Корабль рабов: История человечества

Немногие люди в XVIII в. были лучше осведомлены о драме работорговли, чем Джеймс Филд Стенфилд. Он плавал на невольничьем корабле, который совершал рейс из Ливерпуля до Бенина и Ямайки и назад в 1774–1776 гг., и провел восемь месяцев в работорговой фактории на Невольничьем берегу. Образованный человек, он стал писателем и приобрел литературную славу при жизни. И он был, возможно, самым выдающимся актером, чья работа в театре ярко отражала триумф и трагедию человечества. Когда в конце 1780-х гг. Стенфилд, воодушевленный движением аболиционистов, решил написать об ужасах работорговли, он обладал уникальной комбинацией таланта и личного опыта [174].

Стенфилд раньше всех начал обличать работорговлю от первого лица. Его «Наблюдения во время гвинейского плавания в письмах к преподобному Томасу Кларксону» были изданы Обществом за отмену работорговли в Лондоне в мае 1788 г. [175]. Через год после того, как этот памфлет был издан, его напечатали в Америке — в семи выпусках газеты «Провиденс», которую издавали местные аболиционисты [176]. В следующем году Стенфилд вновь обратился к опыту плавания на невольничьем судне, написав поэму в трех частях под названием «Гвинейское путешествие» [177]. В 1795 г. он издал в «Масонской газете» еще одну небольшую поэму без названия, обозначив ее как «Написанную на побережье Африки в 1776 году» [178]. Собранные вместе, эти произведения представляют драматичный пересказ его опыта на борту работоргового судна. Палуба была сценой, а Атлантика — театром, в котором шло «представление гвинейского плавания» [179]. Обозреватель «Газеты для джентльменов» в 1789 г. отметил, что «Гвинейское путешествие» было, как и предыдущие «Наблюдения», «дополнением к сценическому оборудованию для отмены рабства». Метафора была ясная [180].

Стенфилд также был первым, кто написал о работорговле с точки зрения простого матроса. Именно это он сам считал особенно важным. Его злила «непроницаемая завеса… которая долгие годы скрывала транспортировку людей», и что важные сведения тщательно «прятались от публики всеми способами, которые были созданы заинтересованностью, изобретательностью и влиянием». С горьким сарказмом он спрашивает:

Нет, отвечает Стенфилд, людям, материально заинтересованным в работорговле, никогда нельзя доверять, они о ней не скажут правду. Единственный человек, который мог «изложить правду просто и непредубежденно», был простой матрос, который знал работорговлю «из первых рук». Проблема состояла в том, что «оставалось мало выживших» и некому было что-либо рассказать, так как большинство матросов на работорговых рейсах либо погибали, либо сбегали. Стенфилд, таким образом, взял на себя задачу представить счет от имени умерших или пропавших без вести. Он оставил сочинение, которое было составлено и рассказано так, чтобы «представить целиком все „Гвинейское путешествие“» и раскрыть трагическую правду о работорговле и жизни простых матросов. Среди тех, кто писал поэмы о торговле человеческой плотью, он был одним из немногих, кто действительно прошел, по его словам, через «темные лабиринты жестокой торговли». Описания Стенфилдом корабля и работорговли на нем были лучшими из всего, что было написано когда-либо матросом [181].

Какой должна быть английская смола

Стенфилд стал матросом, как оказалось, в качестве акта протеста. Он родился в Ирландии в Дублине в 1749 или 1750 г. и в конце 1760-х гг. был отправлен учиться на священника во Францию. Внезапно он понял, что хочет посвятить жизнь светским занятиям. Как он написал об этом: «Наука открыла мне глаза» [182]. Он искал радости и красоты в природе и философии. Он был человеком чувства, романтиком своего времени. Молодой, энергичный, свободный и легкий на подъем, он отправился в море, выбрав занятие, которое было полной противоположностью религии. В среде моряков непочтительность, свободомыслие, разнузданность чувств и действий намного превосходили благочестие, приверженность доктринам, безбрачие и спокойные размышления. Он плавал в разные части света, и морской опыт навсегда останется определяющей чертой личности Стенфилда. В 1795 г. другой автор отметил, что Стенфилд «был настоящим матросом, таким, какой должна быть английская смола — что означало храброго, сильного и умного человека». В конце жизни Стенфилд носил матросскую рубаху под жилетом, как его изобразил на картине его более известный сын — художник Кларксон Стенфилд (названный в честь аболициониста Томаса Кларксона) [183].

Карьера Стенфилда как актера, судя по всему, началась в Манчестере в 1777 г., вскоре после того, как он оставил море. Как многие актеры его времени, Стенфилд большую часть жизни провел в нищете, и его доход был скромен и непостоянен. Кроме того, у него было десять детей от двух жен, о которых надо было заботиться, что добавляло его жизни «хронические финансовые затруднения». Тем не менее Стенфилд был человеком веселого нрава. Он был известен своей образованностью, независимым умом и запоминающейся внешностью (некоторые, однако, считали его непривлекательным). Шотландский живописец Дэвид Робертс, который подружился с ним позже, называл его «восторженным и добросердечным ирландцем». Сочетая ирландскую и морскую закваску, он был «интересным рассказчиком и исполнителем песен, некоторые из которых он написал сам» [184].

К тому времени, когда он попал на работорговый рейс, Стенфилд был уже опытным матросом, многое повидавшим. В течение нескольких лет он жил «морской жизнью» и плавал «почти по всей Европе, Вест-Индии и Северной Америке». Во время путешествий он общался со многими матросами и мог сравнить свой и чужой опыт жизни на борту работоргового корабля. Он заключил, что поведение офицеров и работорговцев на большинстве судов было примерно одинаковым. С кем-то из моряков обращались лучше, с кем-то хуже: «Я никогда не слышал ни об одном гвинейском судне, на котором обращение с ними сильно различалось» [185].

Стенфилд был простым матросом, но не типичным. По сравнению с другими моряками он был хорошо образован (он знал латынь) и был вполне обеспечен (когда он жил Ливерпуле, то мог позволить себе квартировать в трактире). Но он не был офицером и не ел за столом капитана. К концу атлантического перехода из-за высокой смертности среди членов команды он выполнял обязанности помощника врача, но впоследствии он так и остался матросом. Его уважали и ему доверяли его просмоленные собратья, которые даже просили, чтобы он «следил за их небольшими счетами» — заработками и расходами во время рейса, и защищал их от придирок капитана. В списке судовой команды его имя названо среди других, без специального выделения или пометок [186].

Стенфилд отплыл из Ливерпуля в Бенин 7 сентября 1774 г., нанявшись к капитану Дэвиду Уилсону на борт старого, прохудившегося судна, названного «Орел», которое нужно было «оставить на побережье как плавучую факторию», где шла торговля рабами [187].

Почти сразу после того, как судно ушло в плавание — в ноябре 1774 г., матросы «Орла» начали болеть и умирать. Стенфилд остался в живых, так как был отправлен вглубь «страны Гато, за много миль от моря, в сердце Африки», где прожил в работорговой крепости восемь месяцев, до конца июня 1775 г. [188].

Потом туда прибыло «свежее судно» — «Стойкий». Его капитан Джон Вебстер прибыл, чтобы вести дела от имени торговца Сэмюэла Сендиса, которому принадлежали оба судна. Уилсон принял командование над «Стойким», нанял пятнадцать человек новой команды, включая Стенфилда, забрал на борт груз пленников и поднял паруса, чтобы плыть на Ямайку. Во время Среднего пути умерло больше половины (восемь человек) из команды. В декабре капитан Уилсон продал 190 рабов на Ямайке перед возвращением в Ливерпуль, куда он прибыл 12 апреля 1776 г. Стенфилд, вероятно, помогал разгрузить судно, поскольку его последним оплаченным днем было 15 апреля 1776 г. Вместе с капитаном Уилсоном, плотником Генри Фушем и матросом Робертом Вудвардом он оказался одним из четырех членов команды «Орла», кто вернулся в порт, из которого они отплыли [189].

Создание цепи

Для Стенфилда драма гвинейского путешествия началась не на побережье Африки, и даже не на работорговом судне, а скорее в джентльменской сделке, заключенной в кофейне. Короче говоря, она началась с работорговцев и их денег — с объединения капитала в целях выкупить судно с грузом и нанять капитана и команду. Стенфилд считал это созданием первого звена цепи, которая растянется от Ливерпуля к Западной Африке и потом к Вест-Индии, метафора, которая изложена в его сочинении:

Он приписал жестокую и скрытую силу «ненасытной алчности», за которой следуют прихоть, несдержанность, глупость и гордость. Он с самого начала настаивал на причинно-следственной связи между жадностью меньшинства в портовом городе и многочисленными страданиями большинства по всей Атлантике [190].

Стенфилд наблюдал, как торговый капитал приводил рабочую силу в движение, как на всей Ливерпульской набережной ковали новые звенья цепи:

Как только судно было отремонтировано, укомплектовано и нагружено, торговцы, капитан и офицеры собирали группу «сыновей Нептуна», чтобы отплыть под парусами в Африку. «Ничего нет труднее, — писал Стенфилд, — чем найти достаточное число рук для гвинейского рейса».

Джеймс Стенфилд хорошо знал матросов. Он жил и работал с ними много лет, понимал их мысли, дела и обычаи, их хорошие и плохие качества, их изворотливость. Он знал, что им не нравилась работорговля. Он также знал, что многие из них были «веселы» и часто «беспечны», они танцевали, пили и пировали на побережье, особенно если недавно вернулись в порт после длинного, полного лишений плавания. С деньгами в карманах они были «лордами на шесть недель», а часто и на более короткий срок. Они заполняли портовые таверны, растрачивая посреди дикого веселья с трудом заработанное жалованье щедро и часто опрометчиво. Это свидетельствовало о «доверчивости, беспечности, открытости, которые отличают характер английского матроса». Стенфилд также знал, что работорговцы и капитаны судов использовали это буйство в своих интересах, чтобы заполучить матросов на борт. Он рассказал о методах работодателей и о том, как функционировал рынок рабочих рук на работорговом побережье. Его рассказ ярко описывает путь от темной таверны на берегу до городской тюрьмы и оттуда на работорговый корабль, стоящий на якоре недалеко от берега.

Всякий раз, когда надо было набрать команду на работорговый корабль, как отмечал Стенфилд, торговцы и капитаны, чиновники и агенты (недобросовестные вербовщики, которые обманом заманивали матросов на корабль) «без остановки» бродили по улицам Ливерпуля. Они затаскивали одного за другим матросов в таверны, владельцы которых были ими подкуплены и где моряков встречали музыка, проститутки и выпивка. Самого Стенфилда, когда он шел по одной из улиц, трижды пытались затащить в такие заведения. В таверне вокруг матроса сначала начиналась суета — выражение сочувствия и дружеского расположения сопровождалось бесконечным предложением выпить рому или джина. Цель состояла в том, чтобы матрос опьянел и влез в долги, благодаря чему и комплектовалась команда работорговых судов.

Многие пьяные матросы, как, возможно, и сам Стенфилд, подписывали такие «соглашения» о работе за деньги — контракт с работорговцем или капитаном — после длинного, распутного разгула. Часть этих людей были молоды и неопытны, другие были старыми волками и должны были бы знать о таких делах лучше. Стенфилд писал, что «знал много матросов, которые воображали, что им хватит хитрости не поддаться на эти уловки, и они надеялись обмануть торговцев во время ночного веселья, твердо решив не поддаваться ни на какие предложения, которые им будут сделаны». Но в пьяном состоянии они «подписывали документы с теми людьми, цели которых им были понятны, и оказывались в ситуации, ужасы которой им были знакомы». Это была опасная игра. Матросы играли и проигрывали, часто расплачиваясь своей жизнью.

Так как пьянство обычно продолжалось всю ночь до следующего утра, хозяин таверны ставил мелом отметки, отмечая растущий матросский долг: «четыре мела за один шиллинг» было частым высказыванием в Ливерпуле. Чем пьянее становились матросы, тем более творческим становился этот подсчет, и долги, реальные и фиктивные, быстро увеличивались. Матросы, которые вечером не подписали контракт, утром оказывались совсем в иной ситуации. Теперь агент предлагал задолжавшим матросам сделку. Если они согласятся отправиться на борт работоргового судна, они смогут получить деньги вперед из будущего жалованья и уплатить долг. Если матросы отказывались от сделки, то хозяин таверны звал констебля и отправлял их в тюрьму. Стенфилд описал этот процесс в поэме:

Часть матросов сразу соглашались на сделку и шли на борт судна; другие выбирали тюрьму. Но когда они там оказывались, то осознавали, что

В итоге матрос оказывался:

Выйдя из тюрьмы, «несчастный», как писал Стенфилд, сразу чувствовал «весь ужас приближения судьбы». Коварный торговец сковал его ноги цепью.

В результате обмана и жульничества многие люди оказывались на борту работорговых судов. Некоторые из-за пьянства и долгов были вынуждены менять темницу на берегу на плавучую тюрьму. Это была «беспокойная молодежь» и те, кто попал сюда «по неосторожности», или же такие, кто рассчитывал обмануть вербовщика, но в итоге обманывал сам себя. «Некоторые, — писал Стенфилд, — добровольно падали в объятия горя». Другие пострадали из-за «ложных друзей»; кто-то бежал, «скрываясь от позора»; были такие, кто, без сомнения, оказался не в ладах с законом. Кого-то настигла неудача, кто-то был «утомлен горем, которое терпение не может никакое вынести». Некоторые потеряли любовь или были «охвачены безнадежной страстью». В одном стихотворении Стенфилд описал своего друга Рассела, который был человек «души нежнейшей, но, увы, не мог препятствовать жестокостям судьбы». На рабское судно он был «занесен ветрами и горячей страстью». Но, отправившись в тропики, теперь он «испытывает жар пылающий пространства». Матросы работорговых кораблей были похожи на матросов всех других судов, но все же были чуть более наивными и отчаянными. Стенфилд описал собственные побуждения в стихотворении, «Написанном на побережье Африки в 1776» (фактически 1775 г.). Он осуждает свою «опрометчивую молодость» и «юношеский азарт», из-за которых сам попал в ловушку вербовщика. Но в то же самое время он описывает и свой интерес к Африке: «богатство, пышность и красоты природы» и интерес к «наблюдениям». В «этих далеких краях» он искал «интересные истории» и «сокровища мудрости» [191].

Когда на борту «Орла» собралась команда из тридцати двух человек, пришло время отплытия. Друзья и члены семьи некоторых моряков пришли на пристань прощаться. День, как предполагалось, был праздничным, но, как писал Стенфилд, «палуба кренилась под толпой; // И горе отражалось на их лицах».

Не каждого моряка было кому проводить. Те, кого забрали из тюрьмы, не имели возможности объяснять, куда они плывут. Но даже те, у кого такая возможность была, как думал Стенфилд, «не посылали весточек друзьям, куда их путь лежит». Многие, очевидно, стыдились того, что они попали на работорговое судно, и не хотели, чтобы кто-то узнал об этом. Наконец, подошло время отплытия. Среди тех, кто оставался на берегу, «разнесся крик, разрывающий небеса». Матросы ответили им «тремя громкими криками в ответ, разнесшимися эхом приветствий».

Выйдя в море, матросы приступили к судовым обязанностям:

«Громада» шла теперь полным ходом к Золотому берегу и Бенинскому заливу, и несмотря на все махинации и обманы, которые делали это возможным, корабль в этот момент был величественно красив, заново покрашен, с новыми парусами и развевающимися на морском ветру цветными флагами. Все это, по мнению Стенфилда, скрывало глубокий недуг:

Дикая жестокость

Как думал Стенфилд, рейс начался как обычно: «Матросы работали умеренно, их пропитание было достаточным; короче говоря, поведение капитана и офицеров было таким, как это было везде». Стенфилд плавал на разных судах и мог сравнивать. Кое-что стало меняться, как только земля исчезла с горизонта — корабль стал местом, «где нет никакой возможности ни сбежать, ни искать правосудия». Капитан и офицеры начали говорить о телесных наказаниях. Никого фактически не пороли, потому что, как полагал Стенфилд, это старое судно давало течь и его нужно было ставить на ремонт в Лиссабоне. Это оказывало сдерживающий эффект на офицеров [192].

Как только стало ясно, что ремонт в порту не понадобится, и судно ушло далеко на юг от Лиссабона, все переменилось. Матросов перевели на маленький рацион еды и воды. «Кварта воды в жаркой зоне!» — возмущался Стенфилд, и это при том, что ели они солонину и выполняли тяжелую физическую работу с утра до ночи. Матросы были вынуждены слизывать капли своего собственного пота. Когда Стенфилд обнаружил, что на клетках с курицами оседает роса, он каждое утро облизывал эту влагу, пока другие не раскрыли его «восхитительную тайну». Некоторые матросы так хотели пить, что сразу же выпивали всю дневную норму, как только они получали свою воду, и пребывали в состоянии «неистовой жажды» в течение следующих двадцати четырех часов. В это же время у капитана всегда было вино, пиво и вода.

Одной из причин дефицита воды, как объяснил Стенфилд, было «то, что судно было настолько набито товарами для торговли, что помещению для провизии не уделялось внимания». Это был классический случай увеличения прибыли за счет людей. Каждый «угол и закоулок [судна] переполнены; на это тратилось много усилий и изобретательности, и только жизнь матросов не имела никакой ценности». Как сказал Стенфилд, стремление к «алчному накоплению груза» также означало, что у матросов не было специального помещения, где можно было разместить свои гамаки и постельные принадлежности. Они были вынуждены «лежать на грубых» досках и канатах. Оказавшись в тропических широтах, им пришлось спать на палубе, страдая от «тяжелой мучительной влажности».

Потом последовали избиения, порка и истязания. Они начались недалеко от Канарских островов. Стенфилд подслушивал следующие «дикие наставления», которые капитан давал офицерам: «Вы находитесь теперь на гвинейском судне — никто из матросов, как бы вы резко с ними ни говорили, не должен осмеливаться на дерзкий ответ; но если они НАДЕЮТСЯ вызвать ваше недовольство, сбивайте их с ног». Скоро насилие «распространилось как зараза». Стенфилд рассказывает об одном случае жестокости, который произошел с бондарем судна, «самым незлобивым, трудолюбивым и достойным существом». Он ответил помощнику капитана шуткой и был за это избит. Когда он попытался отползти к каюте капитана, чтобы пожаловаться, он был избит второй, третий и четвертый раз, пока «матросы не бросились между ним и помощником и не унесли его прочь». Самая небольшая ошибка в работе вызывала порку, однажды трех моряков связали и пороли одновременно всех вместе. После телесных наказаний офицеры иногда буквально сыпали соль на раны — они называли это «рассол», нанося его на глубокие багровые рубцы, оставшиеся от кошки-девятихвостки — печально известного кнута из девяти ремней с узлами. Насилие совершалось без раскаяния и «без страха быть наказанным за злоупотребление властью». По мере того, как продолжалось плавание, как писал Стенфилд, «темная власть дикой жестокости росла с каждым часом» [193].

Демон жестокости

Прибытие к африканскому побережью вызвало и другие изменения, которые описал Стенфилд, — с кораблем, командой, капитаном и африканскими торговцами. Сам корабль был полностью изменен, так как матросы «построили дом» на главной палубе, соорудив некое помещение с соломенной крышей от форштевня³⁷ до главной мачты, чтобы защитить всех на борту от тропического солнца и пресечь возможность побега все возрастающего числа рабов. Для строительства этого сооружения обнаженным по пояс матросам приходилось под палящим солнцем работать, стоя в воде на прибрежном мелководье. Они рубили ветви деревьев и стволы бамбука, чтобы сделать навес: «Они стоят по пояс в грязи и слизи, кишащей змеями, червями и ядовитыми рептилиями; они измучены москитами и тысячами насекомых; их ноги разъезжаются при каждом ударе, но неумолимые офицеры не позволяют им ни на минуту прервать утомительную работу». Стенфилд считал, что такая работа вела к высокой смертности среди матросов, так как из-за этого сооружения, которое перегораживало палубу (чтобы отделить рабов), воздух не мог нормально циркулировать и это вредило здоровью всех на борту [194].

Ухудшающееся состояние матросов заставило капитана провести еще одно важное изменение на корабле. На Золотом берегу он нанял рабочих племени фанти, которые были «крепкими, активными, трудолюбивыми и полными храбрости» — и к тому же были привычны и к климату, и к болезням этих мест. «Многие из этого народа, — писал Стенфилд, — с детства воспитываются на европейских судах, часто посещавших побережье; они изучают языки и практикуются во всех навыках мореплавания и, конечно же, работорговли». Это было обычной практикой. Капитаны нанимали рабочих фанти, заключив письменное соглашение с их королем и английским губернатором в крепости Кейп-Коста или другой фактории. Стенфилд полагал, что такие меры были необходимы в работорговле: «Когда несчастные матросы заболевали, выносливые местные жители, с которыми капитан обращается снисходительно, работали с энергией и активностью, на которую британские матросы из-за болезней и скудного питания были больше не способны». Разношерстная команда выполняла судовые работы с того момента, когда корабль заходил на африканское побережье, и до его отплытия к пути через Атлантику. Как только они добрались до африканского побережья, сильнее всего менялся, по мнению Стенфилда, сам капитан невольничьего судна. Стенфилд писал об этом так: «Это трудно объяснить, но в тот момент, когда гвинейский капитан оказывается перед этим берегом, в нем поселяется демон жестокости». Поэт отметил этот момент в стихотворении аллегорически, поскольку демон жестокости насылается на судно дьяволом:

Если по пути к Африке поведение капитана было жестоким, то теперь он просто превратился в демона и его сердце было охвачено злобой. Стенфилд не испытывал недостатка в конкретных примерах для иллюстрации таких метаморфоз. Он рассказал об одном из посетителей на борту их судна, работорговом капитане, о дикости которого ходили легенды: тот порол матросов без всякой причины; он до смерти замучил юнгу; он «наслаждался, причиняя боль другим».

В «гордом Бенине»

Большая часть книги Стенфилда описывает жизнь простого матроса на работорговом корабле, но в ней также содержатся его размышления об Африке, о торговцах и невольниках, оказавшихся на борту, и этому он уделяет много внимания. Его наблюдения основаны на личном опыте, и не только на борту судна, так как Стенфилд прожил восемь месяцев в одной из работорговых крепостей в Бенине. Нго вывод резко контрастировал с широко распространенной в то время проработорговой пропагандой Африки и ее народов: «Я никогда не видел более счастливых людей, чем в королевстве БЕНИН». Эти люди «жили в достатке и без забот», занимались различным ремеслом, особенно ткацким. За исключением работорговли, все в их обществе «было проявлением дружбы, спокойствия и первозданной независимости» [195].

Стенфилд рассматривал работорговлю как разрушительную силу, и одной из особенностей его поэмы было стремление описать это явление глазами африканцев. Как только гвинейский корабль подплыл к берегу, точка зрения поэта сместилась с судна на «первобытные леса» и реку Нигер, где местная правительница наблюдала за разворачивавшимися событиями. Теперь, когда кабальная цепь была доставлена из Ливерпуля, Стенфилд спрашивает:

Бесконечная война, порабощение, вынужденное переселение через Атлантику и перемещение запуганных людей по всему континенту привели к запустению на западноафриканском побережье, о котором писал Стенфилд. «Правительница» лишь наблюдала, как работорговцы роились «толпами дикарей» на окровавленном берегу, складывая там весь «запас своих цепей». Места поменялись. Теперь европейцы стали дикарями, которые роились на берегу с цепями в руках, чтобы связать народы Африки. Это потребовало от Стенфилда признания двойственной роли матроса, который до этого момента в стихотворении был жертвой работорговли, теперь же по необходимости сам стал обращать в такие жертвы других. Он откровенно говорит о «бедствиях, причиняемых европейскими гостями». Он отмечает, что «сыновья Европы к ним направляют корабли, несут с собой орудия горя». Он называет моряков «бледными грабителями», «торговцами человеческой кровью» и «белыми тиранами». Он упоминает «печальную покупку»: «Белые торговцы платят цену крови!» Матрос участвует в тирании.

Скоро «алчность разорила все семьи, как потопом пройдя по обездоленной земле».

Белый и черный торговец пленяют африканцев, отрывают их от их семей и сообществ, и они, закованные в предательские цепи, говорят:

Стенфилд был убежден, что большинство невольников на борту оказались там в результате «обмана и насилия». Они не были «военнопленными», как пытались представить их защитники рабства. В Бенине он «постоянно спрашивал, но никогда не услышал ни о каких войнах». Невольников доставляли на корабль под охраной этаких «славных парней» во главе с их королем — группой кочевников-грабителей, которые «ставили свои временные жилища там, откуда им было удобнее грабить». Они не покупали рабов, но они продавали их на работорговые суда. Как писал поэт-моряк о человеке, который скоро попадет на работорговый корабль:

Чтобы реально объяснить читателям последствия работорговли в Африке, Стенфилд включил в свою поэму историю африканской женщины по имени Абиеда, о том, как ее «оторвали от родственных связей» и отправили на корабль. Неизвестно, была ли она реальным персонажем, или вымышленным, или комбинацией и того и другого. В любом случае, написав о ней, Стенфилд, назвал и предал гласности проблему, которую поставили аболиционисты: особо жестокое обращение и страдания порабощенных женщин на борту невольничьего судна [196].

Абиеду схватили и отправили на корабль, когда жизнь ее, по описанию Стенфилда, была идиллией. Она — красивая и «счастливая девушка», в нее влюблен «юный Квамно», он защищал ее от нападок «белых», которые торговали рабами. Ее схватили в день давно запланированной свадьбы:

Квамно пытался спасти ее, но был убит в борьбе. Обессиленную Абиеду переправили на борт судна, где ее приковали цепью к мачте и отстегали (Стенфилд не уточнил за что). Когда она стонала от каждого удара плетью, другие женщины на борту судна, ее «печальные подруги», жалели ее и, как принято в традиционных африканских обычаях, вторили ей криками. Скоро «ее лицо окрасилось смертельной желтизной», после чего настал конец:

Стенфилд описал настоящую смерть, которую он, возможно, видел сам [197].

Между тем, по мере того как затягивается пребывание матросов на африканском побережье, страдания команды углублялись. Покинув судно на некоторое время, Стенфилд после возвращения обнаружил, что второй помощник «лежал на спине в лазарете, его голова свисала до пола, волосы слиплись от грязи». Вскоре он умер, но никто этого не заметил. На корме дела обстояли еще хуже, там несколько членов команды находились «на последней стадии болезни, без всяких удобств, без возможности восстановить силы, без помощи. Там они лежали и слабыми голосами умоляли о глотке воды, но не было никого, кто бы мог облегчить их мучения». Стенфилд «провел ночь страдания вместе с ними», после чего он был убежден, что еще одна такая ночь станет для него приговором. Среди этих людей мог быть его друг (Рассел), у которого из-за болезни были «желтая кожа», «гнилые раны», «парализованные конечности», и он умирал среди «грязи и крови». Последние слова Рассела были о его возлюбленной Марии. Потом тело было сброшено в «жидкую могилу», где «его ужасный труп исчез».

Стенфилд также пытался описать то, что Эквиано назвал изумлением и ужасом, которые испытывал «возбужденный гость», когда он или она попадал на борт огромного, как им казалось, волшебного работоргового корабля:

Одного за другим пленников «набивают» в плавучую темницу, погружая их в «гнилостный воздух» и «смертельный мрак» трюма. Наконец судно «поднимает паруса и берег оставляет изнуренный».

Средний путь

Стенфилд и те, кто выжил на судне «Орел», вскоре попали на другой корабль, «Стойкий», который направлялся на Ямайку, и его трюм был заполнен «скованными страдальцами». Отсюда началось плавание по печально известному Среднему пути, который моряк-поэт стремился описать во всех его «истинных цветах».

В течение следующих недель судно стало еще более страшной камерой ужасов. Стенфилд начал свой рассказ, написав: «Эта кошмарная часть путешествия была одной продолжительной сценой дикости, непрестанных усилий, смертей и болезней. Телесное наказание здесь было основным развлечением» [198].

Капитан Уилсон заболел во время Среднего пути, но это, как казалось Стенфилду, только усилило его тиранию. В своем ослабленном состоянии монарх этого деревянного мира заставлял команду переносить его по всему кораблю, спрятав «рабочий нож» под рукой, чтобы немедленно метнуть его в того, кто вызовет его неудовольствие. Команда стала сокращаться. Новый второй помощник умер после того, как капитан пригвоздил его к палубе и нанес рану по голове. Повар вызвал гнев капитана тем, что небольшое количество мяса пригорело, и он был скоро «жестоко выпорот». После этого он едва мог ползти и через день-два умер.

Заболевшие матросы были вынуждены работать часто с фатальным исходом. Больной боцман был так ослаблен, что вел судно, привязав себя, так как он едва мог держаться на ногах. Он скоро умер, и его «тело было, как обычно, брошено за борт, без всякого покрова, только в рубахе». На следующий день «его тело всплыло рядом с кораблем и в течение нескольких часов держалось рядом с судном — это было ужасное зрелище и, казалось, дало нам представление о жертве, вызывающей к небесам о мести за наше варварство!» Другой больной моряк упал из гамака и потерял сознание. Описывая, что было обнаружено на следующее утро, Стенфилд, как он сказал, «содрогался от ужаса». Человек «был все еще жив, но залит кровью — свиньи сожрали его пальцы и ноги до кости, и его тело было ими изуродовано самым отвратительным образом».

Большая часть матросов была покалечена самим капитаном, который, казалось, испытывал особое наслаждение, наблюдая за нанесением ударов. Из-за своей слабости он приказал, чтобы любого виновного привязывали к столбику кровати капитана и так пороли, чтобы он мог видеть жертву лицом к лицу «и наслаждался бы их агонизирующими криками, в то время как плоть жертв без милосердия раздирали: это было частым и любимым способом наказания». У капитана стало больше возможности получать наслаждение от пыток — в его руках теперь были и матросы, и невольники, которые, по словам Стенфилда, оказались в ловушке насилия.

Это было верно сказано и про матросов, и про невольников: «Порка, это любимое развлечение, применялась как к бедным неграм, так и к матросам». Ничто не могло остановить зверства — ни раса, ни возраст, ни пол, ни закон, ни милосердие.

Как и многие моряки, Стенфилд считал, что невольникам в определенном отношении жилось несколько лучше, чем членам команды. По крайней мере, у капитана был экономический стимул их кормить и поддерживать во время долгого плавания по Среднему пути. Стенфилд писал: «Рабы, учитывая внимание, которое уделяют их состоянию и пропитанию, находятся во время путешествия в лучших условиях, чем матросы». Но он также добавляет, что «что раздражение и капризы их общего тирана выплескивались на всех без всякой разницы». Он также приводил доводы против стандартного тезиса защитников рабства, которые утверждали, что «интерес» не даст капитану обращаться с «грузом» плохо. «Внутренние страсти, которые питались этой жестокостью, заставляли его терять контроль». Демон жестокости регулярно побеждал разумные доводы.

Судно было теперь переполнено «несчастным грузом». Стенфилд описал состояние невольника, зажатого в трюме ночью:

Стенфилд постоянно, и особенно по ночам, слышал звуки невольничьих судов: «длинный стон», «надрывные мучения», крики, предсмертные песни, «вопли горя и отчаяния». Болезни были значительной частью этой жизни. Вдыхая «зараженный воздух» среди «зеленой заразы», лихорадка «разгуливала по грязной палубе». Стенфилд повторяет слова врача-аболициониста Александра Фальконбриджа о том, что работорговое судно было похоже на «скотобойню — там кровь, грязь, страдание и боль».

Стенфилд отмечал, что реакция невольников на эту мрачную действительность имела разные стадии — от печального смирения до горячего негодования:

Стенфилд описал и другой кошмар Среднего пути — когда по утрам открывались решетки и невольники выбирались на палубу после шестнадцати часов темноты в трюме. Стенфилд сравнил трюм с «вредоносной пещерой», даже пастью монстра, когда из нижних палуб

Из этого «зловонного тумана» появлялась «шатающаяся толпа». Стенфилд описал двух мужчин, которые были «тесно связаны цепями». Их пришлось с трудом тянуть наверх. Один из них ночью умер, второй был еще жив. После того как мертвеца освободили от оков, он стал «морским грузом»; его труп «соленые монстры хватают с дикой силой». Стенфилд понял, что акулы были частью корабельного террора. Распорядок дня начинался с того, что «безрадостную трапезу готовят белые тираны». Для тех, кто отказывался есть, «порка следует за поркой, в безграничной, жестокой ярости». Боль от кнута заставляла некоторых падать в обморок. Для тех, кто был избит, но все еще отказывался от еды, на палубу приносили устрашающий расширитель рта — speculum oris.

Две женщины, которые были «одними из лучших невольниц на корабле», видели это насилие и решили протестовать. Они бросились друг другу в объятия и выпрыгнули за борт. Когда они утонули, другие женщины «страшно закричали, и многие из них были готовы следовать за своими спутницами». Их немедленно заперли, чтобы предотвратить массовое самоубийство.

Стенфилд вспомнил ночь, когда на нижней палубе рабов было так много, что они были «стиснуты до боли», но оказалось, что потребовалось найти место для новых невольников, доставленных на борт. Это привело к «сильным крикам», так как в трюме стало невыносимо тесно. В женской части одна из новых невольниц опрокинула бочонок с нечистотами. На следующее утро ее привязали к столбику кровати капитана, «лицом к его лицу», и он приказал отхлестать ее кнутом. Когда «невольный палач» (был это матрос или раб, Стенфилд не уточнил) сжалился над женщиной и не стал бить ее так сильно, как требовал, он, в свою очередь, был связан и выпорот. После этого избиение женщины продолжилось. Стенфилду, к которому после смерти врача перешла аптечка, пришлось залечивать раны на ее теле, хотя он не умел этого делать.

Наконец, Стенфилд бегло упомянул, но отказался подробно описывать случай насилия капитана над маленькой девочкой. Он только намекнул на нечто, «что делал капитан с несчастной рабыней восьми или девяти лет». Хотя он не мог заставить себя описать подробности этого преступления — «я не могу выразить это словами», — но он настаивал на том, что оно было «слишком зверским и кровавым, чтобы быть преданным забвению». Он признал этот яркий акт примером ежедневной «дикости и деспотизма» работорговли.

Пока мрачное судно бороздило волны на пути к плантациям Карибского моря, матросы все больше слабели и умирали, и это потребовало еще одного обновления состава команды судна. Стенфилд объяснил, что, «когда команда сократилась, нагрузка на выживших увеличилась, и к концу Среднего пути пришлось отказаться от того, чтобы держать рабов в цепях». Капитан приказал освободить многих из невольников, собрать их на палубе и обучить корабельным работам, потому что «у белых людей не осталось сил тянуть канаты». Невольники «поднимали паруса вместо истощенных матросов». Таким образом, корабль невольников в пункт назначения вели люди, которых там же и продадут.

Один ужасный крик

Когда корабль приплыл в пункт назначения в Новом Свете, он подвергся еще одной трансформации. Она происходила из-за практики (которую называли «дракой») при первой продаже невольников еще на борту корабля. Главную палубу закрывали, и там становилось темно, как в шатре, из-за развешанной парусины и просмоленных тряпок:

Невольников мыли, брили, покрывали их тела маслом и маскировали раны. Затем их выводили на палубу, и пленники не знали, что с ними будет дальше. Они находились в темноте, в буквальном и переносном смысле, их выстраивали рядами, они дрожали, «отупевшие и безжизненные». Как только раздавался сигнал, потенциальные покупатели бросались на борт безумной и беспорядочной толпой, набрасывая веревки — трансатлантическую цепь — на рабов, которых они собирались купить:

Невольники были крайне испуганы этой продажей на борту судна. Их вопли достигали небес, и слезы катились из их «израненных глаз». Кто-то из рабов настолько был охвачен страхом, что, найдя прорехи в тканях, бросился в воду, кто-то умер от испуга:

На следующей стадии происходило распределение невольников, когда купленных рабов сажали в переполненные лодки и доставляли на берег. Стенфилд отчетливо осознавал, что это была еще одна разлука — на этот раз разрыв отношений, которые возникли во время плавания по Среднему пути. Когда рабов связывали для продажи, они безуспешно старались держаться рядом с кем-то из родных, друзьями и товарищами. Шум и крики не ослабевали:

Порабощенные были снова «оторваны от всего» — от своих товарищей по плаванию. Работорговый рейс заканчивается под «звук надрывного плача» и «криков ужаса» [199].

Настоящее просвещение

Джеймс Филд Стенфилд описал работорговлю намного более детально, подробно и драматично, чем какие-либо иные труды, опубликованные до мая 1788 г. Он был свидетелем «ужасных сцен» — такие детали, как воспаленные глаза закованных людей, которых выводили на дневной свет из трюма, или спутанные от грязи и крови волосы больного помощника, делали его рассказ ярким и запоминающимся. Критик «Ежемесячного обзора» отметил, что в «Гвинейском путешествии» Стенфилд «всякий раз так обстоятельно описывает жестокость, что заставляет нас испытывать острую боль сострадания!» Такова была стратегия Стенфилда, для него действительно было важно сделать реальными и невольничий корабль, и страдания людей на нем [200].

Стенфилд описывал судно по-разному — в зависимости от того, какие функции он исполнял на разных этапах плавания. Сначала это был объект восхищения — «громадная машина», с точки зрения тех, кто там работал, затем он превратился в «плавучую тюрьму» для матросов и особенно для невольников. Почти все они были пленниками и находились под властью насилия и смерти. Трансатлантическая цепь сковала всех, независимо от того, где она начиналась — в сопровождении констебля на дороге из ливерпульской тюрьмы или на тропах, по которым захватчики вели караваны пленников из внутренних районов Африки. Но в основном судно было кошмаром невольников, для них здесь была приготовлена целая коллекция «орудий горя»: кандалы, наручники, ошейники, замки, цепи, кошка-девятихвостка, speculum oris. Нижняя палуба была «плавучей тюрьмой» — монстром с чудовищной пастью. Корабль невольников пожирал живых людей.

Среди действующих лиц драмы Стенфилда были также «милосердные» работорговцы, жадность которых порождала еще большую алчность, разрушения и смерть. И действительно, такие убийства предполагались заранее, так как еще до начала плавания было подсчитано, при каком «числе погибших» хозяин все же получит прибыль. Затем на сцену выходит «милосердный» капитан, хозяин плавучей тюрьмы. Мучитель, насильник, убийца, он был дикарем и тираном, злобным деспотом, одержимым демоном жестокости. Он обладал «мрачной властью». Офицеры судна, потенциально благородные и храбрые люди, становились пособниками насилия, с одной стороны, и жертвами этого же насилия — с другой. Все они погибали без ухода и удобств. Стенфилд великодушно называл некоторых из них «невольными орудиями» дикости и жестокости.

Матрос, по мнению Стенфилда, это морской волк — веселый, беспечный, часто пьяный, но правдивый, трудолюбивый и добродетельный. Члены команды, многие из которых покинули обычную тюрьму, чтобы попасть в тюрьму плавучую, были в меньшей степени, чем их начальство, ответственны за ужасы работорговли, но все же были в ней замешаны — как охранники, как жестокие «орудия горя» и, в конечном счете, просто как «белые». Делая ставку на то, что читающая публика будет сочувствовать матросу как защитнику империи и символу британской гордости, Стенфилд присоединился к Кларксону и другим аболиционистам, разыгрывая расовую и национальную козырную карту.

Африканцев Стенфилд изображал по-разному. Черные работорговцы в основном прямо были названы безжалостными хищниками, такими же, как их белые «товарищи». Люди же из народа фанти, которые работали на борту судна, были названы сильными и храбрыми, возможно даже облагороженными чувством достоинства из-за того, что они были просто рабочей силой на корабле, в противоположность похитителям людей. Основываясь на своем опыте в Бенине, Стенфилд описал свободных африканцев как людей «дружелюбных, спокойных, живущих в примитивной независимости». Абиеда была до пленения «счастливой девушкой». Такие люди жили более или менее как «благородные дикари», пока европейские варвары не принесли зло, не разрушили их мир и не поработили их. «Толпа», взятая на борт судна, была жертвой, которая лишь иногда пыталась сопротивляться. Запертые в трюме, эти люди могли только страдать. Иногда на главной палубе у них появлялась возможность других действий — например, когда поднимала голову коллективная сила женщин-невольниц. На Ямайке, когда их продавали, рабы выглядели несчастными, испуганными и безжизненными. Стенфилд ничего не говорит о личных знакомствах с невольниками во время плавания (кроме, возможно, Абиеды) и сам никогда никого не пытался освободить. Очевидно, он полагал, что бессилен исправить что-либо в этой плавучей темнице. Он, конечно же, был полон сострадания, когда лечил раны невольницы, которую отстегал капитан Уилсон. После того как он покинул море, Стенфилд определенно испытывал отвращение ко всему, что он лично видел на работорговых кораблях, но потребовалось активное влияние общественного движения, которое своей агитацией подтолкнуло его к последовательной позиции ярого противника рабства. Он также сопротивлялся вульгарным расистским стереотипам своего времени и писал о работорговле с антирасовой риторикой. Все люди были, например, для него «одной крови».

В конце Стенфилд, обратившись к своему конкретному опыту, выступил против абстрактных рассказов о работорговле, что, несомненно, способствовало его отмене. Он писал: «Один реальный взгляд на трюм — одна настоящая минута, проведенная там, возбудили бы больше милосердия, чем перо Робертсона³⁸ или все коллективное красноречие британского сената». Реальное просвещение началось не с шотландского философа или членов парламента, а скорее со встречи матроса и раба среди «орудий горя» на борту «громадной машины» — невольничьего корабля [201].