путешествие было закончено, — на плантации Нового Света [134].

Подавляющее большинство рабов были простыми людьми — земледельцами, хотя многие были скотоводами-кочевниками и охотниками-собирателями. Из более развитых обществ доставлялись ремесленники, домашние рабы и наемные рабочие. Две трети из них составляли главным образом молодые мужчины, многие из которых были опытными воинами. Примерно треть рабов приходилась на женщин, четверть — на детей, количество которых возросло к концу XVIII в. Африканская знать очень редко попадала в рабство. Знатных воинов обычно убивали после сражения, чтобы не дать им возможность организовать сопротивление новым хозяевам. Кроме того, работорговцы обычно выбирали «самых грубых и выносливых» и старались не брать «гладких негров» (как Иова бен Соломона), которым было тяжелее приспособиться к жизни на судне и к самому рабству. И в любом случае, предпочтение работорговца отдавалось молодежи, исключая взрослых и опытных, которые во многих африканских культурах занимали лидирующее положение [135].

В результате такого отбора порабощение и вывоз населения создали глубокий и устойчивый разрыв между африканцами-простолюдинами и африканской знатью. Представители последней имели огромные преимущества в культурной и политической жизни диаспоры. Многие из тех, кого незаконно признали виновными и приговорили к рабству, теряли уважение к своим правителям и органам власти, а отсутствие знати на судах и в диаспоре означало, что простые люди оказались перед необходимостью самостоятельно и творчески подойти к выбору поведения на корабле и в Новом Свете. На повестке дня стояло равенство, и, как отмечал Хью Крау, на его корабле среди пленников игбо он «видел, как они делили между собой последний кусок мяса практически на нити» [136].

Большой грабеж: Луи Аса-Аса

Как говорили французы, одним из главных источников рабства был «Большой грабеж» — внезапное организованное нападение на деревню, обычно посреди ночи. Нападающие поджигали дома и хватали испуганных жителей, спасавшихся от огня, затем в караванах гнали их на побережье и продавали там в рабство. Человек по имени Луи Аса-Аса испытал на себе «большой грабеж», когда он был мальчиком тринадцати лет. Он подробно описал свое ранение и дорогу на судно [137].

Аса-Аса жил с родителями и пятью братьями и сестрами «в стране, которая называлась Бикла, около большого города Эги», в глубине страны на «некотором расстоянии до моря». Он происходил из весьма почтенной семьи. Его отец, у которого были земля и лошадь, не был одним из «больших людей» деревни, но дядя принадлежал именно к этой прослойке, так как у него было много земли и рогатого скота, и он «мог заставить жителей работать на него». Его отец сам обрабатывал землю вместе со старшим сыном и выжигал древесный уголь, но Аса-Аса был «слишком маленьким», чтобы заниматься такой работой. Самым прочным воспоминанием о его африканской семье и жизни до рабства было то, что «мы были все очень счастливы» [138].

Скоро счастье сгорело в огне, когда «несколько тысяч» воинов адинье напали на Эги. Однажды утром перед рассветом они подожгли хижины, поднялась паника, кого-то убили, кого-то захватили в плен. Пока весь караван не был собран для отправки на побережье, пленникам связали ноги, после чего «их отпустили, однако если бы они попробовали убежать, в них бы начали стрелять» — из европейских ружей. Адинье были опытными, даже профессиональными мародерами: «они сжигали все деревни, которые встречали». Они забирали всех: «братьев и сестер, мужей и жен; не заботясь ни о чем». Они сразу же схватили дюжину из тех, кого Аса-Аса считал своими «друзьями и родственниками». Всех забрали и продали в рабство европейцам, некоторых — в обмен на «ткани или порох», других — за «соль или оружие». Иногда «они получали четыре или пять ружей за одного человека». Аса-Аса знал, что это были «английские ружья» [139].

Аса-Аса и его семья видели, как горел их дом, но они убежали из деревни, держась вместе, и два дня жили в лесу. Когда адинье ушли, они возвратились домой «и нашли каждую вещь сожженной». Жители деревни обнаружили «несколько наших соседей, которые были ранены; другие были застрелены». Аса-Аса сам «видел тела четырех или пяти маленьких детей, которые были убиты ударом по голове. Они забрали отцов и матерей, но дети были слишком маленькими, чтобы их можно было продать в рабство, поэтому их просто убили. Они убили многих, но я видел только этих. Они лежали на дороге как мертвые собаки».

Семья построила «небольшой навес» для убежища и медленно начинала «вновь обустраиваться», но неделю спустя адинье вернулись, разрушив навесы и все постройки, которые они пропустили в первый раз. Аса-Аса и его семья вместе с дядей снова убежали в лес, но на следующий день воины отправились на их поиски, вынуждая беглецов углубляться все дальше в чащу, где они прятались «почти четыре дня и ночи». Из еды у них было «несколько клубней батата», и они «наполовину ослабели от голода». Адинье скоро нашли их. Аса-Аса вспоминал: «Они приказали моему дяде подойти к ним; он отказался, тогда они сразу выстрелили и убили его». Остальные от страха убежали, но Аса-Аса, самый младший, отстал. Он залез на дерево, чтобы ускользнуть от преследователей, но все было напрасно, они его обнаружили и схватили, связав ноги. Он с грустью вспоминал: «Я не знаю, нашли ли они моего отца и мать, братьев и сестер: ведь они убежали быстрее меня и были на полмили дальше, когда я влез на дерево: с тех пор я никого из них не видел». Аса-Аса вспоминал, что вместе с ним на дерево влез и другой человек: «Я полагаю, что его застрелили, потому что я никогда больше его не видел».

Юный Аса-Аса вместе с двадцатью другими пленниками был отправлен к морю, каждый из них нес груз, частью это была провизия, которую они ели в дороге. Новых невольников не били, но один человек, бывший сосед мальчика по деревне, был убит. Он был болен и слишком слаб, чтобы нести груз, поэтому его подгоняли «копьем». Это был единственный человек, который умер в пути.

Скоро начались продажи, во время одной из них Аса-Аса и некоторые другие попали на работорговое судно. Тринадцатилетнего мальчика перепродавали «шесть раз, иногда за деньги, иногда за ткань, иногда за оружие». Даже после того, как он и его соседи по каравану добрались до побережья, их продолжали перепродавать: «Нас пересаживали с лодки на лодку и перевозили с места на место, где всякий раз продавали заново». Это заняло около шести месяцев, пока он попал к «белым людям» на их «очень большое судно» [140].

Похищение: Укоусоу Гронниосоу

Меньшим, но не менее важным источником рабства был обман, с помощью которого работорговцы охотились на наивных и доверчивых людей. В среде европейских матросов и других корабельных работников агента по найму называли «коварным духом», сам процесс называли «подстрекательством» или, иначе, похищением. В этом случае путь к судну начинался с момента согласия и переходил в принуждение, как это было в случае с мальчиком по имени Укоусоу Гронниосоу в 1725 г. [141].

Работорговец проехал долгий путь, чтобы добраться до деревни Борно около озера Чад в сегодняшней Северо-Восточной Нигерии. Когда он туда прибыл, он рассказал жителям волшебную историю. Он говорил о месте за морем, где «дома с крыльями… гуляют по воде». Он также рассказывал о каких-то «белых людях» на борту крылатых водных домов. Эти слова загипнотизировали подростка Укоусоу Гронниосоу, самого младшего из шести детей и внуков короля Заара. Позже он вспоминал: «Я был очарован этим странным местом и очень хотел туда попасть». Его семья согласилась разрешить мальчику отправиться туда. Он проехал тысячу миль с торговцем, поведение которого изменилось, как только они оказались вдали от родителей и деревни. Укоусоу Гронниосоу становился «все печальнее и разочарованнее» и начал опасаться, что его убьют. Когда Укоусоу оказался на Золотом берегу, он остался там «без друзей и без средств к существованию». Он попал в рабство.

Прибрежный король объявил, что Укоусоу Гронниосоу был шпионом и его нужно убить, но мальчик это отрицал: «Я пришел… посмотреть на дома с крыльями, которые ходят по воде, и на белых людей». Король смягчился и позволил мальчику осуществить свое желание, но со злым умыслом: его продали белому владельцу одного из тех крылатых зданий. Мальчика предложили французскому капитану, который отказался купить его, потому что тот был слишком маленьким. После того как его отправили на борт голландского работоргового судна, испугавшись, что его убьют, если от него снова откажутся, мальчик бросился к капитану и умолял, чтобы тот забрал его. Капитан отдал за него торговцу «два ярда ткани». Во время Среднего пути Укоусоу «очень страдал от морской болезни, но постепенно привык к морю, и это прошло». Он говорил, что капитан относился к нему хорошо, до тех пор, пока они не прибыли на Барбадос, где его снова продали за «пятьдесят долларов».

Работорговое судно — или «дом с крыльями», как его называл Укоусоу, — был удивительным зрелищем для того, кто его никогда раньше не видел. Исследователь Мунго Парк описал другую подобную историю в 1797 г., когда он и его проводник Карфа закончили свое путешествие в глубь Западной Африки, достигнув реки Гамбии, где они увидели шхуну, вставшую на якорь. «Это была, — писал Парк, — самая удивительная вещь, которую Карфа когда-либо видел». Африканец тщательно рассматривал корабль. Он задавал вопросы о «манере закрепления вместе различных досок, из которых было сделано судно, и как сделаны швы, что они не пропускают воду». Он был очарован «мачтами, парусами и оснащением». Больше всего он восхищался тем, как «было возможно заставить двигаться столь крупное сооружение силой ветра». Все это, как писал Парк, «было совершенно ему непонятно». Парк заключил, что «шхуна с ее канатами и якорем держала Карфу в глубоких раздумьях большую часть дня» [142].

Резким контрастом по сравнению со случаем Укоусоу и Карфы была ситуация с африканцами, которые торговали на побережье. Как описал их капитан Джон Ньютон: «Они так быстро осваивают наш язык и обычаи на судне, что уже через пять минут после того, как они поднимаются на борт, они уже точно знают, откуда корабль — из Бристоля, Ливерпуля или Лондона». Очень много африканцев, особенно среди фанти на Золотом берегу, приплывали к кораблю на каноэ, и многие из них оставались довольно продолжительное время на борту судна, поэтому они хорошо научись разбираться не только в национальных особенностях, но и чем различались эти суда. Некоторые фактически работали на трансатлантических рейсах, поэтому они отлично знали, как заставить эти большие машины «двигаться» по воде. Но начиналось ли отношение к судну с удивления или дружелюбия, скоро все подавляло насилие [143].

Точка невозврата

Процесс экспроприации в Африке разрушал жизненно важные связи пленников — их семьи, деревни, а в некоторых случаях нации и государства. Многие считали, что лишение родины равнозначно воровству. Как объяснили африканцы одному матросу невольничьего судна во время рейса в 1760-е гг., их «всех украли», хотя и разными способами. Неволя для Укоусоу Гронниосоу началась с его свободного выбора. Луи Аса-Аса описал историю своей семьи и деревни как большой грабеж, который увидел тринадцатилетний мальчик. Воины гола попадали на корабль как пленники в результате войн. Все они сначала оказывались в составе каравана, который превращался в постоянно меняющийся социальный организм. Его жизнь длилась несколько месяцев, за этот период кто-то из его членов умирал, кто-то был продан, кого-то доставляли на борт, пока корабль плыл вдоль побережья. Все, кто шел по этому пути, жили в условиях жесточайшей дисциплины под угрозой смерти, и многие не выдерживали дороги. Пленники боролись за возвращение назад, в Африку, — но безрезультатно. Они проиграли и стали изгнанниками [144].

Но после того, как караван достигал пункта назначения, все становилось еще хуже. Оказаться на зловещем судне означало, как выяснили воины гола, пережить ужасный переход от африканского к европейскому контролю. Большая часть привычного мира невольников осталась позади. Африканцы и афроамериканцы пережили мучительный переход, войдя в символическую дверь, «дверь, за которой нет возврата», такую как в Доме рабов на острове Горея в Сенегале или Кейп-Косте в Гане. Как только невольники переступали роковую черту, совершался необратимый переход. Связанным и посаженным на невольничий корабль пленникам, которые не имели возможности вернуться назад, не оставалось никакого выбора, кроме как жить в борьбе — жестокой, многогранной, бесконечной борьбе за выживание и за жизнь в новых условиях. Их старый мир был разрушен, а новый наполнен страданием. Однако в этом отчаянии находились широкие возможности для самоидентификации, взаимосвязи и активных действий [145].