Корабль рабов: История человечества

Человек отказывался есть. Он был болен и уже превратился в скелет. Он твердо решил умереть. Капитан Тимоти Такер был возмущен и опасался, что его примеру последует кто-либо из двухсот невольников на борту его судна, «Верный Джордж», которое плыло через Атлантику на Барбадос в 1727 г. Капитан повернулся к черному юнге Робину и приказал принести кнут. Это была не плеть — кошка-девятихвостка, а нечто напоминающее хлыст. Он связал человека и отстегал его. «От шеи до лодыжек все превратилось в кровавые раны», как сказал Силас Толд, моряк и член команды, который описал эту историю несколько лет спустя. За все время порки этот человек не оказал сопротивления и не сказал ничего, что могло разозлить капитана, который теперь угрожал ему на его языке: «Он tickeravoo его»,т. е. собирался убить его, на что человек ответил: «Adomma», что значило «пусть так» [384].

Тогда капитан оставил этого человека «в состоянии ужасающей агонии», а сам отправился обедать на квартердек, обжираясь «как боров», как написал Толд. После того как капитан закончил обед, он был готов возобновить наказание. На сей раз он позвал другого юнгу, Джона Леда, чтобы тот принес ему два заряженных пистолета из его каюты. Капитан Такер и Джон Лед вышли на главную палубу и подошли к безымянному участнику голодовки, который сидел спиной к судовому орудию. С «ядовитой и злобной усмешкой» Такер направил пистолет на невольника и повторил, что убьет его, если тот не начнет есть. Человек ответил, как прежде, «Adomma». Капитан поднес пистолет к его лбу и нажал на спусковой механизм. Человек «мгновенно обхватил голову руками» и уставился капитану прямо в лицо. Кровь полилась из раны, как «из продырявленного бочонка», но несчастный не упал. Капитан пришел в бешенство, он выругался, повернулся к юнге и крикнул, что «это его не убьет», затем приставил другой пистолет к уху невольника и выстрелил снова. К чрезвычайному изумлению Толда и всех, кто там был, «тот не упал даже тогда!» Наконец капитан приказал Джону Леду, чтобы тот выстрелил человеку в сердце, и только после этого «он замертво рухнул на палубу».

Из-за этого «необычного убийства» остальная часть невольников подняла бунт в мстительном гневе «против команды судна с целью убить нас всех». Матросы спрятались, отступив за баррикаду. Оказавшись там, они заняли свои позиции у орудий, обстреливая главную палубу выстрел за выстрелом и раскидывая мятежников во все стороны. Кто-то из рабов бросился вниз в трюм, другие выскочили за борт. Как только команда восстановила порядок на главной палубе, они спустили лодки, чтобы вытащить людей из воды, но им удалось спасти только одного или двух от «насилия моря» и собственных усилий, которые предпринимали рабы, чтобы утопиться. Погибло большое, но точно не известное число невольников. Так, индивидуальный акт сопротивления привел к коллективному восстанию, и одна форма сопротивления породила другую. Отказ от еды привел к своего рода мученичеству, к восстанию и, как только оно потерпело неудачу, к массовому самоубийству [385].

Подобные сцены происходили на работорговых судах одна за другой. Они воплощали, с одной стороны, прочную взаимосвязь дисциплины и сопротивления и, с другой, крайнее насилие капитана по отношению к невольникам в надежде, что террор поможет ему управлять ими. Ответом рабов стало сопротивление такой агрессии как индивидуально, так в конечном счете коллективно. Возникает вопрос: как заставить многоэтническую массу из нескольких сотен африканцев, заброшенных вместе на работорговый корабль, действовать совместно? С того момента, как их доставили на борт судна, пленники должны были подчиняться новому порядку, соблюдать который их заставляли с помощью насилия, медицинских осмотров, нумерации, заковывания в цепи, «заключения в трюме» и разного рода занятий — от еды и «танцев» до работы. Тем временем невольники общались между собой и сопротивлялись, индивидуально или коллективно, что означало, что внутри каждого судна формировалась оппозиционная культура. В тени смерти миллионов людей, которые совершили большой атлантический переход на работорговом судне, появились новые формы пригодного для такой жизни языка, новые средства выражения, новое сопротивление и новый смысл общности. Отсюда берет начало морское происхождение культур, которые были сразу и афроамериканской, и панафриканской, творческой и, следовательно, нерушимой [386].

Посадка на корабль

В зависимости от местоположения судна в Африке и того, как была организована торговля в местном масштабе, некоторые невольники, которые оказывались на борту, осматривались врачом и капитаном (или его помощником) на берегу, в то время как других проверяли сразу на палубе. Физическое состояние пленников менялось в зависимости от того, как они были захвачены, как далеко их пленили, в каких условиях и как долго доставляли на побережье. Кто-то был болен, кто-то ранен, некоторые были изнурены, некоторые были все еще в шоке или начали впадать в «меланхолию». Однако все они должны были быть в разумном или, по крайней мере, адекватном состоянии, иначе их никто потом не купит.

Затем начинался процесс снятия и замены одежд под угрозой насилия как со стороны черных, так и белых торговцев. Это же касалось имен, личностей и в конечном итоге всей культуры; во всяком случае, именно на это надеялись узурпаторы. Различные торговцы и капитаны приводили официальную причину для лишения невольников их одежды: «сохранить их здоровье», т. е. уменьшить вероятность паразитов и болезней. Некоторые из женщин, когда их раздевали, немедленно садились на корточки, чтобы прикрыть половые органы. (Иногда капитаны давали женщинам маленький лоскут ткани, чтобы обернуть вокруг талии.) Возможно — хотя эта причина не упоминалась, — что капитаны не хотели оставить возможность пленникам прятать под одеждой оружие [387].

После этого психическое состояние пленников значительно менялось. Двадцатисемилетняя женщина, которая прошла сотни миль до побережья, следила за членами команды судна с «огромным удивлением». Она никогда не видела раньше белых людей и была исполнена любопытства. Работорговец Джон Мэттьюс описал человека, который смотрел «на белого с изумлением, но без страха». Он тщательно рассматривал кожу белого, потом свою собственную, волосы белого и свои «и часто заливался смехом, видя разницу между собой и, по его мнению, неотесанным белым». С другой стороны, Мэттьюс также отметил, что намного больше людей на борту впадало в состояние паники, «вялого бесчувствия», в котором они оставались в течение долгого времени. Эти люди думали, что «белый покупает их, чтобы принести жертву своему богу или просто съесть его» [388].

Каннибализм был одним из понятий, из-за которого велась война, которую называли работорговлей. Европейцы долго оправдывали и саму торговлю, и собственно рабство, утверждая, что африканцы были дикими людоедами, которых нужно сделать цивилизованными, насильно прививая им «более передовую» жизнь и образ мыслей христианской Европы. Многие африканцы были в равной степени уверены, что странные бледные мужчины в зданиях с крыльями были каннибалами, которые ждут только одного — съесть их плоть и выпить их кровь. Эта вера усиливалась, поскольку многие из африканской знати использовали работорговлю, чтобы дисциплинировать своих собственных рабов: «Хозяева или жрецы заявляли рабам, что европейцы убьют и съедят их, если они будут вести себя плохо и вынудят своих владельцев перепродать их. Тем самым рабы оставались в подчинении и в большом страхе перед тем, чтобы быть проданными европейцам». В любом случае огромное число людей, таких как Эквиано, добирались до судна в болезненном страхе, что их съедят заживо. Такая вера в некоторых областях Африки была распространена больше, чем в других: люди из внутренних районов верили в это с большей вероятностью, чем люди на побережье; народ игбо соглашался с этим скорее, чем аканы. Страх перед тем, что тебя съедят, оказался веской причиной для сопротивления — от голодовки до самоубийства и до восстания [389].

Самыми позорными символами порабощения на борту работоргового судна были инструменты насилия: наручники, кандалы, ошейники и цепи. Многие из невольников были уже связаны, когда они поднимались на борт судна, особенно так называемые крепкие мужчины (физически сильные взрослые), но этот процесс шел дальше — от африканской лозы к железной технологии европейцев, которая вызывала особый ужас. Наручники имели несколько форм, от простых до круглых зажимов. Кандалы для ног, известные как bilboes (ножные кандалы), состояли из прямого железного прута, по которому двигались металлические петли. У прута один конец был закругленный, другой имел замок или обычное прибитое кольцо, через которое цепь могла двигаться, когда два пленника выходили на палубу. Большинство наказаний было предназначено для непокорных рабов, их шеи были зажаты в большие железные воротники, которые крайне мешали передвижению и не давали возможности лечь или отдохнуть. Смысл всего этого состоял в ограничении свободы передвижения и контроле за потенциальным сопротивлением.

По общему правилу всех мужчин заковывали, женщин и детей оставляли свободными. Но капитаны по-разному пользовались оковами. Некоторые всегда сковывали одни народности (людей фанти, ибибио), но не других (народы чамбра, анголы), которых не считали готовыми к сопротивлению. Пленников народа асанте приковывали цепями, в зависимости от того, как и почему они попадали на судно. Иногда капитаны клялись, что они выпускали мужчин из цепей, как только отплывали от африканского побережья, хотя опытные люди в это не верили. Другие капитаны использовали только наручники или кандалы, но не всё одновременно. Какой-то капитан рассказал, что он расковывал мужчин из цепей, как только они, казалось, «смирялись» со своей судьбой на борту судна. Непокорных женщин тоже заковывали [390].

Железо причиняло плоти страдания. Даже минимальное движение становилось болезненным. Попытка потянуть себя и своего прикованного товарища через массу тел на нижней палубе к бочкам, где справляли нужду, была мучительной и, как и принудительный «танец» на главной палубе, превращался в пытку. В конце 1780-х гг. юный Джон Рилэнд помогал (в Англии) старому африканцу по имени Цезарь, который все еще мучился шрамами от кандалов на работорговом судне. Кожа на его лодыжках была «порезанная и бугристая», не в последнюю очередь из-за того, что он был прикован цепью к человеку, языка которого не понимал, и это мешало им координировать свои движения. Когда его товарищ заболел и бился в конвульсиях, металл раздирал обоих мужчин. Ношение этих кандалов, как Цезарь объяснил Рилэнду, никогда не забудется: «Железо вошло в наши души!» [391]

С самого начала истории работорговли европейцы стали контролировать тела рабов, нанося на них клейма — раскаленные символы европейской собственности на плоти, обычно на плече, верхней части груди или бедре. Чаще всего так поступали покупатели — представители крупной торговой компании, таких как Королевская африканская компания или Южная морская компания. Некоторые торговцы требовали, чтобы капитаны клеймили рабов, которые принадлежали им по праву льгот, и тогда они должны были сами нести ответственность за их смерть. Но такая практика постепенно сходила на нет. К началу 1800-х об этом упоминалось все реже [392].

Был и другой, «более рациональный» способ превращать людей в собственность. На борту каждого судна в XVIII в. существовала система учета, по которой все пленники превращались в безликие номера. Каждому невольнику присваивался свой номер и иногда новое имя. Но система номеров была более распространенной и удобной для капитанов и врачей, которые обычно записывали в своих списках и журналах смерть мужчины «№ 33», мальчика «№ 27», женщины «№ 11» или девочки «№ 92». Согласно официальным документам рейса, каждый раб был безымянным числом в бухгалтерской системе. Капитаны нумеровали всех живых, когда они попадали на борт; врачи перечисляли мертвых, когда их выбрасывали за борт [393].

Работа

Значительная часть невольников работала на борту судна, имея разные обязанности, важные в корабельной экономике. Самой распространенной была «внутренняя» работа в широком смысле, по выполнению необходимых ежедневных дел на корабле. Многие женщины участвовали в приготовлении пищи. Они делали то, что было им более знакомо; чистили рис и другое зерно. Женщины также были поварами (вместо или в некоторых случаях рядом с коком), делая еду для сотен людей на борту. Иногда женщина-невольница (если она заслуживала доверия) могла готовить более высококачественную пищу, которую подавали к столу капитана. Другие африканцы, мужчины и женщины, мыли и убрали палубы, очищали и дезинфицировали помещения, где они сами находились. Некоторые занимались стиркой и починкой одежды команды. Они часто получали «плату» — глоток бренди, немного табака или дополнительной пищи [394].

Другая рабочая сила привлекалась обычно в случае опасности. Во время шторма или повреждения судна африканских мужчин могли мобилизовать на работу с насосами. Капитан судна «Мэри» Джон Роулинсон в 1737 г. разрешил расковать негров, чтобы они помогли откачивать воду, так же как капитан судна «Чарлстон» Чарльз Харрис в 1797 г. Он писал в письме: «Было необходимо расковать некоторых из самых способных невольников и дать им работу; часто они выполняли ее, пока хватало сил». Их сила, возможно, отличалась от силы тех, кого нанимали в портах [395].

Во время войн некоторые капитаны выбирали часть мужчин, чтобы научить их владеть ножами, мечами, пиками, стрелковым оружием или орудиями в случае нападения вражеских каперов. Капитан Эдвардс на шняве «Морской цветок» оказался перед испанскими каперами в 1741 г. только с 6 моряками и мальчиком и с 159 рабами. Вместо того чтобы сдаться, он открыл помещение, где хранилось стрелковое оружие, и раздал пистолеты и ножи некоторым невольникам, которые «боролись так отчаянно, отстреливаясь и направляя огонь в каперов, когда они попытались дважды пересесть на корабль, что своей храбростью спасли судно и груз», тот «груз», которым были они сами! Каперы были вынуждены «исчезнуть» без добычи, получив незначительный ущерб. Капитан Питер Уайтфилд Бранкер свидетельствовал перед палатой лордов, что во время рейса в 1779 г. он обучал большое количество рабов каждую ночь во время Среднего пути: «У меня было по крайней мере 150 рабов, которые могли пользоваться оружием, парусами и стрелковым оружием; у меня было 22 матроса; на каждую мачту приходилось по 10 невольников, которые без перерыва учились обращаться с парусами на судах Его Величества» [396].

Последний комментарий указывает на общие работы для всех мальчиков и мужчин — помогать ставить паруса. Это часто было вопросом необходимости. Когда 10 матросов сбежали с корабля «Меркурий» в 1803–1804 гг., их «места были заняты негритянскими рабами». Чаще это происходило не из-за дезертирства, а из-за болезней и смертей среди членов команды, что вынуждало капитанов ставить невольников на работу вместо моряков. Когда 19 из 22 членов команды судна «Фетида» заболели в 1760 г., они «установили парус с помощью наших собственных рабов, потому что не было никакой возможности продолжить плавание», написал плотник судна, который медленно слеп от «расстройства» глаз. Многие капитаны объявили, что они практически никогда не возвращались в порт без рабочих сил невольников [397].

Африканские мальчики на борту судна работали наряду с матросами, и действительно, некоторые из них становились потом моряками. Некоторые были рабами-льготами капитана, чья рыночная стоимость после обучения возрастала. Один капитан утверждал, что мальчикам «разрешили работать наверху с матросами и их расценивали как собственность судовых владельцев». Это было преувеличением, но оно частично содержало правду, которую подтверждали другие капитаны. Когда работорговое судно «Бенсон» подошло к кораблю «Нептун» в начале 1770-х, помощник Джон Эшли Холл, «увидел только двух белых, которые разворачивали паруса, остальные были мальчиками-неграми и рабами». На борту «Элизы» в 1805 г. трое мальчиков по имени Том, Питер и Джек не только помогали плыть под парусами, но они говорили с другими пленниками и призывали их учиться у команды [398].

Борьба

Насилие лежало в самом сердце работоргового судна. Обстрелянное судно было инструментом войны, империи и, конечно, принуждения разного вида, которое испытывали на борту все.

Почти все на работорговом судне угрожало насилием или уже содержало его. Не удивительно поэтому, что африканцы, смирившиеся со своим положением на корабле, иногда ссорились между собой, учитывая страх, гнев и расстройство, от которых они страдали. Причинами конфликтов среди рабов были прежде всего обстоятельства, связанные с дикими условиями жизни и лишением свободы в жарком, переполненном людьми, зловонном трюме. Также к конфликтам вели причины, связанные с разностью культур.

Вредные условия жизни в трюме вызывали бесконечное число драк, особенно по ночам, когда заключенные были заперты внизу без охранников. Чаще всего такие столкновения происходили из-за того, что кому-то надо было добраться через тела до бочек, в которые справлялась нужда. Борьба была страшней в мужских помещениях не только потому, что мужчины были более склонны к рукоприкладству, но потому, что они были закованы, что делало поход к бочкам крайне затрудненным. В 1790 г. член палаты общин парламента, расследующий работорговлю, спросил врача Александра Фальконбриджа: «Знаете ли вы о ссорах между скованными вместе рабами?» Он ответил, что «такое случалось часто, как я думаю, на всех работорговых судах». И так и было. Среди мужчин в трюме шли «непрерывные ссоры» [399].

Любой человек, который хотел справить естественную нужду, должен был скоординировать подход к бочкам со своим товарищем, с которым они были скованы вместе и который в тот момент не хотел быть потревоженным, — одно это уже вызывало ссоры. Если партнер соглашался, два человека пытались пробиться через множество тел, все время учитывая качку. Неизбежно один человек наступал или падал на другого, кто, в свою очередь, был разбужен «и, видя в этом обиду», ударял «случайного обидчика». Кто-то наносил ответный удар, чтобы защититься. Взрыв в таких обстоятельствах был быстр, и скоро инцидент превращался в то, что моряк Уильям Баттерворт назвал «сражением» [400].

Но это, однако, было меньшим злом по сравнению с тем, что происходило, когда начиналась эпидемия дизентерии или любой другой болезни, следствием которой была диарея во всем трюме. Охваченный внезапными позывами не всегда мог добраться до бадей вовремя, или в некоторых случаях он был просто слишком слаб, чтобы передвигаться, особенно если бочки стояли в отдалении. Когда больные испражнялись там, где они лежали, вспыхивали разъяренные стычки. Это и действительно грязные условия жизни на нижней палубе были особым мучением для жителей Южной Африки, которые, как было известно, гордились личной чистотой. Конфликты становились поэтому хроническими [401].

Другой аспект борьбы был культурным, и здесь каждый капитан судна оказывался перед дилеммой. Капитан Джеймс Боуэн заметил, что, когда «мужчины различных народностей» скованы вместе, они чаще «ссорятся и дерутся». Вместо того чтобы координировать общее движение, один человек «тянет другого за собой», вызывая ссору. Некоторые капитаны говорили, что они не сковывали мужчин, которые не могли понять язык друг друга. Но это было опасно. Когда рядом оказывались мужчины одной народности, появлялся риск их сотрудничества и, следовательно, заговора. Нужно ли было сковывать мужчин различных наций и идти на риск драк, беспорядков и ранений? Боуэн решил таким образом добиться уменьшения конфликтов, но другие капитаны, возможно, выбирали иной путь [402].

Народы фанти и чамбра, живущие на Золотом Берегу, были показательным примером конца XVIII столетия. Люди фанти долго были главными работорговыми партнерами британцев, но даже в этом случае некоторые из их людей оказывались на борту судов в качестве рабов, если они совершали какие-то преступления. Чамбра (иногда их ошибочно называют данко) — люди глубинки, занимавшиеся сельским хозяйством, были убеждены, что они попали на суда из-за махинаций похитителей людей фанти: «Они рассматривают тех как виновников своих несчастий, — писал капитан невольничьего судна, — и считают их орудием, которое использовали для того, чтобы лишить их родной страны». Когда эти две группы оказывались на одном судне, они жестоко боролись. Действительно, когда фанти подняли восстание, как они часто делали, чамбра «как будто мстили им и всегда помогали команде подавить мятеж и вернуть их в подчинение». Фанти, другими словами, были их большими врагами, чем европейская команда; если они хотели что-то, то чамбра всегда стремились к противоположному [403].

Борьба среди невольников вела к серьезным ранениям и даже смертям. Во время приема пищи на борту «Флориды» в 1714 г. невольники «начали драку, во время которой было нанесено несколько смертельных укусов».

Кое-что подобное, должно быть, случилось на «Саундауне», так как капитан Сэмюэл Гембл отметил в судовом журнале 4 апреля 1794 г.: «В 18:00 доктор ампутировал мужчине палец после драки с другим рабом в 17:00, но он начал умирать и отбыл из этой жизни. Это был № 10». Капитан, торгующий в Новой Каледонии, писал о «жестоком и кровавом» характере рабов, которых он купил там. Они «всегда ссорились, кричали и дрались, и иногда они душили и убивали друг друга, без всякого милосердия, как случилось с несколькими людьми борту нашего судна». Некоторым капитанам, возможно, казалось, что у них на борту идет хаотическая и ужасная война всех против всех [404].

Большая часть драк происходила на нижней палубе или в трюме, но иногда они вспыхивали на главной палубе — например, во время долгого Среднего пути или из-за нехватки провизии, когда всех на борту сажали на маленький паек. В этой ситуации голодные люди боролись за еду, таким образом разрешая работорговым капитанам хвастать, что они гуманно защищали слабых пленников от сильных. Порабощенные женщины, как известно, дрались во время дневных занятий на главной палубе за бусины для украшений, которые им раздавали. Младшие пленники иногда насмехались над старшими: «Часто рабы-мальчишки дразнили мужчин, которые, будучи закованными, не могли с легкостью побежать за ними и наказать» [405].

Смерть

Болезнь и смерть были центральными проблемами на работорговых судах. Несмотря на усилия торговцев, капитанов и врачей, у которых была прямая материальная заинтересованность в здоровье своих пленников, болезни и смерть изводили корабли, хотя процент смертельных случаев в течение XVIII столетия уменьшился. Некоторые пленники попадали на суда в плохом состоянии здоровья из-за недостаточного питания и тяжелых условий их доставки на побережье. Пленники с Золотого Берега, казалось, были самыми здоровыми, и поэтому смертность среди них была ниже, в то время как пленники из бухт Бенина и Биафра умирали в значительно большем количестве. Все же даже на сравнительно здоровых рейсах, в которых умерли только 5–7% невольников, были случаи травм, ставших причиной смертей на небольших судах, переполненных людьми, в условиях, когда все находятся друг к другу слишком близко. Иногда начинались не поддающиеся контролю катастрофические эпидемии, поэтому работорговое судно называли «морским лазаретом» и «плавучим катафалком». Был известен случай с кораблем «Брудс», который напоминал огромный гроб с сотнями тел, аккуратно лежащих внутри. Слабые призрачные стоны доносились постоянно из трюма: «Yarra! Yarra!» («Мы больны!») или «Kickerabool! Kickerabool!» («Мы умираем!») [406].

«Эпидемия на судне», по всеобщему мнению, была ужасом, который трудно было представить. Больные лежали на голых досках, без постельных принадлежностей, трение, вызванное качкой судна, натирало кожу на бедрах, локтях и плечах. Люди в трюмах иногда просыпались утром и оказывались прикованными к трупам. Большинство судов не имело место для «больницы», и даже если ее там устраивали, потребность в ней быстро превышала ее возможности. Луи Аса-Аса отметил, что многие больные люди на его судне не получали медицинской помощи. Некоторые не хотели этого. Капитан Джеймс Фрейзер писал, что африканцы были «естественно несклонны принимать лекарства», под которыми он подразумевал европейские средства. Самое известное изображение судна, охваченного эпидемией, принадлежит доктору Александру Фальконбриджу, который описал свои посещения нижней палубы, где люди мучились от диареи и лихорадки: «Палуба была покрыта кровью и слизью, и мне показалось, что я нахожусь на скотобойне, это единственное, с чем я могу это сравнить. А из-за зловония и грязи воздух был совсем невыносим» [407].

Журналы врачей, сохранившиеся за период между 1788 и 1797 гг. (и представленные палате лордов), свидетельствовали о главных причинах смертей, которые были описаны с различной точностью, четкостью и объяснениями. Чаще всего это была дизентерия (бациллярная и амебная), которую в это время называли «понос» или «кровавый понос». Второй причиной смертей была «лихорадка», описанная докторами в нескольких проявлениях: «возбуждение» или «беспокойство», «воспаление плевры», «гнилая» и «злостная» лихорадки. Эти болезни включали малярию (ее вид смертоносный вид Plasmodium falciparum, а также истощающие тело Plasmodium vivax и Plasmodium ovale), желтую лихорадку, даже при том, что у многих жителей Южной Африки был частичный иммунитет к этим болезням. Другими, не столь частыми причинами смерти были корь, оспа, грипп, хотя любая из этих болезней могла опустошить судно в любое время. [408]. Цинга более известна как недостаток витамина С, в XVIII в. эта болезнь стала отступать, хотя она уничтожала многие суда, капитаны которых не давали людям или не могли достать продукты питания и особенно цитрусовые плоды. Еще одной причиной смертности было обезвоживание, всегда смертельная опасность в тропиках, на адской нижней палубе судна с ограниченным количеством воды. Среди других случаев смерти были: депрессия («установленная меланхолия»), инфекция («умерщвление»), удар («удар»), сердечный приступ («распад мускульных функций»), в меньшей степени паразиты («черви») и кожное заболевание («язвы»). Менее точные причины смерти описаны в журналах как «горячка», «конвульсии» и «бред». Наконец, социальные (в противоположность медицинским) причины смерти включали «плохое настроение», «прыжки за борт», «нанесение себе ран» и «восстание». Большинство судов испытало многие из этих болезней, и на некоторых судах они объединялись. Корабль «Граф Норд» в 1784 г. перенес смертельную комбинацию дизентерии, кори и цинги, которая за небольшое время убивала по 6–7 пленников в день, достигнув цифры в 136 смертельных исходов в целом. Последнее слово о причине смерти принадлежит не доктору, а скорее аболиционисту Д. Филмору. Некоторые люди, как он предположил, умерли от «разбитого сердца» [409].

Можно только предполагать отношение африканцев к этой бесконечно повторяющейся катастрофической смертности и выбрасыванию тел за борт к акулам, ждущим внизу. Но мы, возможно, сможем осознать его культурное значение, если поймем, что многие народы из западноафриканских обществ верили, что болезни и смерть были вызваны злыми духами. Очевидец, который знал Наветренный Берег достаточно хорошо, отмечал, что смерть, как там полагали, была делом рук «некоего злонамеренного врага». Николас Оуэн, который прожил много лет в Сьерра-Леоне, считал, что африканцы в этой области «верят, что любая болезнь — это дело рук ведьм или дьявола». Нетрудно вообразить, кем был бы злонамеренный враг на борту работоргового судна, но выводы, которые можно было бы сделать, пока остаются неназванными. К этому надо добавить нарушение почти всех западноафриканских культурных предписаний о том, какие ритуалы надо соблюсти в случае смерти — как человек должен был быть похоронен, что надо положить ему с собой и как именно его дух должен попасть в иной мир. Надо отметить, что разноэтнические африканцы обязательно пришли бы к общему согласию в этом вопросе; дело в том, что порабощение и лишение свободы препятствовало совершению общепринятых обычаев похорон. Даже при том, что судовой врач делал все, чтобы невольники выжили, болезнь и смерть были главным орудием устрашения на борту работоргового судна [410].

Построение Вавилонской башни

Западная Африка — одна из самых богатых лингвистических зон в мире, и народы, которых перевозили на работорговых судах, принесли с собой языковое многообразие. Европейские и американские работорговцы знали и видели в этом преимущество. Ричард Симпсон ясно выразил эту позицию в своем судовом журнале в конце XVII в.; «Средство, используемое теми, кто торгует в Гвинее, чтобы удержать негров в подчинении, состоит в том, чтобы набирать их из разных частей страны, так чтобы они говорили на разных языках; чтобы они обнаружили, что они не могут действовать совместно, потому что у них нет возможности договориться друг с другом, так как они не понимают друг друга». Инспектор Королевской африканской компании Уильям Смит выразил ту же самую идею. Языки области Сенегамбии были «столь многочисленными и настолько отличными», как он писал, «что уроженцы разных берегов одной реки не понимают друг друга». Если взять на борт «людей разного вида, вероятность того, что им удастся организовать заговор, будет не больше, чем строительство Вавилонской башни». В этом, как он заметил, «состоит маленькое счастье европейцев». Наоборот, торговцы волновались о сотрудничестве и восстании, когда у них было слишком много людей на борту, кто был взят «из одного города и говорил на одном языке» [411].

Верно, что на любом работорговом судне было несколько африканских культур и языков на борту, поэтому было ясно, что это создавало серьезную проблему среди невольников. Капитан Уильям Снелгрейв был убежден, что пленники с Наветренного Берега на борту «Элизабет» не были вовлечены в восстание, потому что они «не понимали ни слова» языка его организаторов с Золотого Берега. Очень редко случалось так, что на борту появлялся кто-то, кого не понимал никто. Так случалось редко, но, если это все же происходило, последствия могли быть трагичными. Как объяснил врач Экройд Клакстон: «Был один человек, который говорил на языке, неизвестном никому, это сделало его жизнь несчастной и заставляло его всегда выглядеть крайне удрученным, я полагаю, это привело его в состояние безумия» [412].

Однако в последнее время исследователи стали подчеркивать уровень взаимопонимания среди западноафриканцев, по крайней мере в некоторых крупных культурных регионах, и предполагать, что языковые различия на борту невольничьих судов были менее экстремальными, чем было принято считать. В течение долгого времени языки перемешивались благодаря торговле, особенно вдоль береговой линии Западной Африки и на многих больших реках, которые простирались глубоко внутрь континента. Особенно важным в межафриканской коммуникации было то, что один очевидец назвал «морским языком» [413].

Некоторые из таких морских языков были гибридными языками, сформированными в целях и в результате ведения торговли между людьми, говорящими на разных языках. В Западной Африке для создания таких гибридных языков обычно использовали английский и португальский языки. Другую их составляющую образовывали африканские языки, такие как фанти, игбо и др., которые подходили для этой цели. По словам капитана Джеймса Ригби, все прибрежные народы, которые жили и трудились от Кейп-Маунта до Кейп-Пальмаса на Наветренном Берегу на расстоянии приблизительно 250 миль, понимали друг друга. Томас Томпсон, миссионер, который жил на Золотом Берегу, отмечал небольшие общие языковые зоны в «размер округа», как и существование морских языков, которые соединяли людей на больших расстояниях, например в 300 миль от мыса Аполлония до реки Вольта. Жители Сьерра-Леоне в 1790-е гг. говорили на lingua franca⁴³, но они также говорили «на английском, французском, нидерландском или португальском языке с терпимой беглостью». Капитан Уильям Маккинтош в 1770-е гг. выяснил, что невольники, купленные в Галаме, которые происходили из центра Сенегала, «отлично понимали язык тех рабов, которых я купил на Золотом Берегу». Обе группы очевидно происходили из внутренних районов страны, поэтому имели общность языков [414].

На корабле африканцы говорили как с друг с другом, так и с матросами, изучая английский язык. Они запоминали разговорную лексику и технические морские термины. Последние были особенно важны для мальчиков, которые трудились рядом с моряками. Но для невольников изучение английского языка становилось срочной задачей. Когда пленник по имени Джек с Наветренного Берега оказался на борту «Эмили» в 1784 г., «он едва говорил на английском языке», но за долгий период плавания «он узнал его лучше» и смог рассказать историю своего похищения. Это был морской язык, который станет все более важным для людей, связанных с англоязычными колониями [415].

Разнообразие языков, на которых говорили на судне, отнюдь не исчерпывало возможностей коммуникации. Моряки Уильям Баттерворт и Сэмюэл Робинсон вспоминали о том, что они говорили с пленниками «знаками и жестами»; и, конечно, африканцы тоже общались так же и друг с другом. Кроме того, на каждом судне существовали различные важные формы выразительной культуры: можно было петь и танцевать (по собственному выбору, а не по принуждению), отбивать ритм (все деревянное судно было одним обширным ударным инструментом), рассказывать истории. Очевидцы оставили «замечательные» и «удивительные» воспоминания об африканцах, что было, конечно, основано на устном творчестве. Они также рассказывали об историях, которые рассказывали женщины, «на манер басен Эзопа», и этот Эзоп был африканцем. Другой формой выразительной культуры были инсценировки, которые разыгрывали с большой экспансией и, возможно, терапевтическим социальным значением на главной палубе работоргового судна, которая превращалась в сцену. Доктор Торн Троттер отмечал, что «некоторые мальчики на нашем судне» — печально известном «Бруксе» в 1783–1784 гг. «играли в своего рода игру, которую они назвали „Взятие в рабство, или Борьба в кустарнике“». Они разыгрывали свои истории, показывая, как злодеи захватили их и их семьи в плен. Троттер говорил: «Я видел, как они выполняют разные движения, прыгают, ползут и отступают, при этом жестикулируют». Когда Троттер спросил про эту игру у женщин-невольниц, «мне ответил только взрыв горя». Такие сцены позволяли воспроизводить, обсуждать, оплакать и не забывать драму лишения собственности и свободы [416].

Общение в трюме

Лучшее описание того, как происходило общение невольников в трюме, было оставлено моряком Уильямом Баттервортом в его рассказе о рейсе на борту «Гудибраса», плывшего из Ливерпуля в Старый Калабар, Барбадос и Гренаду в 1786–1787 гг. Капитан Дженкинс Эванс сначала купил 150 человек, среди которых, как отметил Баттерворт, были «четырнадцать различных племен или народностей». Не ясно, сколько культурных групп было среди окончательно собранной группы в 360 человек, с которыми он отправился по Среднему пути, но ясно, что доминирующей группой на борту были люди игбо, как это было почти на всех судах, ведущих торговлю в заливе Биафра в это время [417].

Баттерворт продемонстрировал, как общались люди, которые были отделены друг от друга перегородками трюма. После того как не удалось восстание, целью которого было «уничтожить команду и овладеть судном», так как их не поддержали женщины, невольники осыпали друг друга злыми обвинениями. Мужчины, запертые внизу в носовой части судна (которые находились под неусыпной охраной вооруженных матросов, шагающих над их головами по решетке на главной палубе), кричали женщинам, что они трусы и предатели «не пожелавшие помочь им возвратить их свободу», а женщины им громко отвечали, что «они решили, что заговор обнаружен и их план разбит». Перед этим, когда капитан пытался узнать у них что-либо, женщины отрицали, что они знали о заговоре, но теперь выяснилось иное. Команда на палубе слышала всю горячую перепалку. Некоторые из них поняли речь невольников, вероятно включая капитана Эванса, который совершил по крайней мере два предыдущих рейса к заливу Биафра. Любое непонимание преодолевалось с помощью африканского мальчика по имени Бристоль, который знал все языки этой местности и выступал как корабельный переводчик.

Не побоявшись, что капитан и команда могут узнать об этом, некоторые из мужчин решили организовать второе восстание, на этот раз с женщинами, которые казались полны решимости на сей раз создать о себе лучшее мнение. Общение было теперь продолжено «посредством мальчиков; они избавили невольников от необходимости перекрикиваться с одного конца корабля на другой». Мальчики бегали взад и вперед между переборками в разных помещениях трюма, передавая шепотом сообщения от мужчин к женщинам и снова назад. Иногда кто-то нарушал тайну и говорил громко, особенно одна сильная женщина, прозванная «Боцман Бесс», которая в глазах Баттерворта была «Амазонкой во всех смыслах слова». Она была назначена «начальницей над женщинами ее страны» и получала матросскую еду от капитана Эванса. На этот раз мятежники планировали сломать переборки и пробиться на главную палубу, после чего Бесс и другие женщины вооружат их инструментами кока — вилками, ножами, топором, чтобы начать бунт. Заговор был погашен прежде, чем он начался, с помощью Бристоля. Главарей мужского пола выпороли, в то время как Боцмана Бесс и четырех других женщин завернули в мокрую парусину и оставили на палубе, чтобы «остыть».

Баттерворт также отметил и другие важные средства общения, особенно среди женщин, которые были размещены рядом с ним и за кем он мог наблюдать вблизи. Он отметил, как одна безымянная женщина «пользовалась всеобщим уважением» среди невольниц и особенно среди ее собственных «землячек». Она была «оракулом», «оратором» и «певицей». Одна из ее главных целей состояла в том, чтобы «облегчить часы ее сестер в изгнании». Ее культурная принадлежность неизвестна, хотя возможно, что она не принадлежала народу игбо, поскольку Баттерворт не мог понять ее. Она, однако, имела большой успех, адресуясь к многоэтнической аудитории, и ее преждевременная смерть вызвала долгий и громкий плач среди невольниц.

Когда эта женщина говорила или пела, остальные невольницы на корабле «Гудибрас» усаживались на квартердеке в кружок, «самые молодые образовывали внутренний круг и так далее, в зависимости от возраста». Певица стояла или, скорее, становилась на колени в центре, напевая «медленный патетический речитатив», без сомнения описывая печаль из-за потери своей страны и свободы. Судя по тону, настроению и эмоциям, Баттерворт предположил, что «она могла говорить о друзьях, оставшихся далеко, о доме, которого больше нет». Она также вела торжественные речи, некоторые из которых, как полагал Баттерворт, были декламациями по памяти, возможно, эпической поэзии. В этих речах «сменялись страсти; захватывающая радость или горе, удовольствие или боль» в зависимости от рассказа и обстоятельств. Окружающие женщины и девочки были вовлечены в рассказ через традиционную африканскую форму вопрос — ответ. Они присоединялись как «своего рода хор, завершая определенные предложения». Это был очень тесный вид общения, и «в воздухе висел дух торжественности». Такие выступления производили эффект даже на молодого англичанина, который не понимал слов: он обнаружил, к своему удивлению, что «проливает слезы жалости». Баттерворт полагал, что эти сборы женщин были проявлением «меланхолии» и пробуждением мыслей.

Баттерворт также показал, как информация расходилась с одной части нижней палубы по всему судну, быстро и подобно взрыву. Однажды судовой врач Дикинсон сказал невольнице (возможно, в шутку), что после остановки в Барбадосе им предстоит долгий рейс в течение двух месяцев или больше — и это после изнурительного восьминедельного атлантического плавания. Женщина разозлилась, что их мучения в море продлятся, и передала в гневе эту новость другим невольницам, с которыми она находилась в одном из помещений внизу. Внезапно, как написал Баттерворт, «как пороховой снаряд, зажженный с одной стороны, новость попала через помещение мальчиков к мужчинам, выразившим крайнее недовольство». Баттерворт услышал «громкий ропот, который поднимался снизу» и испугался «ужасного взрыва». Тогда капитан Эванс быстро собрал доктора Дикинсона и всех невольников — и мужчин, и женщин — на палубу. Капитан объяснил рабам (и всему судну), что доктор сказал неправду и они скоро прибудут в Гренаду. Он сделал выговор врачу и вынудил его принести всем извинение, чтобы удержать порядок после сердитого ропота.

Пение

Как ясно дал понять Баттерворт, одним из постоянных звуков на корабле рабов была песня. Моряки иногда играли на разных инструментах и пели, но чаще — и днем, и ночью — пели сами африканцы. Частично петь их принуждали, но больше они пели «по собственной воле». В пении принимали участие все. «Мужчины поют песни своей страны», песни своей культуры, объяснил некий капитан невольничьего судна, «и мальчики танцевали, чтобы развлечь их». Ведущая роль в пении на борту работоргового судна принадлежала, по мнению Баттерворта, женщинам [418].

Песня была существенным средством общения между людьми, которые не могли общаться. Баррикада на главной палубе отделяла мужчин от женщин и не давала им видеть друг друга, но она не могла заблокировать звук или препятствовать разговорам. Помощник по имени Джанверин, который сделал четыре рейса в Африку в конце 1760-х и в начале 1770-х гг., отмечал: «Они часто поют, мужчины и женщины, отвечая друг другу, но что является предметом их песен, я не могу сказать» [419].

И, конечно, был еще один важный момент: пение на африканских языках давало невольникам своего рода общение, которое не могли понять многие из европейских капитанов и членов команды. Пение было также способом найти членов семьи, соседей и соотечественников и идентифицировать себя с культурными группами, которые были на судне. Это был способ сообщить важную информацию об условиях, подготовке восстания, о разных событиях, о том, куда судно шло. Пение было средством формирования общих знаний и коллективной идентичности.

Некоторые члены команды, однако, знали языки, на которых пели люди, или они заставляли кого-то переводить все в целом или что-то конкретное. Показательными примерами были два морских врача, которые совершали рейсы в конце 1780-х гг., один в Габон, другой в Бонни. Они описали принудительное пение, которое могло значительно отличаться по тону и содержанию. Под африканский бой барабанов и под угрозой кошки-девятихвостки, обвивающей их тела, невольники были вынуждены петь определенные песни: «Messe, Messe, Mackaride», что значило «Хорошо жить и хорошо общаться с белыми людьми». Невольники, как объяснил один из врачей с сарказмом, были обязаны таким образом «хвалить нас за то, что они жили так хорошо». На другом судне невольник спел песню не похвалы, а протеста: «Madda! Maddal Yiera! Yiera! Bernini! Bernini! Madda! Aufera!» Эта песня означала, что «они все больны и скоро умрут». Этот врач добавил, что «они также пели песни, выражавшие их страх перед поркой или что им дадут мало еды, особенно их родной пищи, и они никогда не вернутся в свою родную страну» [420].

Не все песни тем не менее были протестом, поскольку музыка могла удовлетворять разные цели. Невольник на борту корабля «Анна», стоявшем на якоре в Старом Калабаре в 1713 г., спел песню похвалы капитану Уильяму Снелгрейву после того, как тот спас ребенка одной из женщин на корабле от принесения в жертву местным африканским королем. Невольники на борту «Гудибраса» спели «песни радости» после того, как их недовольное «бормотание» вызвало извинение и разъяснение капитана о длительности и месте назначения их рейса. Пение часто продолжалось по ночам, когда невольники тосковали и выражали надежду попасть в «страну Макарара». Вице-адмирал Королевского флота Ричард Эдвардс отметил, что после прибытия работорговых судов в Вест-Индские порты «негры обычно казались веселыми и пели песни, о прибытии „гвинейца“ вы узнаете по танцам и пению негров на борту». Чему именно они должны были радоваться, вице-адмирал не сказал [421]. Веселые песни, однако, были исключением. Гораздо более привычными были печальные ночные песни в трюме. Всякий раз, когда невольники, особенно женщины, оставались одни, они пели песни «жалоб», как это называли очевидцы один за другим. Это были грустные и скорбные песни о потере, лишении свободы и порабощении, которое сопровождалось общим плачем. «Некоторые из женщин имели обыкновение петь очень сладко, жалобным голосом, когда оставались одни», — вспоминал Джон Рилэнд. Они пели о том, что потеряли семью, друзей, соотечественников; их песни были «печальными жалобами изгнания из их родной страны». Томас Кларксон говорил о пении женщин, которые медленно сходили с ума, пока они были прикованы цепью к мачте на главной палубе: «В песнях они призывают своих потерянных родных и друзей, они прощаются со своей страной, они вспоминают об изобилии их родной земли и счастливые дни, которые они провели там. В других случаях они не поют, не говорят, но, охваченные меланхолией, изливают свое горе в потоках слез. Иногда они танцуют и кричат в ярости. Такими были ужасные сцены, которые приходилось наблюдать в тоскливых трюмах работоргового судна» [422].

Одним из аспектов этих песен был повтор истории, как это делали гриоты⁴⁴. Моряк Дэвид Хендерсон слышал песни об «истории их страданий и их бедственном положении». Доктор Джеймс Арнольд также услышал женщин, поющих «историю их жизни и их разрыва с друзьями и родиной». Он отметил, что эти песни сопротивления были хорошо поняты капитаном Джозефом Вильямсом, который посчитал их «очень неприятными». Он выпорол женщин «ужасным образом» за то, что они смели вспоминать свою историю с помощью песен; часто их раны заживали долго — по 2–3 недели. Борьба за память, которую вели эти женщины, была их попыткой сохранить историческую идентичность в ситуации полного изменения социального положения. Это был центральный элемент активной и растущей культуры противостояния на борту судна [423].

Сопротивление: отказ от еды

Если общий опыт порабощения, в том числе регламентация поведения и тесное распределение по группам на работорговом судне, создавал потенциал для возникновения сообществ среди африканских заключенных и если социальные практики — работа, общение и пение — помогали им это осознать, то не было ничего лучшего для осознания коллективной идентичности, чем сопротивление. Это было само по себе новым языком действия, которым пользовались, когда люди отказывались от пищи, прыгали за борт или поднимали восстание. Это был универсальный язык, который понимали все независимо от культурного фона, даже если они хотели не говорить на этом языке сами. Каждый акт сопротивления, мелкий или крупный, боролся с порабощением и социальной смертью, поскольку он создавал творческий потенциал и возможность будущего. Каждый отказ связывал людей прочными узами общей борьбы [424].

Атлантическая работорговля во многих смыслах была четырьмя столетиями голодовок. С начала торговли в начале XV в. до ее завершения в конце XIX в. невольники-африканцы отказывались от пищи. Когда некоторые невольники оказывались на борту судна, они впадали в «неподвижную меланхолию», депрессию, во время которой они ни на что не реагировали, в том числе на приказание есть пищу. Другие заболевали и были уже неспособны что-либо съесть, даже если бы захотели. И все же, кроме подавленных и больных, была еще более многочисленная группа, среди которых не было ни первых, ни вторых, так как отказ от еды для них был сознательным выбором, который удовлетворял нескольким важным целям. Поскольку главным требованием судовладельцев к капитану была доставка живых, здоровых африканцев в порты Нового Света, любой, кто отказался от хлеба насущного по любой причине, подвергал опасности прибыль и ниспровергал власть. Отказ от еды был поэтому актом сопротивления, которое, в свою очередь, вдохновляло невольников на другое неповиновение. Во-вторых, как оказалось, отказ был тактикой переговоров. Плохое обращение могло вызвать голодовку. В-третьих, такой отказ помогал создать корабельную культуру сопротивления, «нас» против «их». Смысл голодовок был следующим: мы не будем собственностью; мы не будем трудовой силой; мы не позволим вам съесть нас заживо.

В 1801 г. на судне Джона Рилэнда «Свобода» несколько невольников отказались от еды. Охранявший их в это время офицер сначала поклялся, что он бросит их за борт, если они не начнут есть; потом он угрожал им плетью-кошкой, что, как ему показалось, должно было сработать: «Рабы тогда сделали вид, что они едят, положив немного риса в рот; но всякий раз, когда офицер отворачивался, они выплевывали его в море». Моряк Джеймс Морли также видел, что рабы только изображали, что они едят, держа пищу во рту, «пока их почти не задушили». Офицеры проклинали их за то, «что они тупые негры».

Они пытались вынудить их поесть, используя «кошку», тиски, «круглый нож» или палку (чтобы открыть рот), расширитель рта speculum oris, или «рожок», чтобы протолкнуть пищу в упрямое горло [425].

Любой, кто сопротивлялся пище, бросал прямой вызов власти капитана, поскольку пример был заразительным и имел пагубный результат. Это ясно дал понять моряк Исаак Паркер, когда он свидетельствовал перед комитетом палаты общин, расследующим работорговлю в 1791 г. На борту «Черной шутки» в 1765 г. маленький ребенок, мать которого была также на борту, «из-за плохого настроения сказал, что не будет есть», отказываясь и от груди, и от стандартной еды из риса, смешанного с пальмовым маслом. Капитан Томас Маршалл ударил ребенка «кошкой», это увидели невольники-мужчины через щели баррикады и начали «сильно роптать». Тем не менее ребенок по-прежнему отказывался есть, и день за днем капитан брал «кошку» в руки и привязывал к шее ребенка манговое полено длиной от восемнадцати до двадцати дюймов и весом от двенадцати до тринадцати фунтов. «В последний раз, когда он поднял ребенка и выпорол его», сказал Паркер, он «выпустил его из рук» на палубу, говоря: «Проклятье… Я заставлю тебя есть или я буду твоей смертью!» Ребенок умер меньше чем через час. В качестве последнего акта жестокости капитан приказал, чтобы мать ребенка сама бросила маленький труп за борт. Когда она отказалась, он избил ее. В итоге она подчинилась и потом «была в ужасном состоянии и кричала в течение нескольких часов». Даже самый юный мятежник — ребенок, если он отказался от еды, не мог быть оставлен на борту судна. [426].

Методы капитана Маршалла, который боялся заразы неповиновения, иллюстрирует случай, который произошел перед Высоким судом Адмиралтейства в 1730 г. Джеймс Кеттль, капитан корабля «Лондон» (принадлежавшего Южной морской компании), обвинял матроса Эдварда Фентимана в том, что он был слишком жестоким с невольниками. Он избил безымянную рабыню, после чего все остальные — их было 377 на борту — отказались от хлеба насущного. Это, в свою очередь, привело к тому, что капитан избил Фентимана. Он объяснил это избиение на суде, оценив произошедшее как серьезную проблему. Она заключалась в том, что «природа и нрав негров часто приводят на торговых судах к тому, что, если любого из них избивают или оскорбляют, все остальные возмущаются, становятся угрюмыми и отказываются от еды. Многие из них из-за этого слабели и умирали» [427].

Доктор Т. Обри подтвердил слова капитана, подняв проблему на более высокий уровень обобщения. С точки зрения врача на работорговом судне он рассказал, что плохое обращение с невольниками часто приводило к отказу от пищи. Как только они прекращали есть, «они теряли аппетит и заболевали, частично из-за голода, а частично от горя». Еще более показательным было заявление о том, что, как только они принимали свое сопротивление близко к сердцу, «никакое искусство врача не могло им помочь; они не будут есть, потому что хотят скорее умереть, чем быть больными». Он описал различные сильные средства, которые использовали, чтобы заставить людей принимать пищу. Но все это, по его мнению, бесполезно, если человек решил отказаться от хлеба насущного. Как и Кеттль, Обри объяснил, что голодовка была тактикой, используемой в борьбе, которая бушевала на борту каждого работоргового судна [428].

Голодовка на борту «Верного Джорджа», как вспоминал Силас Толд, привела непосредственно к восстанию, а после его подавления к массовому самоубийству. Процесс сопротивления также шел и в обратном направлении, поскольку голодовки часто следовали за подавлением бунта. После того, как пленники поднялись на борт одного из судов в 1721 г., «около восьмидесяти из них» были убиты или утоплены. Большинство из тех, кто выжил, как писал капитан Уильям Снелгрейв, «становились настолько упрямыми, что некоторые из них голодали до смерти, упрямо отказываясь от хлеба насущного». После восстания на неназванном судне на реке Бонни в 1781 г. трое из раненых зачинщиков «приняли решение голодать до смерти». Им угрожали, избивали, но «никакое устрашение не дало эффекта, и они не съели ни куска хлеба и от этого умерли». Аналогично на борту «Осы» в 1783 г. произошло два восстания. После первого, во время которого невольницы схватили капитана и попытались выбросить его за борт, 12 человек умерло от ран и отказа от еды. После второго, еще большего взрыва 55 африканцев умерли, «глотая соленую воду огорчения и разочарования, от ушибов и голода» [429].

Прыжки за борт

Возможно, еще более драматичной формой сопротивления, чем голодовка, были прыжки за борт. Некоторые надеялись таким образом спастись, пока корабль стоял в африканском порту, в то время как другие предпочитали захлебнуться, но не стать рабами на далеких плантациях Нового Света. Этот вид сопротивления был широко распространен и вызывал столь же широкий страх у работорговцев. Торговцы предупреждали капитанов об этом в своих наставлениях, формальных и неофициальных. Капитаны, в свою очередь, следили, чтобы вокруг их судов были развешены сети. Они также приковывали пленников цепями всякий раз, когда они выходили на главную палубу, и в то же время ставили бдительную охрану. Когда невольнику действительно удавалось оказаться за бортом, капитаны срочно посылали спасательные экспедиции на лодках, чтобы поймать и вернуть их на борт.

У африканских женщин была большая свобода передвижения по судну, чем у мужчин, таким образом они могли играть ведущую роль в этом виде сопротивления. В 1714 г. четыре женщины, одна из которых была «на большом сроке беременности», выскочили за борт корабля «Флорида», отплывавшего из Старого Калабара. Как заметили люди на борту, они «удивили нас, насколько хорошо они умели плавать». Команда немедленно отправилась за ними, но поймала только беременную женщину, потому что она «не могла двигаться так же хорошо, как остальные». В Аномабо на Золотом Берегу в 1732 г. капитан Джеймс Хогг посреди ночи обнаружил, что шесть женщин выскочили за борт, и только активное вмешательство команды воспрепятствовало тому, чтобы остальные не последовали за ними. Такое спасение было опасно даже для опытных пловцов, какими были многие невольники, происходившие из прибрежных областей. Любого, кого вытаскивали из воды, — и больше всего тех, кто выпрыгнул сам, — ожидало серьезное наказание, в некоторых случаях смерть (как средство устрашения для других) после возвращения на борт судна. Даже если бы беглецам удалось уплыть, слишком велика была вероятность того, что их поймают африканские каперы и снова вернут на невольничьи корабли. Наконец, многие прибрежные воды кишели акулами. Капитан Хью Крау вспоминал двух женщин народа игбо, которые вместе выпрыгнули за борт, но были немедленно разорваны акулами [430].

Некоторые пленники прыгали за борт спонтанно, в ответ на какое-то конкретное событие, не готовясь заранее. В 1786 г. группа из шести «разгневанных или испуганных» людей, после того как они увидели, как труп их умершего товарища был препарирован доктором для выяснения причины смерти, «бросились в море и немедленно утонули». За несколько лет до этого еще 40 или 50 невольников выпрыгнули за борт во время драки, из-за ужасающей манеры продажи рабов на палубе судна в Ямайке. Сто мужчин выпрыгнули с судна «Принц Оранский» после того, как с них сняли кандалы, когда корабль зашел в порт Сент-Китс в 1737 г. Тридцать три человека отказались от помощи моряков и утонули. Они «решили умереть и немедленно пошли на дно». Причина массовой акции, по мнению капитана Джафета Берда, состояла в том, что один из соотечественников невольников поднялся на борт и «в шутку» сказал им, что белые люди их лишат их зрения и потом съедят… [431]

Одним из наиболее ярких выражений этого смертельного исхода была радость, с которой люди погружались в воду. Моряк Исаак Уилсон вспоминал о невольнике, который выскочил в море и «погружался на дно, как будто ликуя, что ему удалось сбежать». Другой африканец увидел, что сети вокруг одного из бортов были убраны, чтобы опорожнить бочки с нечистотами, и «бросился за борт». Когда моряки спустились за ним и почти настигли, этот человек нырнул вниз и выскочил снова на некотором расстоянии от них, ускользая от захватчиков. В это время, как вспоминал врач судна, он «всем своим видом выражал, и мне трудно описать это словами, счастье от того, что он сбежал от нас». Наконец он снова нырнул, «и мы его больше не видели». После того как было подавлено кровавое восстание на борту «Нассау» в 1742 г., капитан приказал всем раненым рабам на палубе, чьи раны вряд ли заживут, «прыгнуть в море», что многие из них и сделали, отправившись на встречу со смертью с «радостным видом», как сказал юнга на этом корабле. То же самое произошло на борту несчастного корабля «Зонг». Когда капитан Люк Коллинвуд приказал 122 заболевшим невольникам броситься за борт, еще 10 человек сделали это же по своей воле [432].

Голодовки и прыжки за борт были не единственными средствами самоуничтожения. Некоторые больные люди отказывались от врачебной помощи, потому что «они хотели умереть». Две женщины нашли возможность задушить себя на борту «Элизабет» в 1788–1789 гг. Другие разрезали себе горло разными с трудом добытыми острыми инструментами или собственными ногтями. Моряк по имени Томпсон отметил, что он «знал, что все рабы в трюме единодушно переходили на подветренную сторону во время бури, чтобы спровоцировать крен судна, предпочитая утопить себя, нежели продолжать оставаться в том положении и попасть в чужеземное рабство» [433].

Более редкие, но самые серьезные массовые самоубийства влек за собой взрыв судна. В январе 1773 г. невольники в трюме на борту «Новой Британии», используя инструменты, которые достали для них мальчишки, перерубили переборки и добрались до оружейного склада. Они захватили оружие и больше часа сопротивлялись матросам, неся существенные потери с обеих сторон. Когда они поняли, что их поражение неизбежно, «они подожгли проклятое судно», убив почти всех на борту — около трехсот человек. Когда капитан Джеймс Чарльз узнал в октябре 1785 г., что гамбийские невольники успешно захватили голландское работорговое судно (перебив капитана и команду), он решил идти за этим судном, не в последнюю очередь рассчитывая покорить их и получить корабль в свою собственность. После трехчасового преследования несколько добровольцев из его собственной команды решили перебраться под оружейным огнем на мятежный корабль. Десять моряков и офицер взобрались на борт и после переговоров «смогли захватить мятежников». Пока продолжалось сражение, кому-то из невольников удалось подорвать судно: «ужасный взрыв унес все души на борту». Обломки корабля упали на палубу судна «Африка» капитана Чарльза [434].

Несмотря на то что самоубийства проходят кроваво-красной нитью через все документы по истории работорговли, трудно быть до конца уверенным в их количестве. Одним из вариантов подсчета могут стать записи, которые в определенный период обязаны были вести судовые врачи в журналах по Акту Долбена или Биллю о перевозке рабов 1788 г. В течение периода с 1788 до 1797 г. врачи 86 судов регистрировали в журналах причины смерти африканцев, и количество самоубийств там выглядит довольно угрожающим. Двадцать пять врачей описали случаи, которые им казались тем или иным видом самоуничтожения: на восьми судах произошло по одному или более случаев выпрыгивания людей за борт; трое перечисленных самоубийц — «исчезнувшие» после восстания пленники (без сомнения, они оказались за бортом); трое других использовали разные неназванные способы самоубийства; и еще двенадцать причин смерти были названы словами: «потерялись», «утонули», «скверное настроение» и «аборт». Почти на одной трети судов были засвидетельствованы случаи самоубийств, но эти цифры сильно занижены, поскольку у врачей была материальная заинтересованность в том, чтобы не сообщить о смертях в то время, когда шли острые дебаты о жестокости работорговли [435]. Другой причиной уменьшения или сокрытия числа самоубийств было вмешательство английского суда, когда судья Менсфилд на летнем заседании в 1785 г. постановил: страховые компании обязаны платить за застрахованных рабов, которые умерли в результате восстаний, но не будут платить за тех, кто умер от истощения, воздержания или отчаяния. Это значило, что за тех, «кто умер, прыгнув в море, нельзя было получить плату» [436].

Восстание

Сотни тел, упакованных вместе в трюме, были мощным источником энергии, материальное выражение которой иногда можно было просто увидеть. Например, когда работорговое судно проплывало в прохладной зоне дождей, через решетки из трюма и с главной палубы, где работала команда, поднимался пар от массы разгоряченных тел. На борту работоргового корабля «Соловей» в конце 1760-х гг. моряк Генри Эллисон увидел, «что пар вырывался через решетки как из печи». Весьма часто человеческая печь взрывалась — в настоящее восстание. В этом случае специфическая война, которая была работорговлей, переходила в открытую фазу [437].

Все же восстание на борту не было естественным процессом. Оно являлось результатом осторожных усилий, детальной подготовки и точного выполнения. Каждое восстание, независимо от его результата, было заметным достижением, поскольку само работорговое судно было устроено и организовано так, чтобы предотвратить любой бунт. Торговцы, капитаны, офицеры и команда предпринимали различные профилактические меры против этого. Каждый на корабле понимал, что невольники восстанут в ярости и уничтожат всех, если появится хоть полшанса для этого. Для тех, кто управлял работорговым судном, восстание было, без сомнения, самым страшным кошмаром. Оно могло уничтожить и доход, и саму их жизнь во вспышке взрыва.

Коллективное действие начиналось со взаимосвязи людей, перед которыми вставали общие проблемы и которые сообща искали пути их решения. Они вели разговоры маленькими группами по два-три человека, сблизившись в сыром и зловонном трюме, так что их не могли слышать ни капитан, ни команда. Нижняя палуба обычно была переполнена, но невольники все же могли передвигаться, даже будучи закованными в кандалы; таким образом, потенциальные мятежники могли перемещаться и искать друг друга, чтобы договариваться. Как только они вырабатывали план действий, основные заговорщики давали sangaree, т. е. клятву верности на крови, которая подтверждалась тем, что они «высасывали несколько капель крови друг у друга». После этого они подговаривали остальных, помня про опасное противоречие: чем больше людей вовлечено в заговор, тем больше шанс на успех, но в то же самое время больше вероятность, что кто-то их выдаст. Многие поэтому выбрали небольшое количество преданных бойцов, полагая, что, как только восстание начнется, остальные к ним присоединятся. Большинство заговоров тщательно готовилось, и мятежники поджидали лишь удобного момента для нанесения удара [438].

Участники заговора, осуждаемого в работорговле, были африканцами, которые были закованы и посажены на цепь в трюме или на палубе. Но и женщины, и дети играли при этом важные роли, не в последнюю очередь благодаря тому, что они имели возможность свободно передвигаться по судну. Действительно, женщины часто играли ведущую роль в восстаниях, как, например, в случае, когда они схватили капитана «Осы» Ричарда Боуэна в 1785 г. и попытались выбросить его за борт.

Невольники на борту корабля «Единство» (1769–1771), как и рабы на «Томасе» (1797), восстали «с помощью женщин». В других случаях женщины использовали свою близость к власти и свободу передвижения, чтобы запланировать убийства капитанов и офицеров или передать инструменты мужчинам в трюм. Мальчики на борту «Новой Британии», поставленной на якорь в Гамбии, пронесли мужчинам в трюм «некоторые плотнические инструменты, с помощью которых они разрушили нижнюю палубу и получили доступ к оружию, пулям и пороху» [439]. Крайне важным элементом любого восстания было наличие предыдущего опыта бунта у его участников. Некоторые из мужчин (племени гола) и, возможно, некоторые женщины (из Дагомеи) были воинами и, следовательно, всю свою жизнь занимались тем, что воспитывали в себе храбрость и дисциплину и имели опыт ведения боевых действий. Они умели сражаться в ближнем бою, действовать скоординированно и удерживать позицию, а не отступать. Другие обладали ценными знаниями о европейцах, их обычаях, даже о кораблях. Моряк Уильям Баттерворт говорил, что среди невольников были люди, «которые жили в Калабаре и соседних городах и так изучили английский язык, что могли разговаривать очень хорошо. Эти мужчины за какие-то проступки лишились свободы и теперь были настроены вернуть ее любым способом. В течение некоторого времени сеяли семена сомнения в умах менее виновных, но одинаково несчастных рабов обоих полов». Такие сообразительные мужчины и женщины из портовых городов могли «читать» своих похитителей как никто другой, а некоторые из них умели даже «читать» их корабли. Особыми жителями портовых городов были африканские матросы, которые прошли обучение на европейских парусных судах и становились поэтому самыми ценными людьми во время восстания. Народ кру с Наветренного Берега и люди фанти с Золотого Берега, как было известно, были особенно хорошо осведомлены о европейских судах и парусах, хотя многие другие прибрежные народы в них тоже разбирались. Когда такие попадали на работорговые корабли, капитаны требовали особых мер предосторожности [440].

Познания невольников в использовании европейского оружия были очевидны на борту судна «Томас», которое стояло на реке Гамбия в марте 1753 г. Все 87 невольников «смогли тайно выбраться из своих кандалов», затем вышли на палубу и выбросили главного помощника за борт. В панике моряки начали угрожать рабам оружием и загнали их вниз. Но кто-то из мятежников заметил, что огнестрельное оружие не стреляет должным образом, после чего они возвратились на палубу, нападая на членов команды. В итоге только восемь моряков бросились в лодку и сбежали, бросив судно «во власть рабов», которые внезапно перестали быть рабами. Когда два капитана невольничьего судна попытались отбить корабль, им было оказано ожесточенное сопротивление: «Рабы использовали против них оружие, судя по всему имея в этом опыт». Использование огнестрельного оружия невольниками не было редкостью, если они могли до него добраться [441].

Некоторые культурные группы были известны своей непокорностью. Исследователи отмечали, что у пленников из областей Сенегамбии была особая ненависть к рабству, которая делала их опасными на борту судов. Согласно служащему Королевской африканской компании Уильяму Смиту, «гамбийцы, которые по своей природе праздны и ленивы, ненавидят рабство, и они не оставят ни одной попытки, иногда самой отчаянной, чтобы вернуть свою свободу». Племя фанти с Золотого Берега было готово «на любое рискованное предприятие», включая восстание, как отметил доктор Томас Троттер на основании своего опыта 1780-х гг. Александр Фальконбридж с ним соглашался: народы Золотого Берега были «очень смелы и решительны, и среди них чаще происходят восстания на борту судна, чем среди негров любой другой части побережья». Люди ибибио из бухты Биафра, также известные как quaws, а в Америке moco, были, по мнению капитана Хью Крау, «самым отчаянным народом», всегда оказывавшимся «первым в любом восстании среди рабов» в конце XVIII в. Они убили многих членов команды и, как было известно, взрывали суда. «Женщины этого племени, — добавлял Крау, — столь же свирепы и мстительны, как мужчины». Действительно, люди народа ибибио считались настолько опасными, что капитаны старались «иметь лишь несколько человек (насколько возможно) из этого народа среди своего живого „груза“». Когда капитаны действительно брали их на борт, они «всегда были обязаны предоставить отдельные помещения на нижней палубе или в трюме для этих мужчин». Ибибио были единственной группой, столь известной своей непримиримостью, что капитанам приходилось держать их в изоляции [442].

Каждая из основных линий вербовки, среди женщин, мальчиков и этнических групп, содержала в себе возможность разделения. Бывали случаи, когда мужчины или женщины поднимали восстание, которое другие не поддержали, и поэтому команде было легко подавить такой бунт. Например, когда женщины напали на капитана Бауэна в 1785 г., мужчины бездействовали, в то время как женщины не поддержали мужчин во время бунта на корабле «Гудибрас» в 1786 г. Мальчики, как было известно, передавали не только острые инструменты невольникам-мужчинам, но также и информацию команде, рассказывая матросам о готовящихся в трюмах заговорах. И если определенные африканские группы были склонны к восстанию, из этого не следовало, что их воинственное настроение разделяли остальные. Ибибио и игбо являлись «заклятыми врагами», чамбра презирали фанти, во время восстания в конце 1752 г. игбо и короманти начали воевать друг другом. Не всегда бывает ясно, были ли эти разногласия вызваны предшествующими конфликтами, недостаточной коммуникацией и подготовкой или нежеланием поддержать бунт [443].

Восстания требовали знакомства с кораблем; поэтому люди перешептывались о том, что они знали о трюме, нижней палубе, главной палубе, капитанской каюте, оружейной комнате и о том, как им действовать, используя эти знания. Невольники выяснили, что им нужны три определенных вида знаний о европейцах и их технологиях, которые были связаны с тремя разными фазами восстания: как освободиться от цепей, как найти и использовать против команды оружие и как плыть под парусом, если они одержат победу. Восстания срывались и терпели поражение во время одного из этих этапов.

Железная технология наручников, кандалов и цепей была в значительной степени эффективна, ее длительное использование в течение многих веков на невольниках и на всех видах заключенных доказало ее бесспорную результативность. Но тем не менее невольники-мужчины в трюмах регулярно находили способы освободиться из этих пут. Иногда кандалы были немного свободны, и рабы, используя слюну и корчась от усилий, могли из них выбраться. В других случаях они использовали гвозди, щепки и другие предметы, чтобы вскрыть замки. Острыми инструментами (тесак, нож, молоток, долото, топор), которые доставали для них женщины или мальчики, они выламывали железо. Особой трудностью была необходимость соблюдать тишину, чтобы не быть обнаруженным в процессе обретения свободы. Как только цепи были разбиты, мятежники должны были пройти через укрепленные решетки, которые всегда были заперты. Обычно они дожидались утреннего выхода на палубу, если не было возможности (исходя из количества членов команды) сделать этого ночью [444].

Следующий шаг должен был освободить взрывную энергию из трюма. Звуки, которые оттуда доносились, казались испуганному матросу «необычным шумом» или «ужасными воплями», которые мог издать «матрос, которого убивают». Африканский военный клич пронзал тихое утро. Главное было нанести удар быстро, неожиданно, сильно и яростно, потому что это могло вынудить команду спустить шлюпки для спасения. Тем временем на носу судна начинался рукопашный бой, и, если бы большому числу невольников удалось освободиться из кандалов, у них был решающий перевес сил перед моряками, которые их охраняли. У матросов, однако, были кинжалы, у мятежников не было никакого оружия, кроме того, что они могли найти на палубе, — это был крепеж, палки, возможно пара весел. Если бы женщины поднялись вместе с мужчинами, то борьба вспыхнула бы и в кормовой части судна, за баррикадой, где у них был доступ к более существенным орудиям, таким как багры с крючком и топор повара. Большинство мятежников оказывались в положении одной такой группы, ворвавшейся в полночь на залитую лунным светом палубу: «У них не было ни огнестрельного, ни другого оружия, кроме предметов, которые они могли найти на палубе и использовать» [445].

Когда моряки выскочили на палубу, чтобы подавить восстание, они бросились к оружию, приготовленному в баррикаде, и начали стрелять в невольников. Они также применили орудие, которое стояло на баррикаде, что позволило им начать серьезную стрельбу. Это был переломный момент. Чтобы добиться победы, мятежникам надо было прежде всего разрушить баррикаду, потом попасть в оружейный склад, который располагался как можно дальше от помещений, где содержали мужчин, — на корме, около каюты капитана, и этот склад охраняли члены команды. Многие пытались пробиться через маленькую дверь баррикады или сломать стену, высота которой колебалась от восьми до двенадцати футов, с острыми крючьями наверху. Если им удавалось проломить ее, если они могли добраться до оружейного склада и вскрыть помещение и если они умели пользоваться европейским огнестрельным оружием (а среди африканцев было много людей с военным опытом), они могли добиться результата, как мятежники на борту судна «Анна» в 1750 г.: «Негры добрались до пороха и оружия около 3 часов утра, они напали на белых и почти всех ранили, кроме двоих, кому удалось скрыться: негры направили судно к берегу на юг от мыса Лопес и спаслись бегством» [446].

Пока бушевало восстание, мятежники действовали по заранее подготовленному плану. Что они собирались сделать с командой? По большей части ответ был один — их убивали. Так поступили на одном из кораблей Бристоля, когда в 1732 г. невольники «восстали и уничтожили всю команду, отрубив капитану голову, руки и ноги». Такое решение было непростым, потому что вряд ли среди африканцев были люди, которые могли вести парусное судно по морю. Отсутствие такого знания, как полагали европейцы, было самым серьезным основанием для защиты судна от восстания в открытом море. Как заметил Джон Аткинс в 1735 г.: «Обычно считается, что невежество негров в навигации служит гарантией от мятежа». Именно поэтому восставшие брали за правило оставлять в живых несколько членов команды, чтобы они помогли с навигацией и вернули судно обратно в Африку [447].

Восставшие на борту работорговых судов обычно достигали одного из трех результатов. Первый исход был достигнут в 1729 г. на борту корабля «Клэр» на расстоянии десяти лиг от Золотого Берега. Там началось восстание, и «мятежники, захватив оружие и порох», загнали капитана и команду в баркас, чтобы спастись от их ярости, и судно перешло под полный контроль невольников. Не ясно, пересекли ли мятежники под парусом море или просто позволили ему дрейфовать к берегу, но в любом случае они смогли добраться до побережья и спастись недалеко от крепости Кейп-Коста. Еще более драматичное восстание произошло на Наветренном Берегу в 1749 г. Невольники взломали замки на кандалах, оторвали доски на палубе, вступили в драку с командой и в конце концов через два часа пересилили их, вынудив отступить к каюте капитана и запереться внутри. На следующий день, когда пленники вскрыли квартердек, пять членов команды выскочили за борт, пытаясь сбежать, но обнаружили, что африканцы знали, как использовать огнестрельное оружие, в результате их застрелили, и они умерли в воде. Победившие мятежники приказали, чтобы сдалась и остальная часть команды, угрожая взорвать женские помещения, если они откажутся. Судно вскоре село на мель, и, прежде чем его покинуть, победители все разграбили. Некоторые из них выбрались на берег, но не обнаженные, как от них требовал порядок на судне, а в одежде членов команды [448].

Иногда восстание приводило к взаимному уничтожению сторон. Это произошло, судя по всему, на борту «корабля-призрака», которое было обнаружено в водах атлантического течения в 1785 г. Неназванная работорговая шхуна отплыла около года назад к побережью Африки из Ньюпорта на Род-Айленде. Теперь на нем не было ни парусов, ни команды, на борту осталось пятнадцать африканцев, и те были в «крайне истощенном и несчастном состоянии». Те, кто их обнаружил, предположили, что они «долго находились в море». Предполагалось, что невольники подняли восстание на борту, «убив капитана и команду», и что во время восстания или после него «многие африканцы, должно быть, умерли». Возможно, никто из них не знал, как пересечь под парусом море, и они дрейфовали, медленно умирая [449].

Однако чаще всего результатом корабельного восстания было его подавление, после чего начинались пытки, мучения и террор. Те, кто возглавлял бунт, становились примером остальным. Их пороли, прокалывали, резали, растягивали, ломали им кости, казнили — все согласно разгоряченному воображению капитана невольничьего судна. Во время этих диких казней война продолжалась — невольники отказывались кричать, когда их хлестали, и шли на смерть спокойно, как делали печально известные короманти⁴⁵, презирая «наказание, даже смерть». Иногда части тела побежденного разбрасывали среди остальных по всему судну, как напоминание о том, что случится с теми, кто посмеет снова бунтовать. Каждый такой пример доказывал, что работорговое судно было хорошо организованной цитаделью для контроля за людьми. По замыслу его хозяев, пленникам было чрезвычайно трудно захватить корабль и отплыть на свободу [450].

Главной причиной восстания было само рабство. И объяснения, которые давали сами африканцы на борту, только доказывало верность этих слов. Моряк Джеймс Тауэн, который знал основной торговый язык Наветренного Берега «почти так же, как английский язык», разговаривал с невольниками и выяснил, что их оскорбляло. Когда его спросили на заседании комиссии парламента 1791 г., знал ли он, что они делали попытку восстания на борту, он сказал, что знал. Его тогда спросили: «Вы когда-либо интересовались причинами таких восстаний?» Он ответил: «Да, мне говорили: что заставило нас сделать этих людей рабами и увезти из их страны? Ведь у них были жены и дети, и они хотели быть с ними». Другими причинами, которые делали восстание вероятным, были близость к берегу (так как они боялись навигации в открытом море), плохое здоровье или слабая бдительность команды. Также фактором, усиливающим возможность бунта, был прежний опыт любого сопротивления у африканцев [451].

Историк Дэвид Ричардсон доказал, что восстания на борту работорговых судов существенно затрагивали саму торговлю. Они вызвали потери, увеличивали затраты судовладельцев и создавали препятствия для вкладчиков, о которых автор «Бостонского информационного бюллетеня» писал в 1731 г.: «Как восстания рабов, так и другие неприятности последних рейсов к Золотому Берегу причинили большой ущерб нашей торговой прибыли». Ричардсон считает, что восстания происходили на одном из десяти судов, среднее количество умерших в этом случае составляло примерно 25 тыс. и что всего в результате погибло около 100 тыс. ценных невольников. Восстания также производили и другие экономические эффекты (более высокие затраты, снижение потребностей), что «значительно уменьшало отгрузку рабов» в Америку — на 1 млн во всей истории работорговли и на 600 тыс. в период 1698–1807 гг. [452].

Восстания также затронули и читающую публику, поскольку газеты по обе стороны Атлантики без конца публиковали хронику кровавых бунтов. Противники работорговли стали активно обсуждать сопротивление, которое велось на нижней палубе и в трюмах, отмечая «отчаянную решимость и удивительный героизм невольников». Они настаивали, что заключенные просто пытались возвратить «потерянную свободу» — свое естественное право. Когда после 1787 г. в Великобритании и Соединенных Штатах начались общественные дебаты о работорговле, аболиционисты постоянно обращались к теме сопротивления невольников для опровержения заявлений сторонников продажи людей о «якобы пристойных условиях» на борту судов. Если бы работорговые суда действительно были удобными, как описывали торговцы и капитаны, почему тогда многие невольники шли на верную смерть и пытались уморить себя голодом, выброситься за борт или поднять восстание? [453].

Томас Кларксон писал о «сценах яркого героизма, которые неоднократно происходили в трюмах или на палубах работорговых судов». Столь велики и благородны были такие действия, что «эти люди часто затмевают блеском своих деяний знаменитых героев Греции и Рима». Он также отмечал: «Но насколько различны судьбы первых и вторых. Деяния первых оценивают как нарушение законов, за что их наказывают пытками или смертью, в то время как последние были удостоены общественных наград. Деяния первых усердно предаются забвению, так что от них не остается и следов, в то время как подвиги последних старательно записывали в качестве примеров для будущих времен» [454].

Кларксон был прав, говоря о героизме, пытках, смерти и о бесконечном прославлении истории Греции и Рима, но он был неправ в оценке наследия мятежников. Больше всего на борту корабля восстания влияли на невольников, несмотря на разную степень их участия в мятеже. Те, кто отказался принять рабство, начали борьбу, которая продолжалась несколько веков. Как мученики, они остались жить в фольклоре и в памяти людей, запертых в трюме, на побережье и на плантациях. Мятежников будут помнить, и борьба продолжится [455].

Возвращение домой в Гвинею

Опыт смерти и стремление к разным формам сопротивления были связаны с широко распространенными на Западе Африки верованиями. С начала XVIII столетия до отмены рабства большинство пленников полагало, что после смерти они вернутся на родину. Это позволило им «встречать свою судьбу с силой духа и истинным безразличием». Такие верования были особеняо распространены среди народов залива Биафра, но они также встречались среди жителей Сенегамбии, Наветренного Берега и Золотого Берега. Они сохранялись еще долго после плавания по Среднему пути. В Северной Америке и Вест-Индии люди африканского происхождения часто выражали радость, даже экстаз во время похорон, потому что покойный «вернулся домой в Гвинею» [456].

Когда в начале XVIII в. безымянный очевидец писал об умерших на корабле невольниках, он заметил, что «они верят, что после смерти вернутся в свою страну, что заставляло некоторых из них отказываться от пищи. Для многих это был способ возвратиться домой». Женщина из Старого Калабара, которая в 1760-х гг. довела себя голодовкой до гибели на борту работоргового судна, сказала другим невольницам перед тем, как умереть, что «она уходит к своим друзьям». В конце столетия Джозеф Хоукинс писал, что после смерти народы ибау «должны возвратиться в их собственную страну и остаться там навсегда свободными от забот и боли». Аболиционисты знали о вере в переселение душ, как объяснял Томас Кларксон: «По мнению африканцев, только смерть должна освободить их из рук угнетателей, и после того, как они умрут, они немедленно окажутся на родных равнинах, где снова будут жить вместе с родными в спокойствии и радости. И так сильно на них влияют эти представления, что они часто доводят их до крайности, когда они решают поставить точку в своей жизни». «Когда кто-то умер, другие африканцы говорят, что „он ушел в свою счастливую страну“» [457].

Очевидец-европеец, который разговаривал с различными пленниками на борту судна, отметил, что «многие считали, что они окажутся в своей стране в своем же теле». Некоторые думали, что они возвратятся к прежней жизни, даже в свое «старое жилье». Другие (которых он назвал «более умными» африканцами) полагали, что они найдут себя на «обширной земле, о которой при жизни ничего не могли знать». В «африканском раю» они будут наслаждаться радостями и роскошью жизни и не иметь никаких забот. Рабы, исповедующие ислам, повторяли «закон… который знают все истинные мусульмане!». Но у них, судя по всему, бытовали разные мнения о том, кто будет сопровождать их в загробной жизни, «будут ли они жить со своими старыми женами» или возьмут «девственниц». По словам автора, который собирал эти сведения, антропологический вывод был следующим: «Их мнение по этому вопросу, нужно признать, является столь темным и непонятным, равно как и недостаточным, что не заслуживает нашего внимания» [458].

Работорговцы и капитаны судов этому всячески препятствовали и уделяли вере в ее теории и практике большое внимание. Они не только ставили сети, чтобы предотвратить самоубийства, и применяли инструменты принудительного кормления, но также обратились к особым средствам террора. Так как африканцы верили, что они возвратятся на родину в собственных телах, капитаны специально совершали надругание над трупами в профилактических мерах воздействия на остальных. Один капитан собрал невольников на главной палубе, чтобы все увидели, как плотник отрубил голову рабу, чье тело потом выбросили за борт, после чего «сообщил им, что, если они хотят вернуться в свою страну, им придется сделать это безголовыми». Он повторил ужасный ритуал со всеми приговоренными. То же делал капитан Уильям Снелгрейв. Обезглавив человека за то, что он возглавил восстание, капитан объяснил: «Мне пришлось так поступить, чтобы наши негры поняли, что, если они последуют такому примеру, будут наказаны таким же образом. Ведь большинство африканцев полагают, что, если их предадут смерти, но не расчленят, они смогут вернуться в свою страну, после того как их выбросят за борт». Хью Крау знал, что эти верования часто «обезоруживали мятежников». Ко многим ролям, которые играл капитан невольничьего судна в расцветающей капиталистической экономике Атлантики, нужно добавить еще одну: террорист [459].

Понятие «вернуться домой в Гвинею» также предполагает, что целью восстания был не всегда захват судна. Во многих случаях истинной целью было коллективное самоубийство, как объяснил Томас Кларксон: пленники часто «решают поднять мятеж, надеясь таким образом встретить желанную смерть и рассчитывая в то же время забрать с собой несколько жизней своих угнетателей». Учитывая такое объяснение, нужно считать успешными (с точки зрения тех, кто их поднимал) гораздо большее число восстаний. Смерть и загробное возвращение полностью избавляли мятежников от неволи, рабства и изгнания [460].

Связи

Порабощение разрушало структуры родства и влияло на жизнь всех, кто был вынужден находиться на борту работоргового судна. Несмотря на то что эта сила глубоко подрывала все связи и приводила к дезориентации, невольники не оставались пассивными. Они делали все возможное, чтобы сохранить свои родственные связи, и, что важно, они старались создать новые — на корабле или в караванах, факториях и крепостях на пути к судну. Олауа Эквиано стремился установить отношения со своими «соотечественниками», это слово могло обозначать как людей его народа игбо, так и всех африканцев, с которыми он делил судно. То, что антропологи называют «вымышленным родством», было фактически бесконечно повторяемым рядом миниатюрных взаимоподдерживающих социальных групп, которые формировались на нижней палубе или в трюме работоргового корабля. Эти «родственники» называли себя «товарищами или друзьями по плаванию».

Во-первых, на корабле существовали реальные родственные связи. Мужья и жены, родители и дети, родные братья, члены семей и их многочисленные родственники часто оказывались на одном судне, как об этом писали многие историки. Это происходило из-за способов и методов первичного порабощения в Африке. В результате «большого грабежа» и поджога домов в деревнях посреди ночи целые семьи и кланы, а иногда даже племена были схвачены, ограблены, отведены на побережье и проданы все вместе как «военнопленные». Как писал Джон Торнтон, «корабль мог быть заполнен не только людьми одной культуры, но и людьми, которые выросли вместе» [461].

Кроме того, невольники могли встретить потерянных родных на борту работоргового корабля. Мужчина из племени игбо — embrenche, — «принадлежащий к высшему классу» (как отец Эквиано), встретил на палубе судна женщину с такими же, как у него, «чертами лица и цветом кожи» — свою сестру. Эти двое «стояли в тишине и изумлении» и смотрели друг на друга с самой большой любовью, а «потом бросились в объятия друг другу». «Чрезвычайно умную и развитую» пятнадцатилетнюю девочку доставили на борт судна с другого корабля, где она обнаружила свою восьмилетнюю сестру, «девочку с похожими на нее чертами лица», которая на три месяца позже старшей сестры попала в неволю. «Они обняли друг друга». На кораблях часто «встречались родственники — братья и сестры, жены и мужья и др.». Но из-за того, что мужчины и женщины были разделены, семьям было нелегко поддерживать друг друга. Связь между мужьями и женами, например, «поддерживали мальчишки, которые могли бегать свободно по нижней палубе» [462].

Сохранившиеся документы не позволяют нам рассмотреть этот процесс подробно, но постепенно понятие родства стало расширяться от простых семейных связей к новым отношениям «товарищей по плаванию», возникавшим в трюмах среди друзей и соотечественников. Основой этого процесса была общность многих западноафриканских культур, как объяснял Джон Мэттьюс: «Люди народа Сьерра-Леоне обладали необычайной „легкостью“, с которой они могли устанавливать новые связи». Капитан Джеймс Боуэн описал, как проходил этот процесс среди невольников. На его судне среди африканцев «формировались разные отношения». Это не были, как он ясно дал понять, традиционные семейные связи, но нечто новое. Эти люди «обнаружили тягу друг к другу, чтобы быть все время вместе, делить одну пищу и спать на одной доске во время плавания». Таким образом, в трюме их объединяло как насилие, террор, ужасные условия, так и общность действий, сопротивление и, наконец, возможность выживания на нижней палубе невольничьего корабля. Они строили «новые связи»: они становились «товарищами по плаванию» [463].

Доктор Томас Уинтерботтом объяснил значение этого понятия. Он работал врачом в колонии Сьерра-Леоне в начале 1790-х и наблюдал связь между родством в Африке, взаимоотношениями на борту судна и в Новом Свете. Он отмечал, что в определенные периоды слово «папа» или «отец» стало обращением к любому мужчине в качестве уважения, а слово «мама» или «мать» добавляли к именам многих женщин. Такое, как он отметил, «встречалось и среди рабов в Вест-Индии». Томас Уинтерботтом проследил, как судно способствовало установлению этих связей: «Достойно замечания, что те несчастные люди, которые приплыли в Вест-Индию на одном судне, с тех пор сохраняют друг к другу сильную и нежную привязанность: для них термин „товарищ по плаванию“ почти эквивалентен понятию „брат“ или „сестра“, так что между ними практически никогда не возникает брачных отношений». Это явление преобладало по всей Атлантике: в голландских колониях те, кто приплыл на одном судне, назвали друг друга sibbi или sippi. В португальской Бразилии словом для мореходного родства было malungo. Среди креолов французских Кариб — bailment. В Вирджинии до Барбадоса и Ямайки это были «товарищи по плаванию». Такое родство было шире обычного, и плывшие вместе на судне позже учили детей называть своих товарищей по плаванию «дядей» или «тетей». Говоря о социальных отношениях на борту судна во время Среднего пути, моряк Уильям Баттерворт отмечал, что «многое менялось за несколько недель плавания» [464].

Доказательство таких изменений проявлялось в крайнем беспокойстве и расстройстве, когда товарищей по плаванию разлучали во время продажи в конце рейса. Частью эти переживания отражали страх перед неизвестным, которое ожидало их на плантациях, но многие люди действительно теряли связи, прошедшие проверку мучениями и отчаянной надеждой на борту судна. На слушаниях в палате общин по поводу работорговли между 1788 и 1792 г. врачу Александру Фальконбриджу и моряку Генри Эллисону задавали один и тот же вопрос: «Вы видели горе невольников, когда их продавали в Вест-Индии?» Они подтвердили, что да, «им было трудно расставаться друг с другом». Фальконбридж засвидетельствовал четыре таких случая, в то время как чаще плававший Эллисон свидетельствовал о десяти таких случаях. Так было продано больше четырех тысяч африканцев. Они говорили не только о формальных семьях, которых было меньше; скорее они делали вывод о невольниках, которым «было жалко, что их разделяли друг от друга» [465].

Другие очевидцы подтвердили глубину таких наблюдений. Доктор Томас Троттер писал, что люди на его судне «жить не могли без своих друзей по несчастью, когда их разделяли». Он добавлял, что «иногда продавали отдельно мужей и жен», но было «много других степеней родства» — другими словами, от простой семьи до расширенной, к взаимоподдержке между соседями по деревне, соотечественниками, новыми товарищами по плаванию. Капитан Боуэн попытался удержать для продажи целиком всю группу «связанных кровным родством или новыми отношениями», но потерпел неудачу. С «воплем и плачем» их разделяли, и, как понял капитан, они уже никогда не встретятся снова. Однажды, когда судно встало на якорь в Чарлстоне в Южной Каролине в 1804 г., продали по отдельности трех девушек «из одной страны». Это вызвало «страшную тоску» у одной из них, она «была переполнена ужасом и тревогой из-за того, что ее отделяли от двух подруг». Они, в свою очередь, «смотрели на нее печально. Наконец они бросились в объятия друг другу и стали жалобно причитать, они рыдали, кричали и орошали друт друга слезами». Наконец их разлучили, после чего одна из девушек сняла с себя «нитку бус с амулетом, поцеловала его и повесила на шею подруги» [466].

Другой пример корабельного сообщества отражен в комментариях капитана Томаса Кинга, ветерана девяти гвинейских рейсов между 1766 и 1780 гг. Капитан Кинг рассказал о случаях, когда среди невольников на борту оказывались «религиозные деятели» определенных групп, которые подбивали их на восстание. Эти духовные лидеры побуждали других «совершить попытку бунта, чтобы вернуть судно к берегу и создать там небольшую общину». Таким образом, корабль формировал новый вид сообщества, который зародился в момент доставки первых африканских Адама и Евы на работорговый корабль и развивался впоследствии на плантациях, в церковных общинах и в городских сообществах. В результате алхимических реакций под воздействием силы сопротивления привычные связи переродились в новые узы родства. Таинственным образом работорговый корабль стал местом творческого сопротивления для тех, кто выяснил, что все они теперь стали «черными людьми». С ошеломительной силой из сообщества людей, вместе переживших страдания на борту работоргового судна, возникли дерзкие, жизнеутверждающие афроамериканская и панафриканская культуры [467].