Королевство Кипр и итальянские морские республики в XIII–XV веках

Остров Кипр был завоеван в 1191 г. английским королем Ричардом I Львиное Сердце во время Третьего крестового похода (1189–1192). Королевство Кипр является детищем этого похода и даже в силу своего происхождения должно было нести свой крест до конца. В этом было его высокое предназначение, в этом виделся смысл его существования европейским идеологам позднего крестоносного движения, этим оправдывались крестовые походы XIV–XV вв., направленные на оказание военной помощи латинянам Востока. Самым восточным рубежом христианского мира с 1291 г. был именно Кипр. Новая королевская династия Лузиньянов, утвердившаяся на Кипре в 1192 г., в силу своего рождения должна была стать династией крестоносцев. Жизненный путь каждого короля династии Лузиньянов, как и вся политическая история королевства конца XII–XV вв. в целом, неразрывно связаны с крестоносным движением.

В эпоху крестовых походов Кипр благодаря своему географическому положению, а равно и политике кипрских королей, стал своеобразным форпостом крестоносцев на Леванте. Именно на Кипре открывались ворота в Святую Землю, именно через Кипр проходил своеобразный коридор к Иерусалиму для пилигримов и "пилигримов", которых мы называем крестоносцами. В XIII в. остров был общепризнанным местом сбора крестоносцев, подходящим как для перегруппировки войск, оснащения армии, так и для того, чтобы держать последние советы перед предстоящей кампанией. Именно через Кипр проходил путь в Святую Землю германских императоров Генриха VI в 1195 г. и Фридриха II Гогенштауфена во время его кампании в 1228–1229 гг. В 1248 г. на острове стояла армия французского короля Людовика IX, а в 1271 г. — английского короля Эдуарда I. На Кипре находили убежище многие христиане, изгнанные из своих домов на азиатском побережье, или византийцы, бежавшие из Константинополя по политическим причинам, особенно после падения империи в 1453 г. Для купцов, стремившихся к рынкам Востока, Кипр был естественным местом транзитной стоянки, и сам по себе являлся крупным торговым регионом Леванта. Кипрские короли и бароны, как и их предшественники в Латино-Иерусалимском королевстве, предпочитали жить в мире со своими мусульманскими соседями. На этой почве зачастую рождалось непонимание и возникало несогласие с ними латинян, прибывавших с Запада. В поведении последних обычно присутствовала нетерпимость и агрессивность. Их невежество, набожная страстность и незнание Востока порой приводили к конфликтам и несчастьям, как для местных христиан, так и для крестоносного движения в целом. Тем не менее, несмотря на расхождения, Кипр принимал самое активное участие в военных операциях против мусульман, когда этого требовала политическая ситуация. Лузиньяны даже в силу географического положения своего королевства должны были нести крест без передышки. Они делали это без особого энтузиазма, зато вдумчиво и расчетливо, дабы не навредить собственному государству. При этом они не раз доказывали свою преданность крестоносной идее и проявляли личное мужество в крестовых походах против мусульман. Повседневная же обязанность, которая выпала на долю Кипрского королевства как государства крестоносцев, состояла в приеме паломников, предоставлении им приюта, для чего строились госпитали, в оказании всесторонней помощи и поддержки на их пути в Святую Землю. Все паломники XIII–XV вв. единодушно рассказывают о хорошем приеме, оказанном им на Кипре[93]. Остров становится для паломников и крестоносцев вратами в Святую Землю и в то же время сам обретает статус христианской святыни. Леонтий Махера не случайно начнет свою историю Кипра с повествования о многочисленных чудотворных святых мощах и иконах, о святых местах, достойных поклонения, о покровительстве острову Константина Великого и св. Елены[94]. Это должно было формировать в сознании верующих представления об особом религиозном значении острова — это одна из святынь христианства, за которую можно и необходимо вести священную войну против неверных. История Кипра, таким образом, встраивается в христианскую концепцию развития крестоносных земель на Востоке.

Одновременно Лузиньяны как короли и правители должны были думать о выстраивании дипломатических отношений с мусульманскими странами, окружавшими их. "Священная" война и "вынужденный" мир всегда шли бок о бок в политике королевства Лузиньянов: долг крестоносцев зачастую уступал рационализму и практицизму, диктовавшихся необходимостью выживания в условиях Востока. Восточное направление было одним из важнейших в политике и кипрских королей, и итальянских морских республик. Установление политических и экономических контактов с султаном Египта и независимыми турецкими правителями Малой Азии для всех европейцев, занятых торговлей на Востоке, было жизненно необходимо. От спокойной, терпимой политики мусульманских, европейских правителей и латинян Востока друг к другу зависело процветание не только европейских купцов, но и их государств; для латинян Востока, потомков крестоносцев, зачастую это означало продолжение самого их существования на границе христианского мира. Политика всех латинских государств на Востоке в XIV–XV вв. более характеризуется вынужденной «мирной» дипломатией, заключением многочисленных соглашений с мусульманскими соседями: будь то мамлюки Египта, турецкие эмираты Анатолии или османы, — чем военной активностью против ислама.

Третий фактор, с которым Лузиньяны должны были постоянно считаться в своей политике, это развитие торговли европейского купечества на рынках Востока, которое порой также диктовало свои правила в отношениях с мусульманами. Восточные рынки манили европейских купцов своими богатствами и многообразием товаров. Несмотря на риск и препятствия, с которыми они встречались и в пути, и в мусульманских землях, несмотря на многочисленные запреты римских пап торговать с мамлюками[95], несмотря на обвинения в предательстве и сотрудничестве с неверными и проклятия, звучавшими из Римской курии[96], несмотря на все опасности, которые таил Восток, они всегда искали пути к восточным рынкам и продолжали прибывать туда даже во времена войн собственного правительства с мусульманами, даже если рисковали кошельком, а часто и жизнью. Риск, иногда преступления, притеснения и злоупотребления со стороны местных властей всегда сопровождали торговые предприятия европейского купца на восточных рынках. Опасности подстерегали повсюду. Их можно было ожидать со стороны местных властей, со стороны собственного правительства и собственных компаньонов. Кроме того, смерть, болезни, природные катаклизмы могли разрушить все радужные надежды. Но с другой стороны, восточные рынки вселяли надежду и мечту на удачу и богатство, словом: восточная торговля могла приносить огромные прибыли и делала кого-то чрезвычайно богатым, а кого-то доводила до полной нищеты.

Путь к восточным рынкам лежал через Кипрское королевство, через его главный порт и рынок Фамагусту, ставшую в конце XIII в. одним из основных торговых центров региона. Фамагуста вместе с Дамаском и Александрией образовывала своеобразный коммерческий треугольник на Востоке. В XV в. под термином "ad partes Famaguste" понимались одновременно остров Кипр, Сирия и Египет: "totius insule Cipri, Sirie et Egipti"[97]. Именно в эту область стремились попасть купцы из Генуи, Венеции, Флоренции, Анконы, Пизы, Барселоны, Марселя и других городов Западной Европы, именно здесь закупали они дорогие восточные товары: разнообразные специи, соль и сахар, шелковые и бархатные ткани, парчу и ковры, красители и квасцы, хлопок и камелоты, и многие другие товары. Большая часть специй импортировалась на Кипр из Бейрута, Триполи, Дамаска и Александрии, куда в свою очередь они попадали из Индии, Китая, Центральной и Юго-Восточной Азии. С начала XIV в. торговые пути, с одной стороны, концентрировались в Дамаске, Бейруте и Александрии, а затем сходились в Фамагусте, с другой — они шли из Центральной Азии к Черному морю, а затем к Константинополю[98]. Кипр связывал Западную Европу с рынками Сирии и Египта. Поэтому опять же в силу своего географического положения королевство Лузиньянов всегда было вынуждено поддерживать добрососедские отношения с мусульманскими странами, часто доставлявшими ему немало хлопот. Несмотря на то, что от них всегда исходила угроза нападения и войны, кипрские короли предпочитали по возможности избегать прямых военных столкновений с ними и развивать торговлю кипрского купечества на восточных рынках наряду с итальянцами. Ведь богатство рынка Фамагусты и наполняемость королевской казны тоже зависели от их деятельности. Королевство Лузиньянов являлось не только местом перераспределения восточных и западных товаров, но и имело возможность предложить рынку свою собственную продукцию: сахар, сладости, соль, вина и ликеры, парфюмерию, хлопок, лен, шерсть и, конечно, камелоты — кипрские шерстяные ткани, хорошо известные не только на Западе, но и на Востоке[99].

Восток привлекал, манил и был жизненно необходим всем деловым людям Европы, которые, как правило, не слишком задумывались о различиях в идеологии, религии, вражде и идеях крестоносцев, поднимавших крест против этих самых неверных мусульман, когда речь шла о больших деньгах, выгодах и прибылях, всегда ожидаемых от восточной торговли. Однако европейцы никогда не забывали и о том, насколько Восток мог быть опасен. Всегда приходилось быть настороже в отношениях с мусульманами и частным лицам, и европейским правителям. История их связей полна конфликтов, ссор, войн. С ними воевали и заключали союзы, их ненавидели и с ними торговали. И опять же даже в силу своего географического положения Кипрское королевство всегда находилось в самом центре событий на политической арене Леванта, играло далеко не последнюю роль как в установлении мирных отношений с Египтом и турецкими государствами, так и в войнах против них.

I.1. Путь из Иерусалима на Кипр

Основатель королевской династии на Кипре Ги де Лузиньян, король Иерусалима, проигравший Хаттинскую битву в 1187 г. Саладину и потерявший в результате корону, принес с собой на Кипр шлейф неудачника, который долго будет мешать и ему, и его потомкам. Вдобавок он не мог похвастаться особой знатностью своих предков и теоретически по праву рождения не мог претендовать на трон; лишь удачей и благосклонностью к нему фортуны можно объяснить то, что он получил иерусалимскую корону и приобрел Кипр.

Дело в том, что его выбрала в мужья старшая дочь короля Иерусалима Амори I Сибилла, вдова Гийома Монферратского. Ее сын и наследник трона, будущий король Балдуин V, был племянником короля Иерусалима Балдуина IV. Вынужденная снова выйти замуж, чтобы обеспечить права на престол своему сыну, Сибилла выбрала себе в мужья не одного из знатнейших баронов королевства, а бедного, но храброго, ловкого и вдобавок, неотразимо красивого Ги де Лузиньяна. В 1180 г. Ги женился на Сибилле и ему было пожаловано графство Яффы и Аскалона. Вскоре король Иерусалима Балдуин IV, страдавший от неизлечимой проказы, после долгих уговоров своей матери, сестры Сибиллы и патриарха Иерусалима Ираклия согласился передать трон Ги де Лузиньяну в качестве регента. Последний получил почти полный контроль над всеми государственными делами и территорией королевства, за исключением самого города Иерусалима, приносившего около 10 тыс. золотых безантов годового дохода, который король оставил за собой. Балдуин IV, — пишет Гийом Тирский, — оставил себе королевский титул и единственный город Иерусалим. Он передал Ги де Лузиньяну свободное и полное управление всеми другими частями королевства и приказал всем своим верным слугам и всем князьям признать себя его вассалами и обязаться ему клятвой. Это и было немедленно исполнено"[100]. В марте 1183 г. Балдуин IV, незадолго до смерти, провозгласил своим наследником племянника, шестилетнего Балдуина V. Однако всего через три года, в 1186 г, Балдуин V умирает. С его смертью мужская линия иерусалимских королей из Арденн-Анжуйской династии прекратилась. Из наследников короля Амори I остались только две дочери: старшая Сибилла и младшая Изабелла. Бароны признали королем мужа Сибиллы Ги де Лузиньяна, которому по закону перешел трон и иерусалимская корона. Далее события развивались стремительно и драматично. В 1187 г. последовало завоевание Иерусалима Саладином, пленение самого короля Ги де Лузиньяна, освобождение его из плена, длительная борьба с новым претендентом на иерусалимский престол Конрадом Монферратским, осада Акры войсками крестоносцев Третьего крестового похода, во время которой в 1190 г. умерла королева Сибилла. В водовороте этих событий корона была перехвачена Конрадом Монферратским. Сам же Ги де Лузиньян после смерти жены оставил осажденную Акру и не без помощи английского короля Ричарда I Львиное Сердце удалился на Кипр в поисках нового королевства, продолжая при этом считать себя королем Иерусалима.

Многие хронисты, да и многие современные историки, склонны обвинять во всех несчастьях Иерусалимского королевства именно Ги де Лузиньяна, называя его хвастливым, неудачливым и бесхарактерным[101]. Гийом Тирский упрекает его в том, что он взял на себя слишком много и не соразмерил своих сил с тяжестью бремени. Он видит в Ги всего лишь ловкого интригана, якобы обещавшего баронам уступить несколько городов за то, чтобы они подали за него голоса и возвели на иерусалимский трон. Он, по мнению хрониста, был лишен мужества, мудрости и утомлял весь мир своею крайнею дерзостью и самодовольством. Это стало понятно и королю Балдуину IV, который, сначала наделив его полномочиями, вскоре лишил его власти[102]. По словам всех хронистов, это был человек простоватый, неискусный и лишенный всякого опыта. Если бы не его красота и изящные манеры, он никогда не стал бы королем; и это, по-видимости, соответствует действительности. Столь негативное отношение к нему повлекла горечь утраты Иерусалима в 1187 г. В проигранной битве при Хаттине и в потере Иерусалима единодушно, но не совсем справедливо, обвиняли именно Ги де Лузиньяна. Сложный клубок интриг и противоречий, существовавший между патриархом Иерусалимском, Великими магистрами орденов тамплиеров и госпитальеров, графом Триполи и другими баронами королевства, сделал невозможным единое командование и воспрепятствовал слаженности действий армии крестоносцев против дисциплинированной армии Саладина[103].

Несомненно, Ги не был выдающимся политиком и полководцем. Но нельзя отказать ему в инициативности, храбрости и даже благородстве и верности долгу короля-крестоносца. Он был взят в плен Саладином и им же освобожден в конце лета 1188 г. Обретя свободу, Ги пытается собрать новую армию и начинает бороться за восстановление королевства еще до прибытия на Восток участников Третьего крестового похода, провозглашенного в Европе. По прибытии крестоносцев из Европы Ги присоединился к войску английского короля Ричарда I Львиное Сердце, который стал его сеньором, и участвовал в осаде и отвоевании Акры (13 июля 1191 г.), а также других территорий, захваченных Саладином. Однако ему не удалось сохранить корону Иерусалима, да она и не могла у него остаться после смерти жены Сибиллы и двух дочерей, рожденных от этого брака, — законных представителей Арденн-Анжуйской династии. Ги был последним латинским королем, коронованным в Иерусалиме. Но он получил корону как консорт, и без согласования с женой не имел права подписывать ни один документ. После ее смерти и смерти их дочерей положение Ги де Лузиньяна как короля оказалось весьма шатким, ибо династические права на корону перешли младшей сестре Сибиллы Изабелле, ставшей женой Конрада Монферратского[104]. На Кипре Ги де Лузиньяну было суждено стать основателем нового королевства и родоначальником новой королевской династии. Свой же титул графа Яффы он передал младшему брату Жоффруа, который в свою очередь в 1193 г., когда решил вернуться во Францию, уступил его старшему брату Амори[105].

Не совсем красивая история утверждения новой династии на Кипре и бремя обвинений в адрес ее основателя заставляли впоследствии потомков Ги де Лузиньяна обосновывать свои права на корону. Семейство Лузиньянов происходило из графства Пуату на западе Франции. Собственно Лузиньян — это небольшая крепость, расположенная в 30 километрах от Пуатье и известная, по крайней мере, с IX в. Труднее всего найти корни рода Лузиньянов. Как это часто бывает, его происхождение овеяно многими легендами, которые бережно хранились и передавались в семье из поколения в поколение. Один из представителей кипрского королевского дома Лузиньянов, преподаватель теологии у братьев доминиканцев, викарий латинского епископа Лимассола, который жил в XVI в. в Париже в так называемом изгнании, стал писателем и историком своего рода, а также острова Кипр. Этьен де Лузиньян рассказывал о происхождении своего рода следующее: "Их род (Лузиньянов — С.Б.) восходит к древним графам Пуату времен короля Карла Лысого… т. е. эта линия насчитывает многих королей, принцев, графов, баронов, сеньоров… Первым был Турсин, от которого берет начало эта генеалогия, которая опускается до королей готов, а он (Турсин — С.Б.) происходил из королей бургундов. Николай Бертран, историограф Тулузы, говорил, что Турсин состоял в родстве с Карлом Лысым и был сыном одной из его сестер. Турсин был сеньором Тулузы, Бордо, Нарбона и Прованса и стал при Карле Лысом пэром Франции. Затем его владения, неизвестно по каким причинам, были отняты, и его графство было передано сеньору из рода королей бургундов. Звали последнего Гийом. Сын Турсина Изор после смерти Гийома был восстановлен в графстве своего отца и стал третьим графом Тулузы. Он имел двух сыновей Бертрана и Жерара… Жерар, от которого берет начало род Лузиньянов, был женат на дочери Пипина, короля Аквитании, брата короля Карла Лысого, короля Франции и императора, который сделал его графом Пуату"[106]. Такова версия происхождения рода Лузиньянов, их связи с графами Пуату, и даже с родом Каролингов, одного из представителей этой семьи. Как видим, даже Лузиньяны XVI в. не слишком ясно представляли себе происхождение собственной фамилии. Явно прослеживается лишь их сильное (и замечу, стандартное) желание подчеркнуть знатность своего рода, обосновать его королевское происхождение и, таким образом, закономерность и законность восшествия на престол Иерусалима и Кипра выходцев из "столь славного рода". Можно, конечно, еще вспомнить историю покровительства роду сказочного персонажа феи Мелусины, которая была женой одного из графов Пуату, а потом хранительницей фамилии Лузиньянов. Эта история была положена в основу романа о Мелусине или "Книги Лузиньянов", популярнейшего чтения в Европе конца XIV–XVI вв.[107]

В действительности все обстояло несколько иначе. Без сомнения, род Лузиньянов был достаточно знатен и имел богатые крестоносные традиции. Во второй половине XI в. представители рода принимали участие в Реконкисте на Пиренеях, а затем влились в ряды первых крестоносцев, отправившихся на Восток[108]. Первые Лузиньяны появились на Востоке во время Первого крестового похода (1096–1099). Одним из приближенных Балдуина I, короля Иерусалима, был Гуго VI, граф де Лузиньян (1101–1102 гг.). Его сын Гуго VII Лузиньян сопровождал в Святую Землю короля Людовика VII во время Второго крестового похода (1147–1148). Прозванный "Брюнетом" Гуго VIII, сын Гуго VII, прибыл на Восток в 1163 г. и погиб в плену в 1064 г.[109] Младший сын Гуго Брюнета, граф де ла Марш Гуго X Лузиньян, погиб в битве при Дамьетте в 1219 г. во время Пятого крестового похода[110]. Его сын Гуго XI был женат на вдове английского короля Иоанна Безземельного Изабелле Ангулемской; принеся оммаж и признав себя вассалом французского короля только в 1242 г.[111], он принял крест и участвовал в Первом крестовом походе Людовика Святого в 1248–1254 гг.[112] Утверждение В. Рюд де Колленберга, ссылающегося на Жана де Жуанвиля, что он сопровождал короля в Тунис в 1269–1272 гг.[113], не находит подтверждения в указанном источнике. Тем более, что сам Жуанвиль не участвовал во Втором крестовом походе короля и отказался о нем писать что-либо. В "английском"[114] отряде Людовика IX находились также Ги и Жоффруа де Лузиньяны — представители западной ветви рода[115]. Итак, до середины XII в. мы можем говорить лишь о периодических вояжах Лузиньянов на Восток. Никто из первых Лузиньянов-крестоносцев не оставался на Востоке навсегда и не пускал здесь корни.

Родоначальником новой восточной ветви этого рода стал второй сын Гуго VIII Амори (Эмери), который прибыл в Палестину около 1170 г. и вскоре занял место камергера, а затем и коннетабля Иерусалимского королевства. Вероятно, не последнюю роль в политической карьере Амори сыграл его брак с представительницей одного из знатнейших родов Иерусалимского королевства Эшив Ибелин. К старшему брату присоединились младшие — Ги, будущий король Иерусалима, и Жоффруа. Все трое были активнейшими участниками событий Третьего крестового похода (1189–1192), инициированного потерей Иерусалима в 1187 г. Жоффруа прибыл на Восток последним на помощь Ги и Амори, узнав об их пленении Саладином в битве при Хаттине[116].

После потери Иерусалима Ги де Лузиньян купил остров у братьев-тамплиеров, которые незадолго до того получили его от Ричарда I Львиное Сердце, а потом запросили с Ги весьма значительную сумму — 100 тыс. золотых безантов (почти полтонны золота в монете). Таких денег у Ги не было, и он решил обратиться за помощью к западноевропейским государствам. Самую заметную финансовую, а возможно, и военную, помощь ему оказали генуэзцы. Из источников неясно, на каких условиях были взяты деньги, но эта поддержка позволила ему укрепиться на острове, привлечь к себе сторонников и подавить сопротивление местного населения, которое, впрочем, вряд ли было слишком активным. Потерявшие свои владения византийские архонты, которые реально могли организовать сопротивление, бежали с острова при Исааке Комнине и возвратились в Константинополь, где концентрировались их основные богатства. Таким образом, у новых королей не осталось организованной враждебной группы, сопротивление которой нужно было бы подавлять. Кроме того, Лузиньяны пришли на остров не из Европы, а из Латино-Иерусалимского королевства, ставшего для них родным, и они изначально не относились к Кипру как к колонии, которую эксплуатировали бы экономически ради своих европейских владений. Новый режим не предпринял попытки переустройства управления сельской периферии, оставив на местах византийские структуры и сохранив в целом византийский миропорядок (taxis). На кардинальное переустройство не было ни денег, ни сил[117]. В то же время, господствующий класс нового королевства должен был состоять исключительно из латинян.

Задумавшись об устройстве новообретенных земель, Ги де Лузиньян обратился к рыцарству Франции, Англии, Каталонии с предложением переселяться на Кипр, за что, как сказано в хронике Леонтия Махеры, обещал "серебро, золото, наследство им и их сыновьям"[118]. Тогда же Ги де Лузиньян признает себя вассалом французского короля Филиппа II Августа (1165–1223)[119], вероятно, также в обмен на военную или финансовую помощь. Привилегии получили, естественно, и сторонники Ги, прибывшие с ним на остров из Палестины[120], коих было большинство среди вновь прибывших латинян и которые прежде всего и сформировали новую правящую элиту на Кипре. Еще одним, пожалуй, самым мудрым шагом Ги оказались переговоры с Египтом, в результате которых ему удалось отвести угрозу нападения на остров со стороны самого грозного мусульманского соседа. В 1192 г. Ги стал реальным правителем острова — земли, которой приросла его иерусалимская корона. Однако он не мыслил Кипр как отдельное королевство и до конца дней своих продолжал считать себя королем иерусалимским. Несмотря на это, почти все средневековые авторы смело называют его, и справедливо, первым королем Кипрского государства. Правление Ги де Лузиньяна на Кипре было недолгим. В августе 1194 г. он умер и был похоронен братьями тамплиерами в Никосии.

Итак, как видно, обосновавшись на острове, Ги оставил в прошлом борьбу крестоносца и принялся за строительство нового государства, которому, как воздух, нужен был прежде всего мир; ради него он забыл о своих неудачах, поражениях, обидах, горьком времени, проведенном в мусульманском плену, и без промедления примирился со своим прежним врагом Саладином. Возможно, памятуя о пережитом военном разгроме в Иерусалиме, Ги стал более осторожным и сдержанным в отношениях с мусульманами. В новом королевстве он заложил основы политики сосуществования с ними и эту осторожную дипломатию передал своим преемникам.

После смерти Ги де Лузиньяна Кипр унаследовал его старший брат Амори[121], сначала как сеньор Кипра. Он же стал первым из Лузиньянов, кто в действительности был венчан короной Кипра в январе 1197 г. Это стало возможным, поскольку перед этим, в 1196 г., в обмен на титул короля Кипра он признал себя вассалом германского императора Генриха VI[122]. В планы Генриха VI входило включение всего Латинского Востока в состав Священной Римской империи. Вассальная зависимость кипро-иерусалимского короля могла бы стать значительным политическим успехом императора в реализации задуманного. Тем не менее, этого не случилось. Вассалитет оставался совершенной формальностью вплоть до освобождения от него Кипра папой после смерти Фридриха II Гогенштауфена. Лузиньяны же, благодаря шагу Амори, навсегда обрели кипрскую, а затем и иерусалимскую короны. Оставшись в 1196 г. после смерти первой жены Эшив Ибелин уже венценосным вдовцом, в 1198 г. Амори женится во второй раз на младшей дочери короля Иерусалима Амори I Изабелле Иерусалимской, трехкратной вдове Онфруа Торонского, Конрада Монферратского и Генриха Шампанского, и, соединяя претензии брата-консорта с кровью Арденн-Анжуйской династии, становится королем Иерусалима Амори II[123]. Средневековые авторы высоко оценивают личные качества Амори как монарха и подчеркивают, что он был первым из Лузиньянов, кто стал монархом двух королевств, Кипрского и Иерусалимского, которыми он управлял с большим искусством и совершенством до самой смерти. Следует отметить, что оба королевства никогда не объединялись в одно (вся придворная иерархия эпохи Лузиньянов оставалась дуалистической), и Амори являлся королем для каждого из них по отдельности. Обладание Амори двумя коронами позволило впоследствии его потомкам — кипрским королям — претендовать на титул королей Иерусалима.

На время правления этого ловкого, хитрого и опытнейшего политика пришелся Четвертый крестовый поход (1202–1204). Положение латинян на Востоке при этом было весьма нестабильным. Сам Амори планировал новую экспедицию против султана Египта, поэтому он с нетерпением ждал помощи с Запада и надеялся вернуть себе утерянные земли в Палестине[124]. Казалось бы, у короля Кипра и Иерусалима не было права игнорировать новый крестовый поход европейцев. И тем не менее, это случилось: он отказался принимать участие в Четвертом крестовом походе, поняв, что латиняне Константинополя бесполезны для крестоносцев Сирии и Кипра, ибо завоевание Константинополя означало окончание крестового похода. Более того, образование Латинской империи и других крестоносных государств на территории Византии оказалось губительным для Востока. Латинский Константинополь разделил силы крестоносцев, поглощал материальные и людские ресурсы, ранее предназначавшиеся только для защиты Святой Земли. На Кипр подались беженцы из Константинополя, с Балкан и Пелопоннеса. Единовременный приток большого числа мигрантов создавал серьезную нагрузку для социальных отношений и экономики только что созданного маленького государства. В обратном направлении — из Святой Земли в Константинополь — начался, по словам Эрнуля, "великий исход". Около сотни рыцарей (среди которых Гуго и Рауль де Сент-Омер Тивериадские, Тьери де Термонд), многие туркополы[125], сержанты, а также горожане и даже клирики покинули латинский Восток. Это означало ослабление военной мощи латинян Востока[126]. Однако королю Амори все же удалось частично вернуть утраченные земли, но не благодаря помощи с Запада, а потому что у султана Египта сдали нервы. Аль-Адиль, не дожидаясь подхода к Амори подкрепления из Европы, решил с ним "договориться" и в знак примирения в сентябре 1204 г. вернул ему Яффу, Рамлу и Лидду.

В начале XIII в. Лузиньяны чуть было не потеряли свой кипрский трон, который вполне мог оказаться в руках рода Ибелинов, поднявшегося на латинском Востоке в результате крестовых походов и ставшего одной из знатнейших латинских фамилий Востока. В XII — первой четверти XIII вв. Ибелины играли куда более важную и заметную роль в политических делах на Востоке, чем Лузиньяны. В 1205 г. Амори Лузиньяну наследовал его сын от первого брака с Эшив Ибелин Гуго I (1205–1218). В 1217 г. начался Пятый крестовый поход (1217–1229), в котором Кипр должен был принять участие. Остров не стал местом сбора крестоносцев, как это изначально планировалась. Правда, в октябре 1217 г. Гуго I присоединился к австрийским и венгерским крестоносцам в районе Акры и совершил вместе с ними ряд рейдов против мусульман[127]. Однако вскоре, 10 января 1218 г., Гуго I неожиданно умирает в Тортозе[128]. Кипрский трон унаследовал его сын Генрих.

Именно во время правления Генриха I (1218–1253) разворачиваются все события Пятого крестового похода (1217–1229), включая экспедицию на Восток германского императора Фридриха II Гогенштауфена (1228–1229). Ему же довелось быть свидетелем и начала Первого крестового похода Людовика IX Святого (1248–1254). Генрих I вступил на престол, будучи еще младенцем, и поэтому не мог принять участие в военных акциях крестоносцев немедленно. Регентшей при нем стала его мать Алиса, которая передала реальную власть в руки своих близких родственников Филиппа и Жана Ибелинов[129]. Они берут на себя управление всеми кипрскими делами в первой трети XIII в. Они же станут проводниками весьма своеобразной крестоносной политики Кипрского королевства, направленной на защиту собственных интересов, а не на достижение традиционной цели любого крестового похода — отвоевание Святой Земли. Европейские крестоносцы, продемонстрировавшие свои амбиции и претензии на верховную власть на латинском Востоке, воспринимались местной элитой скорее незваными завоевателями, чем освободителями. Впервые в истории крестоносного движения столь четко разделились силы латинян на крестоносцев Востока и крестоносцев Запада. Последним четко дали понять, что отныне они необходимы латинскому Востоку исключительно как помощники, воины, защищающие единоверцев и отстаивающие интересы местных элит, но не как претенденты на самостоятельную политическую роль в королевствах Иерусалима и Кипра. Европейцам наглядно продемонстрировали, что на Востоке сложилась своя политическая элита, своя знать со своими властными институтами, уступать которые она не намерена никому. Именно Жан Ибелин возглавил борьбу иерусалимских баронов с германским императором Фридрихом II Гогенштауфеном, и Кипр был втянут в эту войну на стороне Ибелинов. Именно Жан Ибелин одержал блестящую победу над сторонниками Фридриха[130] в июле 1232 г. в битве при Агирде (Агриди) на севере Кипра. Жана Ибелина в этой войне поддержала Генуя, за что получила крупные торговые привилегии и на Кипре и в его собственных владениях в Бейруте. Тогда Жана Ибелина называли не только сеньором Бейрута и Кесарии, коим он действительно являлся, но даже королем[131].

Нетрудно понять, сколько сил нужно было приложить Генриху I, чтобы стать королем на деле. Он был венчан кипрской короной в 1225 г. по достижении совершеннолетия. В 1232 г. он начинает постепенно самоутверждаться на кипрском троне. Но лишь после смерти матери в 1247 г. Генрих смог реализовать свои амбиции, провозгласив себя "Господином Иерусалима" ("Dominus Hierosolymitanus"), однако, заметим, — не королем. Последний титул он передаст своему сыну и наследнику Гуго II. Между тем, Лузиньянам не удалось удержать иерусалимскую корону, которая оказалась в руках все того же Фридриха II Гогенштауфена. В 1226 г. он женился на дочери и наследнице иерусалимского короля Жана де Бриенна Изабелле де Бриенн и получил, таким образом, от нее корону. В 1210 г. Жан де Бриенн в свою очередь получил корону от жены Марии-Иоланты Монферратской, наследовавшей иерусалимский престол после смерти Амори II как старшая дочь королевы Изабеллы. Таким образом, с 1206 г. иерусалимский трон не принадлежал Лузиньянам, а в 1226–1268 г. находился в руках Гогенштауфенов. Последние никогда не жили на Востоке и практически не занимались его проблемами. Лишь Фридрих II, отлученный 29 сентября 1227 г. от церкви, но унаследовавший от своих предшественников идею включения латинского Востока в состав империи и мечтавший о единстве христианского мира, ненадолго появится здесь во время своего крестового похода 1228–1229 г. и будет встречен, не как подобает королю. Тем не менее, ни римский папа, ни иерусалимские бароны не ставили вопрос о лишении Гогенштауфенов права на иерусалимский трон вплоть до пресечения их династии в 1268 г. со смертью Конрада III (Конрадина). Реально же Иерусалимским королевством управляли Лузиньяны с Кипра, ставшие "наместниками заморских королей"[132], а еще точнее бальи, выполнявшие от их имени роль регентов.

В 1248 г. у Генриха I появилась возможность стать не просто королем, но королем-крестоносцем. На Кипр прибыл Людовик IX Святой, а вместе с ним брат короля Роберт I д'Артуа и герцог Карл I Анжуйский. Также на остров прибыл из Мореи ее князь Жоффруа Виллардуэн со своими вассалами, к которому еще в Монемвасии присоединился со своим войском герцог Бургундский. Все они были радушно приняты на Кипре. Генрих I проявлял живой интерес к предстоящей экспедиции, и кипрское рыцарство под командованием своего короля было готово принять участие в войне против Египта. Непонятно, по каким причинам Ле Гофф называет этого короля "чудаковатым"[133]: возможно, и в данном случае проявляется свойственное автору крайне негативное в целом отношение к крестоносному движению, как к бесполезному, бессмысленному и даже нелепому явлению в европейской истории. Вопреки мнению Ле Гоффа, поведение кипрского короля во время пребывания на Кипре французских рыцарей трудно охарактеризовать как "чудачество". Незадолго до появления на острове Людовика IX кипрский монарх отправил посольство к монголам с целью заключения союза против Египта. Ответ хана Батыя был разочаровывающим, но стратегия короля была абсолютно верна. Это косвенно подтвердила и дипломатическая линия самого Людовика IX. Едва прибыв на Кипр, он также начал переговоры с монголами. В декабре 1248 г. в Кирении высадились послы от Великого хана. Они были приняты в столице Кипрского королевства, где вручили французскому королю письмо своего владыки с обещанием помощи в отвоевании Святой Земли у египтян. В ответ французский король отправил своих послов к татарскому хану для проведения дальнейших переговоров и заключения прочного военного альянса. Послы вернулись назад только через два года[134], и планы о заключении союза так и остались лишь планами. Личные качества Генриха I Лузиньяна, был он "чудаковатым" или не был, никак не могли повлиять на провальный результат крестового похода. Не вина кипрского монарха, что на крестоносцев во время их пребывания на острове обрушилась страшная эпидемия, унесшая жизни многих воинов. Ее последствия оказались многолетними. Гибель войска Людовика IX Святого от эпидемии на Кипре настолько сильно отпечаталась в памяти потомков, что сделала практически невозможной дальнейшее использование острова европейскими крестоносцами как базы. Как ни убеждал Генрих II Лузиньян Европу после потери Акры в 1291 г., что Кипр станет прекрасным плацдармом для наступления против Египта[135], доводы "против" Рамона Луллия, теоретика крестового похода при французском дворе, или венецианца Марино Санудо Торселло окажутся сильнее[136]. Память о жутком море в войске Людовика IX Святого через десятилетия заставляла хронистов и поборников крестовых походов вновь и вновь предостерегать современников от поездок на остров. Европейцы, попадавшие на Востоке в абсолютно непривычный климат, действительно часто страдали от тропической малярии и лихорадки. Эти болезни были чрезвычайно опасными и зачастую грозили смертью. Неудивительно, что малярия и лихорадка называются в "Ассизах" наиболее опасными болезнями[137]. Остров Кипр оказывался для многих паломников последним пристанищем в их жизни. Поэтому в сознании европейцев прочно укоренится ощущение, что "гнилой воздух и грязная вода Кипра" исключительно негативно влияют на их здоровье. Эту идею они будут повторять вновь и вновь вплоть до конца XV в.[138] После Первого похода Людовика Святого Кипр станет лишь местом кратковременных стоянок кораблей, заходивших в порты королевства по необходимости, главным образом для пополнения запасов продовольствия. Например, именно для этого сделал остановку на острове принц Эдуард Английский (будущий король Эдуард I) в 1271 г. на пути в Акру.

Трижды женатый Генрих I умер в возрасте 37 лет, оставив от третьего брака с Плезанс Антиохийской единственного наследника, вступившего на престол Кипра под именем Гуго II Лузиньяна (1253–1267). Годовалый младенец, родившийся в 1252 г., стал наследником кипрского трона и унаследовал титул "Dominus Hierosolymitanus". Регентшей при нем сначала была его мать, а после ее смерти в 1261 г. — Гуго Антиохийский, сын Изабеллы, младшей сестры Генриха I Лузиньяна. Гуго II сочетался браком в 1265 г. с очередной Изабеллой, очередной представительницей рода Ибелин из Бейрута. Но уже через два года, в 1267 г. в возрасте 15 лет он умер, не оставив после себя наследников. С его смертью, через 75 лет после появления Ги де Лузиньяна на Кипре на Востоке пресеклась прямая ветвь "старых Лузиньянов", напрямую связанных с графством Пуату. Кипрский трон в 1267 г. наследовал его двоюродный брат и бывший регент Гуго Антиохийский.

Итак, род Лузиньянов на Востоке разделился на две крупные ветви: "старые Лузиньяны," прямо связанные с западной линией (1192–1267), и "новые Лузиньяны", — образовавшие Пуату-Антиохийскую ветвь, которая позднее распалась в свою очередь на три: 1) королевский дом Кипра 12671489 (закончилась в 1530 г.); 2) армянская ветвь Лузиньянов, королей Киликийской Армении 1310–1421; 3) не легитимные ветви 1400–1660.

Гуго Антиохийскому, являвшемуся, как сказано, регентом Кипра с 1261 г, не составило труда добиться признания себя Высшим Советом баронов сувереном Кипра, и в возрасте 25 лет он стал пятым кипрским монархом Гуго III (1267–1284). С момента вступления на кипрский престол он отказывается от своих родительских титулов, западного — "де Пуату" и левантийского — "Антиохийский", и называет себя просто Лузиньяном по девичьей фамилии своей матери. Следует заметить, что права Гуго Антиохийского на кипрский престол безуспешно оспаривал другой его двоюродный брат Гуго де Бриенн, сын Марии Лузиньян, средней сестры короля Генриха I, которая была замужем за Готье де Бриенном. Гуго де Бриенн, хотя и был младше Гуго Антиохийского, по правилам западноевропейского майората имел больше прав на престол, нежели его кузен. Но в 1267 г. именно Гуго Антиохийский был венчан в соборе св. Софии в Никосии короной Кипра. Он же становится первым после Амори Лузиньяна обладателем корон и Иерусалима и Кипра. В сентябре 1268 г. (по другой версии в 1269 г.) после смерти Конрадина, последнего императора и иерусалимского короля из династии Гогенштауфенов, Гуго был коронован в Тире иерусалимской короной и стал называться "Rex Cypri et Hierosolymitani"[139].

Правление Гуго III прошло не без успехов. Он пытался укрепить королевскую власть и распространить ее на всю территорию Иерусалимского государства. Но стать подлинным монархом континентального королевства Гуго III не удалось. Было три основных причины, помешавших ему: 1) начавшееся завоевание Сирии мамлюками, пришедшими к власти в Египте в 1250 г.; 2) крайняя разобщенность и претензии на независимость со стороны местных баронов; и 3) разгоревшаяся в Европе борьба с ним за иерусалимский трон.

После взятия Кесарии и Арсура в 1265 г., крепости тамплиеров Кастель Блан (Сафита) в Галилее в 1266 г., а затем крепостей Торон и Кастель Нёф, Антиохии в 1268 г., мощнейшей крепости госпитальеров Крак де Шевалье в 1271 г., устоявшей в свое время даже под натиском Саладина, крепости Монфор (1271) — главного владения Тевтонского ордена на Востоке, других территорий и городов Второго Латино-Иерусалимского королевства, наконец, Триполи в 1289 г. могущественный султан Бейбарс двинулся к Акре. Иерусалимское королевство сократилось в своих размерах настолько, что арабские авторы стали иронично называть Гуго "королем Акры". Одновременно, в 1271 г., пытаясь отвлечь силы Гуго III от сирийских дел, султан отправил экспедицию к Кипру. Но этот единственный рейд к острову стал для султана катастрофой. Большая часть мусульманских кораблей была разбита около Лимассола. В это же время на Восток прибыла английская экспедиция, и совместными усилиями принца Эдуарда, Гуго III Лузиньяна, а также при посредничестве Карла I Анжуйского тогда Акру удалось отстоять. В 1272 г. султан пошел с иерусалимским королем на перемирие, и Акра осталась в руках христиан вплоть до 1291 г.[140] Мусульманская угроза Кипру была отведена в те же годы и в силу тех же обстоятельств. Как король-крестоносец Гуго III сделал то, что кипрские монархи не делали с конца 1240-х гг. Он вывел войско своих кипрских вассалов за пределы королевства и направил его на защиту иерусалимских земель. Т. е. он в прямом смысле выступил в качестве короля и Иерусалима и Кипра. В 1265 и 1266 гг., еще будучи регентом Кипра, Гуго Антиохийский-Лузиньян направлял отряды рыцарей на континент для войны против султана Бейбарса. Он был готов договариваться с Орденами, объединяться с французским гарнизоном, только чтобы остановить продвижение мамлюков по территории Иерусалимского королевства[141]. Всем своим поведением Гуго III показывал, что он в ответе за защиту Латинского Востока. В соответствии с этим пониманием он действовал сам и использовал своих людей[142]. Несмотря на это, римский папа и европейские крестоносцы, кажется, не воспринимали всерьез кипрского короля как крестоносца и тем более как потенциального короля Иерусалима и действовали, не обращая на него особого внимания. С точки зрения Ж. Ришара, Иерусалимское королевство в это время перестало быть сколько-нибудь самостоятельным государством и стало "обыкновенной колонией" Запада "в современном смысле этого слова". Его осколки продолжали свое существование лишь благодаря исключительно западной военной помощи[143]. Согласно этой логике, Гуго Антиохийский-Лузиньян перестал восприниматься как король, защитник, сюзерен не только на Западе, но и многими иерусалимскими баронами.

Положение Гуго III как короля Латино-Иерусалимского королевства действительно оставалось шатким. За реальное обладание иерусалимской короной ему предстояла длительная борьба с королем Сицилии и Неаполя Карлом I Анжуйским, братом французского короля Людовика IX Святого. Сначала право Гуго III на иерусалимский трон оспаривала его кузина Мария Антиохийская. Неизвестно, пыталась ли она отстоять претензии на корону в Высшем Совете иерусалимских баронов, но определенно известно, что она требовала коронации патриархом Иерусалимским. Потерпев неудачу, она мигрировала на Запад и обратилась за помощью непосредственно к папе римскому. Разбирательство дела в папской курии между ней и Гуго III заняло не один год (1272–1277). Гуго был вынужден отвечать на ее претензии, отправлять своих доверенных лиц в Рим и защищать свое право на престол[144]. Проблема Марии была в том, что ей было за сорок и она была не замужем. Согласно иерусалимским "Ассизам", знатная женщина, не достигшая шестидесяти лет, должна была выйти замуж, чтобы обеспечить службу за ее лен[145]. Формально Мария могла еще выйти замуж и передать права и престол своему потенциальному супругу, на которого автоматически были бы возложены обязанности защищать Святую Землю. Однако претендента на ее руку найти не удалось. Сама же она ничего не могла сделать для защиты латинских владений на Востоке. В конечном итоге было найдено необычное решение: в 1277 г. Мария продала свои права на трон Карлу I Анжуйскому. Эта сделка приносила ей стабильный и гарантированный ежегодный доход, Карлу Анжуйскому — корону и возможность реализовать свои амбициозные планы по включению Латинского королевства в свои владения, папе Григорию X — славу защитника Святой Земли и проводника политики апостольского престола на Востоке. Мнение, что договор между Карлом Анжуйским и Марией Антиохийской был заключен без участия Григория X и был выгоден прежде всего Карлу[146], не выдерживает критики. Нельзя не согласиться, что Карл всегда живо интересовался делами на Востоке. Нельзя не согласиться, что после пресечения династии Штауфенов в Римской курии, окрепшей в эпоху крестовых походов, вновь и впервые со времен Готфрида Бульонского серьезно заговорили о прямом подчинении Святой Земли церкви. Тем более, нельзя не согласиться, что дестабилизация ситуации на Востоке была не в интересах Римской курии. К середине XIII в. папство научилось прекрасно режиссировать, организовывать крестовые походы, собирать на них деньги, отправлять на Восток все новые и новые отряды крестоносцев. Однако папа не мог главного — встать во главе войска и быть полководцем. Папству опять, как в начале XII в., пришлось ограничиться ролью "духовного сеньора" Святой Земли. Для ее защиты опять понадобился светский правитель. Как представляется, именно поэтому соглашение о передаче иерусалимской короны Карлу Анжуйскому было заключено при непосредственном участии, а возможно, и по инициативе папы Григория X. Дело в том, что Карл I Анжуйский виделся Григорию X более подходящей кандидатурой для защиты Святой Земли, чем Гуго III Лузиньян. На короля Сицилии — знаменитого крестоносца, апостольский престол возлагал особые надежды. Таким образом, не без участия Римской курии в 1277 г. в Иерусалимском королевстве установилось двоевластие. Мария Антиохийская же в этом качестве вообще никакого интереса ни для кого не представляла и была нейтрализована с политической арены с согласия папы Григория X. Карл I от своего имени и имени своих наследников обязался выплачивать ей ежегодное содержание в четыре тысячи турских лир (librarum Turonensium) и десять тысяч золотых сарацинских безантов[147]. Пожалуй, это было все, что она получила от продажи короны анжуйской династии. Впоследствии, современники воспринимали уступку Марией Антиохийской прав на иерусалимский престол Карлу I скорее как дар (in donatione… regi). Вероятно, поэтому Карл II Анжуйский оказался не слишком обязательным наследником Карла I и перестал выплачивать ей содержание. В связи с этим в 1289 г. она была вынуждена снова обратиться за помощью к папе Николаю IV и к королю Франции, чтобы получить все причитающиеся ей деньги за несколько лет и подтвердить условия прежнего договора[148].

Карл I Анжуйский появился на Востоке задолго до 1277 г. и многое сделал для защиты латинских сирийско-палестинских владений. Он участвовал в крестовом походе Людовика IX Святого в Тунис в 1270 г. После подчинения Сицилии (1266), Южной Италии и Княжества Морейского он мечтал об отвоевании Константинополя у Палеологов и включении в свои владения Иерусалимского королевства, как это было у Гогенштауфенов. С покупкой иерусалимской короны последнее ему формально полностью удалось. Ему удалось установить хорошие отношения с султаном Египта могущественным и грозным Бейбарсом и на многие годы отвести тем самым угрозу от Акры. Ему удалось перетянуть на свою сторону часть иерусалимской знати, заручиться поддержкой Ордена тамплиеров и, в конце концов, оставить в Акре своего байло и французский гарнизон, который оплачивался из казны французского короля. Из-за сильной оппозиции части иерусалимских баронов, поддерживаемых амбициозным анжуйцем, из-за бесконечных междоусобиц между ними, итальянскими торговыми коммунами, противоборства между тамплиерами и госпитальерами Гуго III Лузиньян в 1276 г. был вынужден оставить Акру, фактически признав свое бессилие перед царившей там анархией, пережив обвинения со стороны соперников, что он якобы призвал мамлюков для нападения на город, и удалиться в Тир[149]. Сеньором Тира был всегда остававшийся преданным Гуго его зять Жан де Монфор, женатый на сестре короля Маргарите Лузиньян-Антиохийской. Последнее обстоятельство, видимо, объясняет причину выбора именно Тира, а не Акры местом коронации Гуго III иерусалимской короной. Хотя, казалось бы, было бы логично проводить церемонию именно в Акре как в столице Второго Латино-Иерусалимского королевства. После смерти Гуго III в 1284 г. коронация Лузиньянов в Акре, оккупированной вездесущим анжуйцем, тем более была невозможной.

Борьба Гуго III за власть на континенте практически оказалась обреченной. Кипрские бароны с 1271 г. начали отказываться постоянно переправляться на континент для защиты иерусалимских территорий, а в 1273 г. они приняли закон о невозможности несения службы за пределами королевства долее четырех месяцев[150]. На основании названного закона вассалы Гуго III не раз бросали своего короля во время военных действий в Сирии в самый неподходящий момент. Иерусалимские бароны, хотя формально и проголосовали за Гуго как за короля[151], на деле совершенно не собирались ему подчиняться. Позиции же Карла Анжуйского год от года, напротив, только укреплялись, особенно после избрания в 1273 г. Великим магистром тамплиеров представителя французской королевской фамилии Гийома де Бежо. Гуго оставалось только отступать. Тамплиеры тем временем не постеснялись распространить слух, что Гуго III Лузиньян бежал из Акры из-за страха перед Карлом Анжуйским. Они даже обвинили кипрского монарха в предательстве и попытке призвать на помощь султана Египта, чтобы вернуть себе Акру[152]. А в Акру в 1277 г. новым "вторым" королем Иерусалимского королевства Карлом Анжуйским был отправлен его бальи Рожер де Сан Северино[153]. Сам же Карл на этот раз на Востоке не появился, и сирийские владения латинян снова оказались под властью заморского монарха, к счастью для латинского Востока — "второго". Это и помогло в конце концов Гуго III заручиться поддержкой большинства сирийских баронов, уставших от постоянной анархии и безвластия, и реставрировать власть Лузиньянов в Сирии.

Король Гуго III, как и многие из Лузиньянов, был женат тоже на представительнице рода Ибелинов Изабелле Ибелин, на сей раз — дочери коннетабля Кипра Гуго Ибелина. От этого брака родилось 11 детей. Изабелла пережила своего супруга на 40 лет и сыграла едва ли не решающую роль в войне за кипрский трон между своими сыновьями, Генрихом II и Амори. Она всегда находилась подле своего сына Генриха и помогала ему в управлении государством. Но сначала Гуго III, как и положено, наследовал его старший сын Жан I (1284–1285), который, как и его отец, был коронован двумя коронами: Иерусалима и Кипра. Однако он умер через год после восшествия на трон, не успев практически ничего сделать в качестве монарха. Второй сын Гуго III Боэмунд умер еще в 1281 г. раньше старшего брата. Реальным преемником Гуго III стал его третий сын Генрих. Именно при Гуго III и Генрихе II (1285–1324) Лузиньяны вновь и накрепко объединили две короны — Иерусалима и Кипра. Все их потомки будут всячески отстаивать свое право их носить. Даже с этой точки зрения правление Гуго III в истории королевской династии Лузиньянов следует считать переломным. Латинский Восток в лице Гуго III вновь обрел своего короля, с чем, в конце концов, пришлось смириться и в Римской курии.

C принятием кипрскими королями титула королей Иерусалима и по мере завоевания мамлюками земель крестоносцев в Сирии и Палестине во второй половине XIII в. существовавшие в Иерусалимском королевстве должности и титулы стали постепенно перемещаться на Кипр. Однако, до падения в 1291 г. Акры — последнего города, которым владели христиане в Сирии, коронация иерусалимской короной проходила именно в Тире. Там же кипрские монархи жаловали своим приближенным должности и титулы Иерусалимского королевства. Должности и титулы Кипрского королевства жаловались в Никосии, обычно также во время церемонии коронации в соборе св. Софии. После завоевания мамлюками Акры венчание кипрских королей иерусалимской короной стало проводиться в Фамагусте в соборе св. Николая. Именно здесь, начиная с Гуго IV (1324–1359) и до генуэзской аннексии города в 1374 г. венчались кипрские короли иерусалимской короной, здесь при коронации соблюдался и сохранялся церемониал Иерусалимского королевства, который отличался от церемониала, принятого в Никосии при возложении кипрской короны. С 1291 г. Фамагуста, до сей поры являвшаяся простым епископством, стала своеобразным воплощением "святого города Иерусалима", его преемницей и символом. Фамагуста как бы становится новой столицей Иерусалимского королевства. Средневековые авторы приблизительно одинаково объясняют причины изменения юридического и политического статуса города. Леонтий Махера пишет следующее: "Так как сарацины захватили Иерусалим, из-за вражды и многих других несчастий короли передали его титул Фамагусте, а также передали печати и монетный двор. И когда короли Иерусалима должны были короноваться, они приходили в Фамагусту"[154]. Много лет спустя после Махеры во второй половине XV в. иностранный паломник на Кипре Ансельм Адорно найдет приблизительно такое же обоснование событиям почти двухсотлетней давности: "После потери Святой Земли король Иерусалима с князьями и баронами бежали на остров Кипр и перенесли сюда свое королевство"[155]. Однако понятно, что придание Фамагусте символического статуса Иерусалима не было простой механической трансформацией, как виделось средневековым авторам.

Поскольку город был уподоблен Иерусалиму, в 1295 г. папа Бонифаций VIII решил объединить епископию Антерадена (Тортозы), наиболее географически близкую к Фамагусте область в Сирии, с епископией Фамагусты[156]. Подобно тому как на острове сохранялись светские должности и титулы Иерусалимского королевства, с 1295 г. на Кипре существует "епископ Фамагусты и Антерадена". В рамках епископии Фамагусты с этого времени действовали также капитул, каноники, казначей церкви Антерадена. В Тревизо (близ Венеции) церкви Антерадена были выделены и специальные земли, дававшие ей постоянный доход[157]. Меры, направленные на придание Фамагусте особого статуса, как городу Иерусалимского королевства, несомненно, повышали престиж государства Лузиньянов и являлись обоснованием их права именоваться королями не только Кипра, но и Иерусалима. Особая роль в превращении Фамагусты в "город Иерусалимского королевства", в город мечты, в город-символ принадлежит Генриху II Лузиньяну.

Правление Генриха II Лузиньяна самое долгое за всю историю королевства Лузиньянов. Оно продолжалось 39 лет. На долю Генриха II выпала невыполнимая задача — защита последних владений христиан в Святой Земле. Сам король предпочитал жить на Кипре и управлять остатками своих владений на континенте через назначенных им же лейтенантов. Точно известно лишь о двух его приездах в Сирию, когда он появился в Акре после падения Триполи в 1289 г. и когда в мае 1291 г. он привел свои войска для защиты уже самой Акры[158]. Генрих II прекрасно осознавал, что силы киприотов были ничтожно малы для удержания земель латинян в Сирии. Вражда же между итальянскими морскими республиками за преобладание на рынках королевства Акры еще более осложняли ситуацию. В связи с этим лейтенант короля в Акре в 1287 г. в союзе с госпитальерами и французским гарнизоном пытался положить конец "итальянским" войнам, представлявшим угрозу для всех христиан Сирии[159]. В то же время и Генрих II, и его предшественник Гуго III, да и все короли династии всегда понимали, что без военной и финансовой помощи европейцев, особенно итальянцев, невозможно само существование ни латинской Сирии, ни латинского Кипра. Именно поэтому их приближали ко двору, им оказывали знаки внимания и уважения, им даровали торговые привилегии и старались не доводить отношения до конфликтов. Именно поэтому Гуго III в 1283 г. собрал Совет королевства и торжественно передал сеньорию Тира представителю одного из самых известных родов на латинском Востоке и наследнику сеньории Онфруа де Монфору. Произошло это в присутствии генуэзцев, венецианцев и пизанцев[160], которым таким образом был представлен новый "хозяин" города и было продемонстрировано, что именно от него зависели их благоприятное положение и торговля в Тире. Именно поэтому уже в сентябре 1288 г., т. е. вскоре после борьбы с ними же в 1287 г. лейтенанта короля, Генрих II заключил договор с Генуей, предусматривавший оказание военной помощи королевству в случае войны с Египтом, которая реально уже шла и завершающей фазы которой ожидали и боялись. Договор, однако, не был ратифицирован Советом старейшин Генуи, поскольку купечество республики было склонно скорее признать власть Египта в обмен на право свободной и бесперебойной торговли в сирийско-египетских портах, чем допущение ущерба из-за войны. 17 мая 1292 г. Генрих II был вынужден признать договор 1288 г. недействительным[161]. В сирийских событиях 1260–80-х годов как никогда проявилась вся двойственность восточной политики итальянских морских республик, их прагматизм, их стремление любой ценой получать прибыль, без ущерба имиджу добропорядочных христиан добиваться или завоевывать экономические привилегии от любого правителя, порой не слишком задумываясь о высоких крестоносных идеях или вере. В то же время им удивительным образом всегда удавалось оставаться самыми активными участниками европейского крестоносного движения, ибо без их кораблей был невозможен ни один крестовый поход позднего средневековья. И они были не просто перевозчиками войск крестоносцев, но и сами выступали в качестве воинов. Собственные экономические выгоды, однако, чаще всего брали верх над европейскими политическими интересами на Востоке.

Оборона Акры была, несомненно, основным событием правления Генриха II Лузиньяна, и утрата города в 1291 г. стала несчастьем для всего крестоносного движения, а для Кипра в первую очередь. Изгнание крестоносцев из Сирии и Палестины в корне изменило политическую ситуацию на Леванте в целом и не замедлило сказаться на острове. Королевство осталось единственным оплотом латинского христианства на Востоке. Потеря Сирии и Палестины сильно осложнила политическую, экономическую и демографическую ситуацию на острове по ряду причин. Во-первых, на остров с утраченных латинянами земель хлынул поток беженцев, которых надо было срочно как-то размещать[162]. Во-вторых, из Сирии на Кипр сместились торговые центры; необходимо было обустроить порты и создать максимально благоприятные условия для ведения торговли на острове. Генрих II очень быстро сориентировался и понял, что свою энергию он должен направить прежде всего на развитие международной торговли, ибо Кипр теперь мог поглотить значительную часть восточной торговли Генуи и Венеции. В-третьих, европейские государства, потерявшие позиции на материке, спешно пытались обустроиться на Кипре, требуя от короля поддержки и торговых привилегий. Четвертой причиной были сложные отношения с военно-рыцарскими орденами тамплиеров и госпитальеров[163], а также с сирийскими баронами, прибывшими на остров в общем потоке беженцев и требовавшими от Генриха, как от короля Иерусалима, компенсации утраченного и исполнения своих обязанностей сюзерена. Следует, впрочем, отметить, что наиболее дальновидные из них начали готовить для себя почву на Кипре задолго до падения Акры и к этому моменту уже имели на острове фьефы и пристанище. В том хаосе, в который оказалось ввергнуто Кипрское государство на рубеже XIII–XIV вв., королю требовалось сохранять бдительность перед лицом вполне возможного и ожидаемого на Кипре мамлюкского вторжения. Ему нужна была твердая воля и хладнокровие, дабы решить проблему с беженцами и с неизбежной в этой ситуации преступностью; как сюзерен он был обязан компенсировать потери сирийских баронов, военно-рыцарских орденов и латинского клира, прибывшего на остров вместе с латинским патриархом Иерусалима; следовало удовлетворить претензии торговых республик (прежде всего Венеции и Генуи), соблюдая при всем при том интересы собственного государства. Несмотря на тяжелейший недуг (Генрих страдал эпилепсией), несмотря на предательство со стороны своего младшего брата Амори и своего родственника Балиана Ибелина, принца Галилейского, которые на несколько лет сместили его с трона (1306–1310), Генрих остался сильным по характеру человеком и, самое главное, верным себе политиком. Обвинения в его адрес великого итальянского поэта Данте Алигьери[164], а также некоторых современных исследователей, называющих этого короля больным, слабым, безвольным, безразличным к опасности со стороны сарацин и генуэзцев, полным трагизма несчастным человеком, "rex inutilis" ("непригодный король")[165], кажутся необоснованными. Современные историки в данном случае идут за средневековыми авторами XIV в. Кипрские события, кажется, действительно широко обсуждались в Европе. Они были предметом разбирательств не только в папской курии или при дворах европейских королей, но и попали в художественную литературу и трактаты университетских преподавателей. Из строк Данте, Боккаччо, Бенвенуто Рамбальди да Имола исследователи выводят образ малодушного короля Кипра Генриха II, хотя никто из названных авторов прямо не называет его имени[166]. В кипрской хронистике образ Генриха действительно нарисован в трагических красках. Только краски эти одного тона: кипрские хронисты изображают его глубоко страдающим из-за предательства брата Амори. При этом симпатии всех хронистов остаются на стороне законного монарха — благородного и мужественного, не смирившегося со своей участью изгнанника. Именно ему глубоко сочувствуют кипрские авторы. Более того, Леонтий Махера даже пытается доказать, что тяжелые недуги и болезни — не помеха для мудрого государя. Хронист передает слова, якобы самого Генриха II, сказанные им о Балдуине IV Иерусалимском, страдавшим, как известно, проказой: "Бог, пославший ему болезнь, может послать ему также и выздоровление"[167]. Деяния Генриха II, с точки зрения кипрских хронистов, оказываются самым ярким доказательством правильности данного суждения. У Боккаччо король, за которым, правда, явно читается имя Ги де Лузиньяна, из малодушного превращается в сильного и мужественного[168]. Можно, конечно, настаивать, что год от года его здоровье все более ухудшалось, и управление постепенно переходило в руки его матери, дяди — сенешаля Филиппа Ибелина и жены Констанции Арагонской-Сицилийской, дочери короля Сицилии Фридриха II и Элеоноры Анжу-Неаполитанской. Однако именно Генрих II справился с невероятными трудностями на рубеже XIII–XIV в., именно он заложил основы для экономического процветания Кипрского государства. Выработанные как раз в его правление принципы внешней политики были восприняты и претворялись в жизнь его прославленными преемниками Гуго IV и Пьером I Лузиньянами.

Итак, возросшая численность населения в городах Кипра, особенно в Фамагусте, концентрация в них иностранного купечества вызвали необходимость создания системы экономических и политических мер по государственному регулированию торговли. Первоначальной задачей Генриха II было установление административного и финансового контроля за деятельностью иностранных предпринимателей на острове. Торговля была призвана пополнять королевскую казну путем налогообложения и откупов, предоставления монополий, продажи домениальной сельскохозяйственной продукции. Создается четкая система налогообложения кипрской торговли. Наиболее крупные и сильные в финансовом и военном отношении государства Средиземноморья получили от короля полные или частичные налоговые льготы на въезд и выезд (ввоз и вывоз), на передвижение по королевству. Однако при купле-продаже каждый товар облагался налогом (в среднем 10 %), каждый товар прежде, чем поступить на рынок, подлежал взвешиванию и оценке, за что взималась отдельная плата. Армия королевских чиновников — сборщиков налогов, судей, рыночных приставов — строго следила за соблюдением всех налоговых правил, занималась регистрацией товаров, проверяла количество проданного, разбирала конфликты между сторонами на рынках. Таким образом, была создана своеобразная налоговая инспекция[169].

Генрих II не имел ни сил, ни средств, ни времени для строительства специальных зданий и обустройства факторий других государств в городах королевства. Он решил проблему очень просто, отдав все права на сооружение жилых и административных построек, постоялых дворов, церквей, бань, хлебопекарен, словом: всего необходимого для нормальной жизни общины, — представителям заинтересованных в Кипре западноевропейских государств, прежде всего Генуи и Венеции. Однако Генрих II не повторил ошибки иерусалимских королей и не позволил иностранцам создавать собственные кварталы внутри кипрских городов: все "нации" проживали в них, соседствуя и вперемешку. В то же время не все беженцы оказались под крылом богатых торговых республик. Положение многих бежавших из Сирии было достойно сочувствия, и многие были доведены до крайней нищеты, о чем пишут современники событий[170]. Немало иерусалимских рыцарей переживало трудные времена. Кипрский король принимал их в свою армию, выделял средства и делал все, что было в его силах, чтобы облегчить их участь. В 1296 г. Генрих II издал свой знаменитый ордонанс об ограничении роста цен на хлеб и об их государственном контроле[171]. На свои средства король строил приюты для обездоленных и лишенных крова. В одном из писем папа Бонифаций VIII благодарит кипрского короля за постройку и передачу в дар церкви приюта для бедных и неимущих[172]. Реализуя свои замыслы, король начал обширные строительные работы в порту Фамагусты, которые позволили превратить город в крупнейший международный торговый центр. Одновременно началось строительство собора св. Николая в Фамагусте, ставшего самым большим и самым величественным готическим сооружением не только на Кипре, но и во всей Латинской Романии[173]. При Генрихе II начинается также сооружение крепостных стен столицы королевства Никосии[174]. Столица, как и прибрежные города острова, должна была быть готова к отражению возможной атаки восточных соседей.

Из сказанного до сих пор может создаться впечатление, что после падения Акры в 1291 г. Кипр стал скорее служить коммерческим целям западноевропейского купечества, чем быть базой для осуществления крестовых походов[175], что кипрские короли практически забыли об идеях крестоносцев. Естественно, это не совсем верно. Невозможно отрицать рост экономического значения Кипра для европейского купечества после падения Латино-Иерусалимского королевства, но нельзя не заметить, насколько активными были кипрские монархи конца XIII — первой половины XIV в. в организации крестовых походов против неверных. Лузиньяны и кипрские бароны всегда чувствовали свою ответственность за то, что происходит в Святой Земле и не отделяли свое королевство от Иерусалимского. Разница, и существенная, по сравнению с XIII в. была лишь в том, что Генрих II, Гуго IV и особенно Пьер I Лузиньяны чаще всего были инициаторами и организаторами новых локальных крестоносных экспедиций, а не просто примыкали к войскам европейских лидеров, как это случалось с их предшественниками. На протяжении всего правления Генриха II не покидала надежда вернуть Иерусалим. Как и многие его современники на Западе, он строил планы и призывал папу к организации новой экспедиции. Генрих сам предпринял ряд мер для воплощения в жизнь своих идей. Показательным в данной ситуации является то, что Лузиньяны всегда искали союзников против султана Египта не обращая внимания на вероисповедание этих самых союзников. Главная цель — победа над врагом при соблюдении интересов своего королевства. Именно поэтому ничто не помешало королю дважды отправлять посольства к монгольскому ильхану Газану Махмуду с просьбой о помощи против Египта[176]. Переговоры не увенчались успехом, и союз не состоялся, но главным образом из-за разногласий среди самих христиан. Сам хан в 1299 г. вторгся в Сирию и своими силами разбил египтян под Газой. Газан Махмуд отправил посла к кипрскому монарху с предложением присоединиться к нему. Однако короля не поддержали тамплиеры и госпитальеры, и предложение монголов осталось без ответа. После взятия Дамаска хан вернулся назад в Персию. В 1300 г. монголы вновь вторглись в Сирию. На сей раз христиане оказались более подготовленными и отправили войско под командованием брата короля Амори Лузиньяна в район Тортозы. В грамоте 1306 г. сказано, что он с войском ожидал татарского хана Газана на острове Антераден (Тортоза). Однако и на этот раз надежда на татар оказалась тщетной. В конце концов, у киприотов закончились съестные припасы; Амори был вынужден отправить гонцов на Кипр, чтобы попросить пополнить его продовольственные запасы[177]. А тем временем, к несчастью для киприотов, хан заболел и его заменил его эмир. В результате слаженных действий христиан и монголов снова не получилось[178]. Таким образом, использовать монголов как основную ударную силу против Египта не удалось. Но победы Газана Махмуда, несомненно, очень вдохновляли Генриха II. Его противники мамлюки понесли серьезные военные потери. В надежде ослабить врага экономически Генрих строго следил за соблюдением европейскими купцами торгового эмбарго против Египта, наложенного папой Николаем IV на стратегические товары (строевой лес, оружие, железо, смола, рабы) в 1289 г. сразу после падения Триполи, а после падения Акры ужесточенного им же до полного запрета торговли с неверными — запрета, неоднократно повторявшегося впоследствии преемниками этого понтифика[179].

Естественно, планы привлечения сил крестоносцев с Запада также существовали. Сразу же после падения Акры папа Николай IV был всерьез обеспокоен возможностью вторжения мамлюков и на Кипр. Незадолго до смерти в апреле 1292 г. он успел сформировать флот, состоявший из двадцати галер, который под командованием генуэзца Мануэле Дзаккариа был направлен на Восток. На Кипре к нему присоединились пятнадцать галер, снаряженных кипрским монархом. Христиане даже совершили дерзкий рейд против Александрии, который, тем не менее, не имел серьезных последствий для Египта. Несмотря на то, что в этот момент султан аль-Ашраф Халил был убит его же приближенными, христианам не удалось воспользоваться ситуацией и добиться какого-либо успеха[180]. После смерти папы Николая IV его инициативы организации крестового похода были заброшены, а последовавшая затем в 1293 г. война между Венецией и Генуей значительно ослабила позиции христиан, оставшихся фактически без флота. Между тем, ситуация требовала незамедлительных действий и большей слаженности и организованности среди христиан. К 1294 г., несколько оправившись от ударов, Ордена тамплиеров и госпитальеров начинают сами снаряжать корабли для отражения натиска мамлюков. Однако очевидно, что их силы не могли сравниться с возможностями крупных итальянских морских республик. Тем не менее, Кипр ждал помощи с Запада и не мог остаться без нее. Хотя в данном случае нельзя не согласиться с мнением П. Эдбери, что помощь французской короны могла быть небезопасна для Кипрского королевства, ибо в случае успеха крестового похода, естественным предводителем которого виделся французский король, в Святой Земле неминуемо установилось бы анжуйское или французское правление[181]. Не столь давно папа освободил кипрского монарха от, пусть и формальной, вассальной зависимости от германского императора, Лузиньяны преодолели в конце концов претензии на иерусалимскую корону Карла I Анжуйского и было бы совсем обидно теперь оказаться под властью французской короны. Ведь самостоятельная роль кипрскому монарху в замыслах французского похода по обыкновению не отводилась, как того хотелось бы Генриху II Лузиньяну. А ему не только хотелось включиться в священную войну для отвоевания потерянных территорий на континенте в ряду других крестоносных войск. У него было собственное видение того, как следует организовать новый "passagium generale". Он был одним их тех латинских авторов, кто представил папе свой план спасения Святой Земли. Его идеи были изложены в меморандуме, представленном папе Клименту V послами короля на церковном соборе в Вьенне в 1311–1312 гг.[182] Однако в отличие от других авторов, Генрих II был не просто теоретиком, но королем и обладал пусть и небольшими, но все же собственными силами. Кипрский монарх полностью поддерживает экономическое эмбарго, санкции (prohibitiones) против мамлюков, о чем мы уже сказали, введенные Римской курией сразу после падения Акры: экономическое давление способно нанести едва ли не больший ущерб Египту, чем война. Он уповает на силы итальянских морских республик, ибо новый поход мыслится не иначе как морской, и военную мощь Ордена госпитальеров. Сам он готов присоединится к вновь собранной эскадре, в которой должно насчитываться не менее 20–25 галер. Он предлагает использовать татар, как силу традиционно враждебную султану Египта. Он просит организационной и финансовой помощи Апостольского престола. В этом плане идеи Генриха ничем не отличаются от идей его европейских современников Марино Санудо Торселло или Рамона Луллия[183]. В то же время, в словах кипрского монарха звучит серьезное предупреждение о нарушении эмбарго "плохими, фальшивыми, неверными христианами" (mali, falsi, infidi Christiani) и о борьбе с ними киприотов. В качестве примера он рассказывает случай задержания госпитальерами генуэзского корабля, возвращавшегося с товарами из Александрии. Но главное, король, сам живущий на Востоке, хорошо представляет себе положение дел в Египте, источники его богатства и процветания, слабые стороны его экономики, на которые и предлагает обратить особое внимание. Он справедливо замечает, что питающей артерией всего Египта является Нил. Из строевого леса, который контрабандой поставляется в Египет, делаются не только корабли, используемые в войне против христиан, но и каналы для ирригации египетских сельских угодий. Без системы орошения, как точно оценивает кипрский монарх, все сельское хозяйство Египта немедленно придет в упадок. Нужно лишить Египет всех источников питания, получаемых как от собственного сельского хозяйства, так и от торговли. Строевой лес, железо, смола ни при каких условиях не могут поставляться в Египет, ибо используются для оснащения армии и флота. Не меньшую опасность представляет поставка живой силы (т. е. рабов), привозимых из Турции и Причерноморья (de Turquia et mari Pontico), из которых султан формирует свое войско[184]. В данном случае кипрский монарх повторяет все товары, запрещенные к ввозу в Египет папскими буллами. Новое, на чем он настаивает, заключается в том, чтобы Кипр, а не Армения, Сирия или другие земли стал бы местом сбора и базой для крестоносцев. Эта мысль идет вразрез с идеями европейских теоретиков крестового похода. Марино Санудо, например, предупреждает о невозможности использования острова как базы крестоносцев, памятуя о море армии Людовика IX Святого[185]. Кипрский же король наивно полагает, что остров отделен от Египта морем, и султан не сможет узнать о сборе крестоносцев и их планах. Крестоносное войско, таким образом, нанесет внезапный удар с моря, в то время как татары одновременно будут действовать с суши. Кипр расположен в 5–6 днях пути от Египта, и отсюда можно быстро и почти беспрепятственно снабжать крестоносную армию всем необходимым[186].

Кипрское общество видело необходимость борьбы с мамлюками не столько для того, чтобы вернуть Святую Землю, сколько для того, чтобы защитить собственную территорию. Король в данной случае казался кипрским баронам недостаточно активным, требовавших принятия более решительных и срочных мер. Это, наверное, было главной причиной совершенного ими политического переворота 1306 г. и отстранения Генриха II от власти. После потери латинянами сирийских земель и падения Акры Амори вместе с другими беженцами ретировался на Кипр и здесь возглавил партию кипрской знати, недовольной политикой Генриха II. Эта партия была поддержана тамплиерами, Генуей и Арменией. В 1306 г. недовольным удалось сместить с трона законного монарха и провозгласить Амори ректором и правителем Кипра ("rector et gubernator Cypri"). Не исключено, что на сторону Амори тайно склонялась и Римская курия. В ватиканском архиве сохранилась копия грамоты об избрании кипрскими баронами Амори Лузиньяна, принца Тирского, регентом королевства Кипр от 1307 г.[187] Это значит, что папа был поставлен в известность о смене власти на Кипре и принял ее. Мы не видим никакой выраженной отрицательной реакции с стороны папы — верховного сюзерена, третейского судьи, гаранта закона и стабильности в королевстве крестоносцев, как того следовало бы ожидать. Генриха II, в свою очередь, поддерживали госпитальеры, другая часть кипрского нобилитета и высший клир королевства. Позиция Венеции, как всегда, была двойственной, осторожной и выжидательной. На самом деле, в данном случае трудно обвинить кого-либо в измене или предательстве интересов крестоносцев. Напротив, общество и кипрское, и европейское судорожно искало выход из затянувшегося ближневосточного кризиса. Коллапс Иерусалимского королевства порождал бесконечное чувство страха, что то же самое случится и с Кипрским королевством. Далее эта же участь может постигнуть и другие латинские земли на Востоке. Поскольку западные христиане, как мы уже видели, не сумели сплотиться и не нашли никаких реальных возможностей защитить латинские владения на Востоке, кипрское общество, неудовлетворенное бездейственностью местных и западных крестоносцев, было готово выдвинуть лидера из своей среды. Таким человеком оказался не король, а смелый, решительный, амбициозный и авантюристичный Амори Лузиньян. В грамоте об избрании Амори регентом королевства ясно сказано: "И многие христиане, которые проживали в королевстве, видя, что не принимаются меры при такой нужде и стремительно развивающейся опасности нашим королем, отчаявшись, покинули родину и перешли к врагам веры, чтобы не погибнуть от голода и не пропало имущество"[188]. При этом, заметим, Амори не был провозглашен королем и, следовательно, формально не совершал государственного переворота и не являлся в полном смысле узурпатором. Между тем, несмотря на все попытки, крестоносным планам и Генриха II, и кипрских баронов не суждено было осуществиться, как и всем другим планам его современников. Мечты о новом "passagium generale" против Египта для возвращения Святой Земли навсегда остались лишь мечтой.

I.2. Кипр в новой парадигме крестоносного движения первой половины XIV в.

В начале XIV в. на Востоке поднимается новая сила, заставившая латинских правителей Востока и Запада задуматься о создании широкой коалиции для борьбы с ней. Этой силой стали турки. Прежде никто особенно не обращал внимание на мелких, разобщенных турецких правителей Малой Азии и не чувствовал серьезной угрозы с их стороны. С турками торговали, нанимали в войско, заключали союзы с одними турецкими правителями, чтобы выступить против других, хотя и не так искусно, как это делали византийцы, но их не боялись настолько, чтобы провозглашать против них крестовый поход. В конце 20-х — начале 30-х годов XIV в. становится очевидным, что на Востоке есть более опасный враг, чем схизматики-греки или арабы Египта. Завоевание Акры мамлюками Египта в 1291 г. порождает затяжной политический и экономических кризис на Леванте (1291–1344), грозивший европейскому купечеству большими финансовыми потерями и обернувшийся для европейских правительств, особенно для итальянских морских республик, долгим поиском компромисса с мамлюками и римским папой[189]. В конце концов, Римская курия, сама заинтересованная в развитии восточной торговли и получавшая от нее коммерческие выгоды, уступает нажиму итальянского и южно-французского купечества и смягчает наложенные на торговлю с Египтом запреты. С начала XIV в. на мамлюков смотрели скорее как торговых партнеров, а не как на врагов веры. Торговый путь, ведущий из Западной Европы к Кипру, а затем к рынкам Египта продолжал функционировать и после падения Акры. Александрия, Бейрут, Триполи по-прежнему являлись основным поставщиком дорогих товаров бассейна Индийского океана[190]. Кроме того, через их территорию проходили пути паломников, на их земле находились святые места для христиан. С этой точки зрения тоже было выгоднее сохранять мирные отношения с мамлюками, нежели воевать с ними. А вот турецкая экспансия, не замечать которую стало уже невозможно, напротив, заставила латинян переосмыслить задачи крестоносного движения в целом. Изменение политической ситуации в регионе совпало с временем правления на Кипре Гуго IV Лузиньяна (1324–1359), племянника и наследника Генриха II Лузиньяна.

Именно на время правления Гуго IV приходится разворот крестоносной политики Европы в сторону Турции. В 1329 г. византийскому императору еще удалось отвоевать Хиос у Бенедетто Дзаккариа[191], а в 1330 г. папа еще пишет о том, что Родосу угрожают греки[192]. Однако защита латинских владений от турок становится более важным делом, чем борьба со схизмой, возвращение Иерусалима или Константинополя. Сначала наибольшая военная опасность исходила от турецких правителей Анатолии. Из-за нее еще в 1319 г. госпитальеры Родоса заключают альянс против турок Айдина с братьями Марино и Бенедетто Дзаккариа, управлявшими Хиосом[193]; в 1327 г. венецианцы пытались вовлечь в антитурецкую коалицию Византию и госпитальеров вместе с Марино Дзаккариа[194]. В 1329 г. Умар Айдин отвоевал крепость Смирну у Марино Дзаккариа[195]. Участились рейды и нападения анатолийских турок на Родос, Крит, Хиос, Кипр, Пелопоннес, не говоря уже о малых островах Эгеиды, постоянно страдавших от их опустошительных набегов. В 1340-е годы вся Романия страдала от нападений турок. Кантакузин пишет, что к 1341 г. почти все население Эгейских островов было захвачено турками. Они опустошали Фракию, Македонию, Элладу (т. е. континентальную Грецию) и Пелопоннес[196]. Согласно Никифору Григоре, христиане особенно страдали от набегов эмира Лидии и Иконии, который со своим флотом терроризировал Негропонт, Крит, Родос, Пелопоннес, доставалось и Фессалоникам, и даже Константинополю[197]. Турецкие рейды происходили невзирая на многочисленные «мирные» соглашения и договоры о торговом сотрудничестве, заключенные и заключавшиеся ими с латинскими правителями[198]. «Восточный вопрос» постепенно все больше становился именно «турецким вопросом». Первоначально латинянам Востока противостояли прежде всего эмираты Ментеше и Айдин, а в середине XIV в. к ним присоединились еще и османы, из-за которых было кардинально переориентировано все крестоносное движение позднего средневековья. В 1354 г. они захватили стратегически важный пункт в Дарданеллах — Галлиполи, в 1369 г. — уже Адрианополь и его округу, а к началу XV в. османский султан Баязид I (1357–1403) контролировал значительную часть Балкан[199]. Турецкие источники XIV в. полны сообщений о священной войне против христиан Эгейских островов и греческих континентальных территорий. Турки, несомненно, смотрели на латинян и византийцев как на врагов и как на неверных; византийцы и латиняне платили им взаимностью. Знаменитый арабский путешественник и купец Ибн Баттута рассказывает, что, странствуя по Анатолии (1325–1354), он встретил большое количество легистов, «святых людей», священнослужителей и светских правителей, которые проповедовали джихад — священную войну против неверных христиан. Об одном из них, эмире Айдина Умаре, он впоследствии писал следующее: «набожный принц… который постоянно был занят джихадом — священной войной, который постоянно нападал и грабил христиан, захватывал добычу и пленников, и который умер «мученической смертью» во время атаки латинян на Смирну в 1348 г.[200] Таким образом, активность крестоносцев XIV в. фокусируется уже не в Святой Земле и на Леванте, а все более смещается в Эгеиду. Не мамлюки Египта и Сирии, а турки Малой Азии отныне представляют основную военную угрозу. Соответственно, с появлением нового типа мусульманской опасности, возникает и новый тип реакции: морские союзы европейских государств, созданные специально для борьбы с нею. Лига была учреждена в 1334 г. папой Иоанном XXII после долгих переговоров, споров, обид и взаимных обвинений в предательстве. Ее постоянными участниками стали римский папа, Венеция, Родос и Кипр[201].

Реальной силой для действенного сопротивления туркам обладали два латинских государя Востока — король Кипра и Великий магистр Ордена госпитальеров Родоса. Но и они постоянно нуждались в помощи и поддержке западноевропейских государств и римского папы. В одиночку противостоять туркам было не под силу ни одному европейскому государству. Даже Венеция в 1337 г. согласилась платить дань эмиру Ментеше после ряда его атак на Модон, Корон и венецианские острова Архипелага. Примеру Венеции последовали вскоре жители Милета и Бруссы, генуэзцы и византийцы[202]. Никколо Санудо, сеньор Наксоса, заключил соглашения с турками Ментеше и Айдина еще раньше, в марте 1332 г., и начал платить им дань[203]. В 1333 г. данником эмиров становится Негропонт[204]. Итак, из всего вышесказанного следует, что турецкий вопрос к 1330-м годам обретает международное звучание и становится одним из самых актуальных в международных отношениях в Средиземноморье. Для Кипра усиление турок, помимо всего прочего, грозило свести на нет его роль как связующего звена между европейским купечеством и мамлюками, а значит — сократить прибыль, получаемую в рамках международной торговли.

В 1316 г. на Апостольский престол взошел папа Иоанн XXII, который проявлял очень большой интерес к делам на Востоке и был настроен весьма решительно и против мамлюков Египта, и против анатолийских турок. В 1322 г. Иоанн XXII и кардиналы принимают решение о выделении сначала 1000, а потом еще 12000 золотых флоринов в качестве субсидии для защиты Кипра, Армении и заморских земель (Oltremare) от турок[205]. Вся деятельность папы в отношениях с Востоком была пронизана духом и рвением крестоносца против неверных. Провозгласив в очередной раз невыполнимое эмбарго на торговлю с мамлюками[206], папа в конце 20-х — начале 30-х годов всерьез взялся за создание крупной коалиции, «Святой лиги» ("Sancto Unio"), против турок.

Летом 1333 г. папа Иоанн XXII написал множество писем к европейским правителям, госпитальерам Родоса и Византии, призывая их вступить в лигу "Sancto Unio" против турок и гарантировал индульгенции тем, кто выступит против неверных[207]. Король Франции, по обыкновению, мыслился предводителем крестового похода[208]. Были направлены письма к императору Византии с призывом заключить унию церквей и вместе выступить против турок[209]. Среди получивших письма папы был и король Кипра Гуго IV[210].

Однако создание лиги оказалось непростым делом прежде всего из-за того, что между потенциальными участниками коалиции не было согласия и единства, несмотря на то, что каждый из них осознавал всю серьезность ситуации и необходимость совместной борьбы с турками. В 1331–1333 г. венецианский Сенат неоднократно обсуждает проблему безопасности своих владений на Востоке и говорит о необходимости искать союзников для борьбы с турками, среди которых называются Великий магистр Родоса, король Кипра и император Византии. Кроме того, отмечается необходимость консолидировать все силы венецианцев Леванта, сеньоров Архипелага, среди которых особые надежды возлагаются на сеньора Тиноса и Миконоса Бартоломео Гизи и сеньора Наксоса Никколо Санудо; также посылается приказ о мобилизации сил для защиты венецианских владений на Востоке дуке Крита и совету Негропонта[211]. В июле 1332 г. Сенат отправляет послов в Константинополь для ведения переговоров с императором Андроником III о его участии в военном союзе против турок[212]. В конце концов, представители Византии, подстрекаемые Венецией, появились на Родосе и формально согласились вступить в антитурецкую лигу вместе с латинянами[213]. Договор о пятилетнем союзе между Венецией, Родосом и Византией был подписан в Родосе в сентябре 1332 г. Предполагалось, что лига начнет действовать с апреля 1333 г., когда на Негропонте соберется объединенный флот: 10 галер от Византии, 6 — от Венеции и 4 от госпитальеров[214]. Но в апреле на Негропонте флот не собрался из-за разногласий между Византией и Родосом и взаимных обвинений в сотрудничестве с турками.

Турецкие правители часто воевали между собой, используя при этом христиан в качестве наемников, вступая в союзы с христианскими правителями или получая от них ежегодную дань. Поддержка турок и заключение с ними временных союзов, продиктованных интересами собственного государства, были неотъемлемым методом дипломатии латинских государей на Востоке и постоянной причиной разногласий и раздоров среди потенциальных участников лиги. Параллельно с созданием лиги против турок латиняне пытаются найти среди них и союзников, дабы использовать одних турецких правителей против других. В октябре 1333 г. из писем Великого магистра госпитальеров и дуки Крита в Венеции стало известно, что «среди турок происходят какие-то раздоры». Поэтому магистр советует правительству Венеции установить контакт с эмиром Ментеше Орханом и, по крайней мере, нейтрализовать его действия против латинян, чтобы было легче бороться с другими турками. Целью этих переговоров провозглашается следующее: «… добиться преимуществ для лиги и для защиты Негропонта, Крита и других венецианских территорий в Романии»[215]. В декабре 1333 г. в Сенате Венеции обсуждается проблема проведения переговоров и заключение союза с эмиром Карамана, «который, возможно, будет содействовать лиге»[216]. В том же 1333 г. Великий Магистр в борьбе, разгоревшейся между самими турками, вместе с венецианцами принял сторону эмира Ментеше Орхана, в то время как византийский император фактически выступал на стороне врага Орхана эмира Айдина. А в довершение всего, госпитальеры вместе с другими латинянами в 1333 начале 1334 г. атаковали византийский остров Лесбос[217]. Последнее событие явно отвернуло от участия в лиге Византию, но не остановило ее вдохновителя Иоанна XXII, которого активно поддерживала Венеция. В ноябре 1333 г. венецианцы говорят, что необходимые для лиги галеры будут готовы к маю 1334 г. Одновременно были отправлены письма к Великому магистру Родоса и императору Византии с сообщением о том, что венецианский посол находится на пути во Францию. Он должен был официально предложить королю Франции Филиппу VI присоединиться к лиге[218].

Латинские правители Востока, понимавшие, насколько хрупок мир в регионе и насколько он необходим для нормального существования их государств, были всегда более осмотрительнее с началом военных предприятий против соседей-мусульман, чем их западноевропейские коллеги. Без острой необходимости защиты собственной территории, торговых путей или рынков своего государства крестовые походы против мусульман ими не инициировались. Гуго IV, наверное, одним из первых принял подобную линию поведения, вступая в ту или иную военную кампанию против мусульман. Великий магистр Ордена иоаннитов также демонстрировал осторожность и сдержанность в отношениях с мусульманами.

Великий магистр госпитальеров (в 1330-е годы им был Элион де Вильнев) занимал в вопросе создания лиги против турок двойственную позицию. С одной стороны, он никогда не отказывался от участия в коалиции. Основная функция Ордена состояла в защите интересов и территорий латинян на Востоке от посягательств неверных. Эту функцию братия всегда строго выполняла, хотя, замечает Э. Лэттрелл, как правило, без особого энтузиазма, но профессионально и компетентно[219]. С другой стороны, Великий магистр никогда не являлся инициатором создания лиги, не форсировал событий, постоянно заставляя сомневаться Венецию и папу в своем участии. Его политика в этом вопросе казалась последним несколько непредсказуемой и недосказанной. В связи с этим решения венецианского Сената полны сомнений на его счет. На Родос постоянно отправляются послы, в задачу которых входит не только обсуждение организационных проблем, но и уговоры принять участие в лиге, а затем и уяснение главного: останется ли Великий магистр в лиге или нет[220]. Реально это означало: продолжит ли лига существовать или она будет распущена. Возможно, Великий магистр вызывает подозрения у Венеции потому, что отношения между Родосом и Адриатической республикой никогда не складывались гладко[221]. Даже в момент создания лиги в 1332–1334 гг. Венеция вынуждена протестовать против притеснений и нарушения прав ее граждан в столице Ордена Родосе[222]. В интересах Великого Магистра, несомненно, была организация защиты собственного государства. Для этого на Родос привлекались прежде всего поселенцы-латиняне, которые могли стать потенциальными воинами, а также использовались наемники[223]. Среди последних в 1340-х гг. появляются киприоты и сирийцы, присутствие которых фиксируется в различных гарнизонах острова[224].

Не менее осторожную и выжидательную позицию, чем госпитальеры, в отношении создаваемой антитурецкой лиги занимал король Кипра Гуго IV. Экономика королевства во время его правления функционировала как никогда четко и слаженно[225]. Сосредоточив в своих руках немалые финансовые ресурсы, Гуго действовал на политической арене как политически независимый государь. Он мог себе позволить (со всеми вытекающими из этого материальными затратами и обязательствами перед союзниками) роль равноправного участника международных военных союзов. Однако он не мог позволить себе рисковать хотя бы относительным миром с мусульманами, который всегда был весьма хрупким на Востоке. Поэтому в «турецком вопросе» он действовал предельно сдержанно и осмотрительно. Не позволяя никому усомниться в своей готовности присоединиться к лиге, король, как и Великий магистр Родоса, старался не форсировать событий, анализировать ситуацию и разрешил союзникам потратить некоторое время на уговоры присоединиться к коалиции[226]. Его политика в отношении турок нашла отражение в четырех основных документах, касающихся деятельности коалиции христианских правителей против турок — «Святой лиги», в которых ярко проявилось значение Кипра в международных делах как сильного Средиземноморского государства: 1) договор от 8 марта 1334 г., заключенный в Авиньоне между римским папой, Венецией, королем Франции, королем Кипра и Великим магистром Родоса, о союзе и совместных действиях против турок[227]; 2) договор от 8 августа 1343 г., согласно которому союз между папой Климентом VI, Великим магистром Родоса, королем Кипра и Венецией против турок был поддержан Генуей, Пизой, Каталонией и императором Византии[228]; 3) мирный договор между турецкой стороной и военным блоком Кипра, Венеции и Родоса от 18 августа 1348 г.[229]; 4) договор от 11 августа 1350 г., также заключенный в Авиньоне, между Папской курией, Великим магистром Родоса, Венецией и королем Кипра о совместных действиях против турок[230]. Новые соглашения между этими же державами от 1353, 1356 и 1357 гг. представляют собой ратификацию и возобновление союза 1350 г.[231].

Договор 1334 г. является первым официальным документом о заключении военного союза латинян против турок. В нем предусмотрены чисто практические меры по отражению их натиска. В 1334 г. папа, призывая всех христиан принять участие в крестовом походе, говорит о необходимости снаряжения 40 галер: 10 от Венеции, 10 от госпитальеров, 6 от короля Кипра, 6 от императора Константинополя и 8 от Римской курии[232]. Византия на сей раз, несмотря на все уговоры и активную дипломатию Венеции, участия в "Лиге" не приняла, возможно, потому что в 1333 — начале 1334 г. госпитальеры вместе с другими латинянами атаковали византийский остров Лесбос[233]. Поэтому объединенное войско получилось несколько меньше предполагавшегося изначально; оно состояло из 30 галер, 32 миссерий (mysserii — лодки) и 800 рыцарей, из которых Кипр предоставил 6 галер, 4 миссерии и 100 конных рыцарей. Важно подчеркнуть, что во вводных параграфах договора не упоминается о присутствии при подписании документа представителя короля Кипра. Участие Кипра выражается в его военных обязательствах. Объединенный флот должен был собраться на Негропонте в мае текущего года. Однако реальные военные действия против эмиров Пергама, Айдина и Ментеше начались только в сентябре 1334 г. Несмотря на ряд значительных побед над турками на море, союзу, который планировал организацию крупномасштабного нового крестового похода, не суждено было состояться из-за смерти его вдохновителя папы Иоанна XXII (4 декабря 1334 г.). Но победы латинян на некоторое время остановили турецкую экспансию в Эгеиде и установили относительное спокойствие в регионе, что позволило европейскому купечеству, имевшему коммерческие интересы в турецких землях, быстро возобновить торговые связи с турками. Уже в декабре 1334 г. венецианцы как ни в чем ни бывало торговали в Ментеше[234].

Формально союз не был распущен. Вскоре Гуго IV берет инициативу в свои руки, самостоятельно выступает против турок, пытается возбудить интерес папы Бенедикта XII к своим действиям ради реанимации союза. В 1336 г. он отправил 12 галер против турок, в 1337 г. — 21 галеру. Были ли эти корабли направлены против турок Эгеиды или против Карамана из источников не ясно. В то же время очевидно, что Гуго удалось одержать ряд морских побед над турками. В 1341 г. немецкий паломник Лудольф фон Зухен (фон Зюдгейм), посетивший Кипр, пишет, что все прибрежные города Малой Азии, а именно, Алайя (Канделоро), Атталия, Анамур, платят дань Гуго IV[235]. Отсюда видно, что экспедиции Гуго IV были направлены против анатолийских турок и что киприотам удалось одержать ряд морских побед над ними. Вероятно, именно эти успехи стали основным аргументом в пользу возобновления союза в 1343 г.

Инициативы Гуго IV имели широкий резонанс в Европе. Папа, как мог, старался приободрить кипрского монарха для продолжения его борьбы с турками и одновременно призывал западноевропейских правителей к созданию нового военного блока. В 1336 г. Бенедикт XII пишет Гуго IV очень любезное письмо, в котором выражает свое удовлетворение его благоразумием, благородством и преданностью католической церкви и Апостольскому престолу[236]. В 1338 г. папа говорит об испытанном удовольствии от победы кипрского монарха: "Воистину, сын любезнейший, при чтении твоего письма одержанная тобой победа заслуженно доставила нам радость и веселье, а потери — скорбь. Эта славная победа над нечестивыми и имени христианскому противными турками, как и над неверностью тех поддельных христиан, которые хотя и объявляют себя таковыми, сами суть противники веры католической, и над теми турками, которые, судя по твоим письмам, против тебя и народа твоего правоверного восстают и наносят ему ущерб на море, была дарована тебе небом. Воистину, сын дражайший, пока ты унижаешь вышеупомянутых турок, которые порождены, чтобы содействовать смущению и истреблению крови Христовой, ты стоишь не только за одного себя, но и за того, кто ради искупления рода человеческого сам себя предал кресту, из чего тебе предпосылается такая надежда и предстает такое упование, что самому тебе, движимому чистыми помыслами, никоим образом сил недостаточно, но для укрепления и направления дела твоего Он тебе от своего всемогущества необходимую помощь уделит… чтобы против упомянутых неверных врагов и их приспешников, помощников и сообщников, если только таковые поддельные и враждебные христиане существуют, сильнее и крепче десница Господняя совершила бы должное через твою доблесть…"[237].

Выступить против турок короля заставила отнюдь не его личная жажда военных подвигов или чувство солидарности с соседними христианскими правителями. Необходимость похода была продиктована сильнейшим давлением на Кипр со стороны турок. Кипрский монарх прекрасно осознает серьезность опасности как в политическом, так и финансовом отношении. Кипрское государство не располагало ни достаточными военными, ни материальными, ни людскими ресурсами для длительного сдерживания турецкой угрозы. Поэтому в письмах к папе Гуго IV не столько сообщает о своих победах, сколько предупреждает о грозящей опасности всему христианскому миру и объясняет необходимость создания коалиции для войны против турок, поскольку никто, как он справедливо полагал, не может сопротивляться им своими силами. "Враги не мешкают, — пишет Гуго IV в ноябре 1341 г. — Они, используя свою превосходящую мощь, топчут христиан и опустошают христианские острова и места их. И до того довели, что нет никого, кто мог бы сопротивляться своими силами, если только не призвать для поддержки другое средство: божественную благодать, а также вспомоществование святой церкви и правоверных христиан. Лишь таким образом могут спастись местные жители, подавленные и приведенные в беспорядок столь ненавистной дерзостью вероломных турок. А поскольку еще и не такие беды предвидятся, то следует быстро и хорошо подготовиться, ведь потом будет слишком поздно для приготовления лекарства… А так как в течение долгого времени мы предвидели будущий ход дел, то не медлили прилюдно издавать наши возгласы и стоны, дабы все, видя столь явную опасность для божественной веры, помогли бы, явившись дружно и в большом числе". Не преминув подчеркнуть свои собственные заслуги, Гуго все же надеется на помощь Запада. Киприоты же со своей стороны "…готовы ради почтения к Богу и святой матери церкви, а также к нашей святой вере, соединившись с подмогой от других христиан," спасти христианский мир и обуздать "наглость турок", защищая собственное государство[238]. В то же время Гуго IV направил посольство в Венецию, прося помощи против турок. Посол короля епископ Лимассола Ламберт во всех красках живописует ужасы, исходящие от нечестивых турок: как они разрушают (distruunt), продают (vendunt), грабят (spoliant) и облагают данью (обременяют — molestant) все земли в округе и их жителей. В связи с этим Кипр взывает о помощи и призывает дожа Венеции, папу и Великого магистра Родоса к активным действиям против грозного врага[239]. Но тогда Сенат дал очень неясный и весьма туманный ответ. Однако в начале 1342 г. Сенат решил помочь дуке Архипелага Джанули Санудо и дал лицензию на поставку оружия и материалов, необходимых для снаряжения флота, для защиты его владений от турок[240]. Еще в 1341 г. его предшественник Никколо Санудо вместе с Бартоломео Гизи просили у республики помощи для защиты Негропонта[241].

Военные успехи и дипломатические инициативы Гуго IV возымели действие. Усилия Гуго IV были активно поддержаны новым папой Климентом VI (1332–1352), который проявлял большой интерес к делам на Востоке и, взойдя на престол, немедленно начал переговоры сначала с Венецией, а затем с Великим магистром Родоса и королем Кипра об организации крестового похода. Прозвучал призыв присоединиться к крестоносцам и к императору и народу Константинополя[242]. Не жалея красок, Климент VI пишет потенциальным участникам крестового похода, как страдают от турок правоверные христиане, как опустели и почти совсем уже обезлюдели христианские земли на Востоке из-за «поганых» (infideles pagani)[243]. В 1343 г. Климент VI издает буллу с приказом скорейшего сбора десятины в Англии, Франции «и других странах мира», поскольку деньги срочно необходимы для организации экспедиции против турок. В 1345 г. булла Климента VI о сборе средств для латинян Востока выпускается повторно. На сей раз деньги необходимы уже для защиты отвоеванных у турок территорий[244], о чем речь пойдет чуть ниже. Тогда же, в августе 1343 г. Климент VI приказывает своему легату на Востоке, патриарху Константинопольскому приложить максимум усилий для организации сил крестоносцев именно на латинском Востоке: Кипре, Родосе, Крите, Наксосе, Негропонте и др. областях Латинской Романии[245]. Одновременно папа призывает всех христиан присоединиться к крестовому походу и, как обычно в таких случаях, обещает его участникам отпущение грехов[246].

В начале 1340-х годов обострились отношения Венеции с эмиром Айдина, который нарушал торговые соглашения с Республикой и поднял для ее граждан пошлины. Следовательно, у Венеции также были все основания для недовольства и и призыва всего христианского мира к новом крестовому походу[247]. Таким образом, в 1343 г. при активном содействии папы Климента VI был создан новый военный блок, результатом деятельности которого был крестовый поход против Смирны и захват города 28 октября 1344 г.[248]

Сначала объединенный флот, как и в 1334 г., собрался на Негропонте[249]. После непродолжительных военных действий в Эгеиде корабли направились к эмирату Айдин, и в октябре 1344 г. крестоносцы атаковали и взяли Смирну, которая стала папским городом. Однако цитадель города сразу завоевать не удалось. Это произошло несколько позже. Но уже в декабре 1344 г. папа Климент VI с полным правом мог выразить свое удовольствие и радость, а также поздравить всех крестоносцев с победой над турками[250].

Крестовый поход 1344 г. оказался исключительно локальным и направленным против эмира Айдина. Данное победоносное выступление крестоносцев скорее можно охарактеризовать как давление силой оружия на эмира Айдина с целью обретения свободы и выгоды торговли в его землях. В то же самое время купцы из Венеции и Крита спокойно приходили в Ментеше, закупали там зерно, продовольствие, необходимое в частности для обеспечения Крита, лошадей и, вероятно, другие товары[251]. Эмир Ментеше не только не оказал помощи братьям по вере против крестоносцев, но и продолжал поддерживать экономические связи с государствами, воевавших в этот момент с соседним турецким эмиратом. Итальянской торговле, проходившей через Кипр, военные действия у берегов Малой Азии никак не препятствовали. Как раз с 1342 г. отмечается быстрый рост инканти венецианских галер Кипра. В порту Фамагусты, как всегда, находились итальянские корабли и купцы, которые вели оживленную торговлю на Родосе, Кипре и на Востоке[252].

Завоевание Смирны мало изменило ситуацию и, конечно, не положило конец турецкой экспансии в регионе. Вряд ли этого вообще можно было ожидать от локального единовременного выступления крестоносцев. Однако этот крестовый поход, пожалуй, достиг главной цели — обстановка на Леванте стала немного спокойнее; турки прекратили на некоторое время бесцеремонно нападать на земли латинян; европейские предприниматели очистили для себя путь к малоазийским рынкам. Вскоре начались переговоры о мире, поскольку купечество, особенно венецианцы, было кровно заинтересовано в восстановлении торговых связей. В 1348 г. папа был вынужден одобрить подписание перемирия между турецкой стороной и коалицией крестоносцев. Для нас же важно подчеркнуть, что Кипр вместе с Венецией и Родосом в договоре 1348 г. назван среди наиболее крупных морских сил в Восточном Средиземноморье: "Item, promittimus et juramus quod quelibet generatio Sancte Unionis, videlicet Cipriana, Venetorum et Hospitalis…"[253]. Пожалуй, такое признание было для Кипра самым главным дипломатическим результатом его участия в военном блоке против турок. В 1353 г. был подписан мир между дукой Кандии и эмиром Айдина, а в 1358–1359 г. между Критом и Ментеше[254].

Активность "Святой лиги" после 1348 г. скорее можно назвать вялотекущей войной оборонительного характера. В 1360 г. Венеция даже жалуется Иннокентию VI, что легат "лиги" практически разоружил галеры альянса, чем поставил под угрозу турецкого завоевания всех христиан региона[255]. Сам же Кипр, отчасти собственными силами, а отчасти благодаря помощи других средиземноморских государств, решил главную задачу — отвел турецкую угрозу от своих берегов. Тотальное же наступление против турок, захват их земель в планы Гуго IV никогда не входили, как не планировались и затраты на их удержание. Как только угроза отдалялась от острова, в интересах короля было немедленно отступить. Кипрское королевство по-прежнему оставалось членом лиги, по-прежнему выполняло свои союзнические обязательства, но вклад каждой из сторон стал значительно меньше, чем в 1330-е годы. Так, по договору 1350 г. Кипр предоставлял всего 2 галеры, Родос и Венеция — по 3 галеры. И хотя в соглашении 1350 г. содержатся условия как оборонительного, так и наступательного характера ("… для защиты христиан, территорий и владений, которые они удерживают за собой, а также для того, чтобы разбить турок и неверных, существующих в их землях"[256]), вряд ли кто-то с флотом, сократившимся, по крайней мере, в три раза, мог рассчитывать на проведение крупных военных операций. Да и об этом папе Клименту VI, а затем и его преемнику на Апостольском престоле Иннокентию VI приходилось постоянно напоминать членам "Лиги" и обращаться к ним с просьбой о незамедлительном снаряжении необходимых для защиты Смирны галер. Венеция, отягощенная враждой с Генуей и войной Проливов, постоянно вызывала беспокойство папы, опасавшегося, что она не сможет выполнить взятых на себя обязательств. В этой ситуации Климент VI возлагает особые надежды на Гуго IV и госпитальеров. В 1350 г. он пишет королю письмо с просьбой поскорее прислать галеры, необходимые для защиты Смирны: «Прекраснейшему во Христе сыну Гуго, светлейшему королю Кипра, приветствие наше. Любезнейший сын, знатный муж Андреа Дандоло, дож Венеции, написал в своих письмах, что у него нет трех галер, которые он должен снарядить, согласно имеющемуся договору, поскольку он опасается, что любезнейшие генуэзцы из-за войны между ним и генуэзцами, которая начата, нападут. Однако мы особенно настаиваем, чтобы дож в любом случае не откладывал со снаряжением галер, но все же в случае если, против нашей надежды, он не снарядит и не пришлет галеры, ты, сын любезнейший, а также любезнейшие магистр и братья госпитальеры из Ордена св. Иоанна Иерусалимского скорее пришлите свои галеры, которые вы снарядите для самого большого блага… Ведь верующие подвергаются многочисленным опасностям, и уже отчаялись и потеряли всякую надежду на помощь, в то время как враги веры набрались дерзости и уже по обыкновению там (на Востоке — С.Б.) опустошают огромные области. Поэтому мы с особой настойчивостью и любовью просим и умоляем твою светлость ради милосердия нашего Господа и пролитой драгоценнейшей крови его те галеры, которые ты должен снарядить, согласно условиям договора, как можно быстрее прислать… для защиты города Смирны»[257].

Трудно ожидать согласия в рядах участников альянса, если они позволяли себе не только ссориться между собой, но и открыто нападать друг на друга. Так, в 1357 г. папа Иннокентий VI направляет протест в Геную, в котором выражает недовольство пиратскими действиями Франческо Гаттилузи, сеньора Митилен (о. Лесбос), позволявшего нападать на земли и корабли кипрского монарха Гуго IV[258]. С денежными инвестициями также, видимо, дело обстояло не лучшим образом. В 1349, 1350, 1356, 1359, 1360 г. Венеция жалуется на большие издержки и затраты на эту войну. В 1350 г. она подчеркивает, что для защиты Смирны необходима армия в десять раз большая, чем имелась в распоряжении лиги. Эти дополнительные силы, с точки зрения Адриатической республики, должны были прийти с Кипра и из других районов Романии[259]. Госпитальеры, видимо, тоже не слишком стремились в одиночку защищать Смирну, хотя и выполняли взятые на себя обязательства и ежегодно выделяли на ее оборону 3000 флоринов[260], как и другие участники лиги. Не случайно несколько позже Филипп де Мезьер говорит об упадке госпитальеров и обвиняет их в том, что они не столько служат на Родосе, сколько защищают свои обширные владения на Западе[261]. Римской курии не раз приходилось взывать ко всем участникам лиги, в том числе и к королю Кипра, и к Великому магистру Родоса, и просить деньги (3000 флоринов), которые они должны были ежегодно выделять, согласно условиям договора[262]. Венеция, однако, никогда не оставалась в накладе. Именно у нее покупали необходимые для войны галеры латинские правители Востока[263], принося "союзнику" немалые прибыли. Тем не менее, несмотря на все трудности с организацией обороны Смирны, латиняне удерживали город вплоть до 1402 г. Вообще, следует заметить, что в начале XIV в. с появлением турецкой угрозы в крестоносном движении все более наступало время заключения локальных союзов латинских правителей Востока между собой, направленных на защиту собственных территорий. Это была ежедневная борьба за выживание в изменившихся условиях Востока, когда надеяться на помощь Запада возможно было далеко не всегда.

В борьбе с турками Гуго IV Лузиньян предстает перед нами как настоящий крестоносец, носитель уже многовековой крестоносной традиции, по-прежнему верующий в спасение души, в помощь Господа воинам Христовым и в разные чудеса, от него исходящие. Кажется, мистики во время его правления хватало. Не случайно Леонтий Махера большую часть своего повествования о правлении Гуго IV посвящает чуду св. Креста, явившегося миру именно в это время[264]. Кипрский король и сам был готов рассказывать разные чудесные истории, приключившиеся с его воинами во время войны с турками. В одном из писем 1345 г., адресованном королеве Сицилии[265], Гуго IV рассказывает о чудесном явлении воинам Христовым некоего посланника, с помощью которого они одержали победу. Гуго пишет: "Вдруг появился всадник на белом коне с белым знаменем, на котором был красный крест, который, сияя чудесным красным светом, возвышающийся над всеми. Он был одет в верблюжью власяницу, у него было длинное и худое лицо с широкой бородой, и звучным голосом он взывал, говоря следующее: «О верные, не бойтесь! Ведь Господь показался в небесах и ведет нас к неотвратимой победе, поднимайтесь, и он даст силы. Смело идите в бой вместе со мной! Ведь те немногие из вас, которые будут убиты, обретут вечную жизнь. И с его помощью мы достигли успеха и сражались как никогда. Мы снова напали на турок и сражались всю ночь; и не было ночи, ибо солнечный луч светил нам всю ночь. Днем же те из турок, которые остались, ослабели у нас на глазах. И с Божьей помощью в этом бою мы одержали победу." И далее читаем: "Мы же лично тогда спросили, кто из вас так много сделал для нас, чтобы мы могли известить от вашего имени всех христиан. И он ответил — я тот, кто сказал «Вот агнец Божий, уносящий прегрешения мира». И произнося эти слова, он исчезает, источая приятнейший аромат, благодаря которому мы удивительным образом в течение ночи и дня восстановили силы, хотя и изнывали без пищи и питья. На следующий день мы действительно решили посчитать, сколько погибло христиан, и когда мы пришли на поле битвы, мы обнаружили около каждого длинную палку без листьев, а в изголовье белый цветок, соответственно обрезанный, и покрытый золотыми буквами «Я — Христианин». Тогда, собрав их тела от неверных, мы захотели почтить их перед святыми и услышали бесчисленное множество голосов с неба. Звучала чудеснейшая мелодия, так что каждому казалось, что жизнь вечна. И трижды они пропели до конца, повернувшись в сторону почитаемого великого отца моего"[266]. Справедливости ради надо отметить, что войско Гуго IV понесло большие потери. Он сильно преувеличивает цифры, чтобы особо подчеркнуть значимость своей победы. Со стороны турок, по его представлениям, на поле брани было 1 млн. 200 тыс. человек, в то время как со стороны христиан только 200 тыс. При этом христиане потеряли в бою 70 тыс. Все названные цифры нереальны, но потери в треть войска вполне можно принять. Даже после такой кровавой победы Гуго не замедлил сообщить о ней в самых пафосных выражениях западным правителям: "Король Кипра королеве Сицилии шлет привет. Возрадуйтесь и возблагодарите вместе с нами и со всеми верующими, принявшими крест для битвы с нечестивыми турками из благоговения к Иисусу Христу, который за нас пожелал быть распятым. Рыдайте и взывайте, дабы на небесах были услышаны ваши голоса. Воздадим же благодарности и хвалу Господу и преславной Деве Марии за ту безмерную милость, оказанную мне ныне, а именно 24 июня. Мы вместе с другими христианами, принявшими крест, двинувшись на эту битву с турками, собрались на равнине между горами и взгорьем, и у турок было 1200 тыс. воинов"[267].

Средневековые европейские авторы подчеркивают набожность и благочестие короля. Филипп де Мезьер в одном из своих сочинений замечает, что Гуго был "самым католическим королем из всех королей в христианской мире (Catholicus inter omnes reges Christianorum)"[268]. Паломник Джакомо ди Верона, посетивший Кипр в 1335 г., называет Гуго IV "добродетельным, милосердным и благочестивым"[269]. Подобные оценки в устах средневековых авторов являются высшей похвалой для короля крестоносного государства, ибо ставят его в один ряд с идеальным крестоносцем, основателем Иерусалимского королевства Готфридом Бульонским. Именно указанными качествами в первую очередь наделяли хронисты эпохи крестовых походов Готфрида, ставшего образцом для всех крестоносцев. На закате эпохи Гуго IV становится вторым Готфридом, носителем и продолжателем крестоносной традиции на Востоке.

Итак, Гуго IV проводил очень осторожную и взвешенную внешнюю политику. Он не позволил втянуть свое королевство в опасные и разорительные предприятия, но сумел создать сильное и процветающее государство. Он был, наверное, одним из самых выдающихся представителей своего рода и весьма незаурядной личностью среди современников. Блестящий дипломат, стратег, мудрый политик, при котором Кипрское государство засияло яркой звездой на международной политической арене, наполнилась государственная казна и экономика достигла небывалого расцвета. В то же время и на долю этого правителя выпало немало "священных" войн с мусульманскими соседями, в которых кипрский король стал одной их ключевых политических фигур в истории крестоносного движения второй четверти XIV в.

К сожалению, кипрские источники оставили нам немного сведений об этом короле и о времени его правления. Леонтий Махера больше рассказывает о чудесах, стихийных бедствиях или нашествии саранчи, нежели о деяниях короля. Истории о побеге королевских сыновей с Кипра ради знакомства с миром и о кровавой расправе с пиратами[270], рассказанные Леонтием Махерой, долгое время заставляли исследователей видеть в Гуго IV жестокого тирана, некоего pater familias, не допускавшего ни малейшей свободы даже для собственных сыновей. История о пиратах, кроме того, полна вымысла и фактических нестыковок. Махера пишет: "В июле 1327 [1325] г. король Гуго приказал повесить сто человек… Все эти люди были ворами, пиратами и разбойниками". В это можно было бы легко поверить, ибо в водах Кипра действительно пиратство всегда процветало, если принять датировку события венецианской рукописи — 1357 г… Однако, как представляется, под "пиратами" скрываются политические соперники короля. Оксфордская и равеннская рукописи указывают на 1325 г., т. е. время непосредственно после коронации. Следовательно, вероятнее предположить, что Гуго IV расправился либо с еще оставшимися врагами своего предшественника Генриха II, которые, вряд ли, оказали поддержку и ему самому, либо с "новой" оппозицией его собственной власти. Подобную датировку и предположение подтверждают Ф. Бустрон и Ф. Амади. Они рассказывают, что в самом начале правления Гуго IV в Кормакитии собралась группа рыцарей, недовольных его восшествием на престол и являвшихся прежде врагами его предшественника Генриха II. Гуго тогда поставил вопрос в Высшем Совете королевства об осуждении этих рыцарей как изменников и о лишении их фьефов, но, правда, не жизни[271]. Возможно, именно с ликвидацией заговора рыцарей Кормакитии и связаны те казни, которые Махера представляет борьбой короля с пиратами, и их объяснением будет его самоутверждение как короля, безжалостного к своим врагам. Показательный характер казни становится знаком для непокорных и предупреждением, гласящим, что Гуго не допустит узурпации власти кем бы то ни было, как это произошло при Генрихе II. Кроме того, хронист отмечает важную деталь: казни проходили во всех крупных городах Кипра. Кажется не слишком логичным, чтобы королевские власти сначала выловили сотню пиратов, а потом распределили их по разным городам, чтобы казнить. А вот проведение арестов неугодных королю по всей стране и их устранение на месте представляется весьма правдоподобным. Да и вряд ли Гуго начинает свое правление с очистки акватории Кипра от пиратов: дело это, несомненно, важное, но не первостепенное. Пиратов, как мы уже сказали, всегда хватало в водах Кипра и периодически Лузиньяны направляли против них корабли, обеспечивая безопасность торговых путей. Столь широкомасштабный "отлов" пиратов, о котором рассказал Махера, означал бы, в действительности, настоящую войну против них, и, несомненно, нашел бы отражение в разных источниках. Тем не менее, этого не случилось. Цифры, которые приводит Махера, также кажутся значительным преувеличением. Ведь когда он конкретизирует, сколько "пиратов" было казнено в разных городах, оказывается, что их число сильно не дотягивает до сотни[272]. Однако эти поступки стоили Гуго IV репутации в глазах историков на долгие годы.

Традиция представлять Гуго IV слабым политиком и деспотом, почти фанатиком, полным религиозных предубеждений была заложена английским историком Дж. Хиллом в середине XX в.[273]. Тем не менее, авторитет историка довлел над последующими поколениями исследователей настолько, что до конца столетия никто не опровергал его весьма односторонний взгляд на личность Гуго IV Лузиньяна. Точка зрения английского ученого была полностью принята в историографии[274], и лишь в 1991 г. Питер Эдбери отверг построения Дж. Хилла[275]. Роль настоящего адвоката короля взял на себя кипрский историк К. Шейбел, который настаивает на необходимости реабилитации Гуго IV и называет этого короля "Гуго Справедливый". Даже в суровом обращении короля с сыновьями автор видит проявление справедливости и непредвзятости[276]. К. Шейбел, несомненно, прав в том, что Гуго IV всегда находился в тени славы своего легендарного сына Пьера I Лузиньяна, и это не позволяло историкам увидеть в нем личность не менее яркую. М. Кампаньоло называет "меркантильным", но мудрым правление Гуго IV, при котором Кипр достиг экономических высот, главным образом, благодаря мирному сосуществованию с Египтом и другими соседними странами[277]. Со своей стороны, мы также неоднократно подчеркивали в своих предшествующих работах необыкновенный талант Гуго IV Лузиньяна как политика и правителя[278]. Утвержденный им на международной арене имидж Кипра, а также сохраненная и приумноженная государственная казна очень помогли в дальнейшем его сыну и преемнику Пьеру I Лузиньяну в проведении крестовых походов против Египта и турок, навсегда прославивших имя этого короля.

В начале 1360-х годов основной проблемой для Кипра вновь стал Египет. Он грозил не вторжением на территорию королевства, а представлял угрозу процветающей на тот момент кипрской экономике. Поэтому главной заботой нового короля Пьера I в восточной политике был именно Египет. Основной задачей его политики было ослабить экономическую мощь мамлюкского Египта. Экономика стала определять вектор развития крестоносного движения в регионе. Формальным обоснованием военного выступления против мамлюков прекрасно служила крестоносная идея борьбы с неверными; формальным предлогом призвать папу и европейских правителей помочь в этом деле Кипру была угроза со стороны турок, а заодно и мамлюков, всему христианскому миру.

I.3. Крестоносец века — король Кипра Пьер I Лузиньян (1359–1369)

Король Кипра Пьер I Лузиньян был одной из самых ярких и легендарных личностей эпохи поздних крестовых походов. При жизни отца Гуго IV Пьер имел титул графа Триполи (1347–1358). Тогда же он впервые появляется на политической арене. Миру предстал красивый и сильный человек: он был высокого роста, со светлыми волосами и голубыми глазами, человек необузданной энергии, невероятной отваги, склонный к авантюризму, путешествиям, воинским подвигам, увлекающийся, готовый объять необъятное, поставив под свои знамена европейское рыцарство и повести их в крестовый поход против неверных. С его именем связана блестящая победа латинян над мамлюками и завоевание Александрии в 1365 г. Крестовые походы в Египет, рейды в Сирию и Малую Азию прославили этого кипрского короля. Он стал не просто королем, а легендарным кипрским героем. Ему посвящают свои поэмы трубадуры, им восхищаются итальянские гуманисты Петрарка и Сатютати, о нем с восторгом рассказывают хронисты, на него с надеждой смотрят мечтатели-идеалисты в Европе, строившие планы крупного крестового похода против неверных, несмотря на то, что времена экспедиций, подобных походам конца XI–XII вв., давно прошли. При Пьере I Лузиньяне Кипр превращается из маленького островного государства, расположенного на окраине христианского мира, в славное королевство, известное всей Европе. Его поход против мамлюкского Египта, захват и разрушение Александрии в октябре 1365 г. виделся современникам и последующим поколениям выдающимся событием европейской истории середины XIV в. Ведь христиане под его командованием нанесли мамлюкам самое сокрушительное, позорное поражение за всю историю их сосуществования на Востоке. Это была не просто победа маленького островного государства над грозным и сильным соседом. Это была победа всего христианского мира над неверными сарацинами. После этого события Пьера I представляли почти легендарным героем, одержимым идеей возвращения христианам Иерусалима и Святой Земли. Говорили и о том, что королевство Иерусалим является его законным наследством, которое он желал возвратить себе. Несомненно, подобные восторги исходили от сподвижников и единомышленников Пьера I. Взятие Пьером Александрии вселило большие надежды в сердца крестоносцев-идеалистов, которые еще остались среди европейцев. Такими людьми были прежде всего фанатик-крестоносец Петр Томас из Ордена Кармелитов, латинский патриарх Константинополя и папский легат на Востоке, венчавший Пьера I короной Иерусалима в Фамагусте в 1360 г. и находившийся в войске короля в 1365 г.[279]; Филипп де Мезьер — апологет Пьера I, его канцлер Кипра, затем канцлер Франции при Карле V, для которого кипрский монарх был "самым победоносным королем (victoriosissimus rex)" и самым совершенным рыцарем его времени и лидером всего христианского мира[280]; и известнейший шампанский трубадур Гийом Машо, посвятивший поэму своему кумиру и считавший его подвиги равными подвигам Геракла и Александра Великого[281].

Молва о великой победе христиан над сарацинами облетела не только всю Западную Европу, но даже достигла далекой русской земли. О походе Пьера I на Александрию сообщают Троицкая и Никоновская летописи, правда под 1366 г. Летописцы отражают представления русских людей о силе кипрского войска и об огромных разрушениях, причиненных кипрским монархом Александрии и ее жителям. "В лето 6874 (1366). Бысть убо тогда въ та лъта Кипръ князь Андрей, нарицаемый Пигоръ, имъя силу многу кипрьскаго воиньства и плъни многихъ окрестъ себя сущихъ, также осилевъ наипаче и поиде ратью на Александрию Египетьскую, и изби и пожже и плъни всъхъ тамо живущихъ Сарацынъ, Татаръ, Аравитъ и Армены, и Торки, и Фрязъ, и Дикаты, и Формасы, и Черкасы, и Бармены и Жиды"[282].

Но верил ли сам кипрский король в возможность завоевания и удержания Иерусалима? Ставил ли он вообще перед собой такую задачу? Можно ли считать Пьера I лишь мечтателем, "заблудившимся рыцарем из давно прошедшей эпохи," похожего на несчастного героя какого-то средневекового рыцарского романа, каковым видит его М. Дабровска? Можно ли говорить о том, что Пьер I был последним европейским монархом, одержимым идеей "священной войны" и являвшийся "непоколебимым приверженцем крестоносной идеи"?[283] Действительно ли кипрский монарх мечтал превратить Кипр в базу для отвоевания Святой Земли, и этот идеал жил на острове и после падения Акры в 1291 г.?[284] Или все же он был трезво мыслящим политиком, пытавшимся решить проблемы своего государства и действовавшим в интересах своего королевства? Для того, чтобы ответить на поставленные вопросы, нужно обратить внимание на внутриполитическую ситуацию на Кипре, на поездки Пьера в Европу и переговоры с западноевропейскими монархами об организации экспедиций на Восток, на характер его походов и на его отношения с султаном Египта.

Кипрское королевство в период правления Пьера I Лузиньяна стало не участником экспедиции крестоносцев против мамлюкского Египта, а ее организатором и проводником, причем весьма удачливым. Отец Пьера I Гуго IV Лузиньян (1324–1359) был, как мы уже видели, одним из наиболее активных участников военного блока против турок в 1330–1350-е годы. Пьер I, на первый взгляд, по характеру и методам своей политики был прямой противоположностью своему отцу. Вспыльчивый и импульсивный он не дожидался какого-либо приглашения в европейские военные союзы, он сам делал все возможное для их организации и вовлечения в них европейских правителей. Его энергии хватало на все: и на военное руководство войском крестоносцев, и на длительные путешествия по странам Европы для организации крупной экспедиции на Восток, и для строительства и снаряжения собственно кипрского флота, и на праздники и развлечения, которых он тоже был далеко не чужд: "…по своей натуре, — говорит Махера, — он был лев: он был прекрасен телом, храбрым, умным и мудрым, к нему был милостив Бог, и он был необыкновенным"[285]. Он обладал, по всей видимости, незаурядным талантом убеждать окружающих в своей правоте. Ему действительно удалось зарядить энергией крестоносца многих из его современников. Однако за этим рвением крестоносца, как мы далее увидим, стояли чисто практические цели и необходимости его королевства.

Леонтий Махера, Гийом Машо, папские документы и постановления венецианского Сената свидетельствуют, что еще в 1349 г. Пьер и его брат Жан, принц Антиохийский, невзирая на запрет отца, тайно покинули Кипр и отправились в Европу[286]. По словам Махеры, они отправились в Европу, чтобы "посмотреть мир и попробовать жизни на чужбине, которая очень сладка для каждого, кто ее еще не отведал, и горька для того, кто ее уже видел"[287]. Король-отец приказал найти беглецов, вернуть их на Кипр и сурово наказать их и их пособников. Пьер и Жан были заключены в тюрьму в Кирении, пособники казнены[288]. Но не во время ли этого побега в голове будущего короля Пьера I зародился план его военных экспедиций на Восток? Гийом Машо рассказывает о том, что еще до вступления на престол для борьбы с мусульманами он организовал свой рыцарский "Орден Меча"[289]. Если это действительно так, то подобный поступок будущего короля указывает не только на его склонность к военным подвигам, но и на понимание того, что для ведения успешной войны против мусульман он будет вынужден обращаться за помощью к западноевропейскому рыцарству[290]. Другие источники умалчивают об этом весьма любопытном и примечательном факте биографии Пьера I. Косвенным доказательством основания им военного ордена, по мнению М. Кампаньоло, с которым трудно не согласиться, служит изображение короля на его монетах "гроссах" с мечом в руках. Действительно, став королем, Пьер I заменил скипетр, традиционный символ власти, на меч, который он держит в правой руке. Однако трактовка М. Кампаньоло "побега" как бунта против отца, как проявление нестабильности личности будущего короля, которая в конечном итоге "привела к совершению произвольных актов насилия и не позволила Пьеру I Лузиньяну стать поистине великим королем", представляется необоснованной гиперкритикой, а еще более попыткой во что бы то ни стало найти доказательства тому психиатрическому диагнозу, который автор вынесет в итоге своего исследования: "параноидальная мегаломания"[291]. Однако в той шалости юности, о которой повествует Махера, нет и намека на эмоциональную неустойчивость Пьера I. Для нее в данный период его жизни не было ни малейших причин. Клинический диагноз, может быть, и возможен, но только в конце жизни легендарного кипрского монарха, когда он, покинутый всеми, переживал глубокое разочарование. На его глазах рушились все дела его жизни, и он, понимая свое бессилие что-либо сделать, находился в состоянии глубокой депрессии, которая, как известно, также является серьезной психологической болезнью.

Политику Пьера I никак нельзя назвать осторожной, а иногда и тщательно продуманной. В нем всегда в первую очередь говорил не дипломат, а воин. Многие проблемы Кипра, в отличие от своего отца, он предпочитал решать быстро, а это было возможно только с помощью оружия. Гуго IV оставил своему сыну богатое наследство в виде полной государственной казны и хорошо отлаженного экономического механизма, дав тем самым ему возможность, как никому другому из Лузиньянов, осуществлять самостоятельные и достаточно крупные военные проекты. Однако Пьер I не мог не замечать, что с середины XIV в. в экономике Кипра появляются кризисные явления. Первым, кто обратил внимание на экономическую подоплеку крестоносной активности Пьера I Лузиньяна, был П. Эдбери[292].

В первую очередь кризисом для экономики Кипра грозило отклонение торговых путей в сторону Красного моря и Александрии, с одной стороны, и в сторону Тавриза и Южного Причерноморья — с другой. Из-за этого в 1350-е гг. Фамагуста постепенно теряла свое ведущее положение в качестве основного торгового центра Леванта. Подобное явление было губительно для кипрской экономики, поскольку государственная казна зависела в первую очередь от товарооборота кипрского рынка. В связи с этим кипрские монархи первой половины XIV в. Генрих II, Гуго IV и Пьер I удивительно единодушны в своих действиях: все они обнаруживают постоянное стремление удержать за Кипром, особенно за Фамагустой, позиции главного торгового центра Восточного Средиземноморья путем установления кипрского контроля за торговлей с мусульманами и защиты безопасности левантийских торговых путей. Папские запреты на торговлю с мамлюками, о которых мы неоднократно говорили выше, давали кипрским королям формальное право претендовать на роль посредников в торговле европейцев с Востоком, поскольку именно на территории их королевства находился рынок, способный предложить те же товары, что и рынки мамлюков, и восточнее которого европейские купцы теоретически продвигаться не имели права. Лузиньяны первой половины XIV в. смогли извлечь максимальную выгоду из сложившейся ситуации и обратить утрату в конце XIII в. христианских земель в Сирии себе на пользу[293]. Но как раз ко времени вступления на престол Пьера I экономическая конъюнктура начала меняться не в пользу Кипра. Эта проблема стала для нового монарха одной из важнейших и должна была им как-то решаться. Он счел необходимым и самым правильным преодолеть ее силой оружия. Разрушение основных рынков должно было привести к экономической, а возможно, и политической дестабилизации в Египте, которая входила в планы кипрского короля.

Однако все восторги и восхваления отваги Пьера I, все радужные мечты были уже после его славных побед. А сначала кипрскому королю нужно было не только отстоять право быть предводителем крестового похода, но и доказать свое право занимать сам кипрский престол. Провозглашение Пьера I королем Кипра вызвало недовольство на Западе, особенно короля Франции и римского папы. Его право на трон оспаривалось внуком короля Гуго IV Гуго де Лузиньяном, от чьего имени выступал король Франции Иоанн II. Не успел Пьер I получить корону Кипра и Иерусалима, как французский король, отстаивая интересы своего родственника принца Галилейского Гуго де Лузиньяна (оба были праправнуками Людовика IX и являлись троюродными братьями друг другу), обратился к папе с требованием разобраться в законности престолонаследия на Кипре[294]. Дело в том, что Пьер I являлся сыном Гуго IV от второго брака. Первым сыном Гуго был Ги, женатый на дочери герцога Людовика I Бурбона Марии. От последнего брака в 1343 г. родился Гуго, принц Галилеи. В тот же 1343 г. Ги умер, освободив таким образом возможность престолонаследия своему сводному брату Пьеру I, потому что по "Ассизам Иерусалима и Кипра" престол передается от отца к сыну, если таковой имеется в живых, а не к внуку. Кроме того, как показывает практика, в государствах крестоносцев вообще, как правило, предпочтение отдавалось королю, жившему в данной среде, а не какому-то неведомому, возможно никогда не бывавшему на Востоке человеку из Европы. С этой точки зрения было совершенно логичным провозглашение Советом кипрских баронов королем Пьера I. В то же время существовал еще брачный договор о союзе Ги де Лузиньяна и Марии Бурбон, заключенный в 1328 г. между королем Франции и Людовиком I Бурбоном, с одной стороны, и королем Кипра Гуго IV Лузиньяном — с другой. В момент заключения брака Марии было 12, а Ги — 14 лет. Согласно договору, в случае смерти Ги де Лузиньяна родившийся от их брака сын должен наследовать кипрский трон. Мария в случае смерти мужа становилась свободной, могла покинуть Кипр и снова выйти замуж. Это действительно произошло. Она покинула Кипр и увезла с собой сына, несмотря на глухое недовольство и реальные протесты своего свекра, вероятно, не желавшего отпускать с острова возможного наследника престола. Создается впечатление, что только после неоднократных просьб к кипрскому королю папы Климента VI Мария получила возможность уехать с Кипра. Папа между тем обращался к королю Кипра лишь с просьбой разрешить его внуку посетить родину матери. При этом подчеркивалось, что именно Гуго, принц Галилеи, является наследником кипрского престола[295]. До воцарения Пьера I ни Мария, вышедшая в 1347 г. снова замуж за Роберта Тарентского и жившая главным образом в Неаполе, ни ее сын Гуго не бывали на Кипре[296]. Но о своем родстве с монархами Кипра и о праве на королевский престол они не забыли. Тем более, что в Западной Европе вряд ли кто-то мог усомниться в законности претензий принца Галилеи на кипрский трон. Именно поэтому воцарение Пьера I имело на Западе широкий резонанс, именно поэтому он не мог не отреагировать на притязания своего племянника и не попытаться уладить конфликт. Пьер был вынужден отправить к папе Иннокентию VI (1352–1362) представительное посольство с широкими полномочиями и богатыми дарами, призванное отстаивать его права на престол. Для исполнения деликатной миссии в 1360 г. были избраны Жан де Морфу и Томас де Монтолиф. Однако все их старания, разъяснения, ссылки на кипрские законы были тщетны. С точки зрения папы и французского короля брачный договор, заключенный в 1328 г., сводил на нет кипрские ассизы по вопросам престолонаследия. Наверное, не последнюю роль в улаживании конфликта сыграл личный контакт Жана де Морфу с принцем Галилеи Гуго. Жан де Морфу предложил Гуго руку своей дочери Марии и получил от последнего согласие. Тогда же Гуго согласился на предложенное ему киприотами ежегодное содержание в 50 тыс. белых безантов Кипра в обмен на отказ от кипрского престола. В 1363 г. Пьер I будучи в Авиньоне ратифицировал данный договор. Гуго, принц Галилеи, не только принес оммаж кипрскому монарху, но судя по всему стал его активным сторонником. Мы видим его рядом с королем во время похода на Александрию в 1365 г., в 1367 он рядом с Пьером в Атталии, а затем во Франции[297].

По вступлении на престол Пьер I продолжает политику своего отца в отношении турок. В начале 1360 г., едва вступив на престол, он взял под свое покровительство город-крепость Корхигос, расположенный на побережье Киликийской Армении, воспользовавшись призывом местного армянского населения о помощи и защите. (Город оставался под юрисдикцией Кипра до 1448 г.). В следующем 1361 г., заручившись поддержкой генуэзцев и госпитальеров, он направил свой флот против Атталии, расположенной на малоазийском побережье. Выгнав из города мусульманского правителя, кипрский король разместил в нем свой военный гарнизон. Все попытки турок отбить город, предпринимавшиеся в 1361, 1362, 1370 гг., были тщетны. Лишь в 1373 г. с началом кипро-генуэзской войны город был потерян киприотами.

Но главная задача, которую ставил перед собой Пьер I, — ослабить экономическую и политическую мощь другого своего соседа мамлюкского Египта. С 1362 по 1365 г. Пьер I находился в Западной Европе. Он искал поддержки у папы и европейских правителей в организации крестового похода на Восток, который был объявлен в 1363 г. папой Урбаном V. Однако и папе и многим западноевропейцам предводителем похода сначала виделся не Пьер I Лузиньян, а король Франции Иоанн II. Заключенный в ходе Столетней войны мир с Англией в 1360 г. позволял многим надеяться на оживление крестоносного движения под руководством именно французского короля, которого, видимо, уже традиционно рассматривали лидером крестоносцев. Кроме того, возможно выступление в роли предводителя крестоносцев было выгодно и самой французской короне, которая могла бы значительно поднять свой авторитет, заметно пошатнувшийся из-за поражений в начале Столетней войны, и получить финансовую поддержку. Однако в 1364 г. Иоанн II умер, и Пьер I Лузиньян перехватил инициативу и роль лидера крестового похода. Скорее всего для папства этот шаг кипрского монарха был довольно неожиданным. До 1364 г. в папских документах не содержится ни малейшего намека даже на то, что кипрский король присоединится к войску крестоносцев. На флорентийской фреске, на которой изображен совет предполагаемых участников экспедиции, имевший место при дворе папы Урбана V в Авиньоне в марте-апреле 1363 г., Пьер I Лузиньян помещен лишь на второе место по правую руку от папы[298]. Но два сохранившихся письма Пьера I, адресованных первое — правительству Флоренции, второе — сенешалю Неаполитанского королевства и написанных незадолго до его отплытия с Кипра в октябре 1362 г., свидетельствуют о том, что предстоящая война стояла у него на первом плане[299].

Мнение Леонтия Махеры, что Пьер I покинул Кипр по требованию папы явиться лично в Римскую курию, дабы доказать законность своего восшествия на кипрский престол в связи с претензиями его племянника принца Галилеи Гуго, о чем мы уже говорили, оказывается неверным. Кроме того, покинув остров, Пьер I отнюдь не спешит появиться перед папой. Его путь сначала лежит в Венецию, а затем в Милан и Геную. Везде, наверное не случайно, он ведет разговоры об опасностях со стороны турок и мамлюков, которые угрожают христианам на Востоке. Он формально подтверждает привилегии генуэзцев на Кипре, данные им еще Генрихом I Лузиньяном в 1232 г. Однако он гарантировал привилегии, которые, судя по всему, и не собирался выполнять, потому что уже в следующем году генуэзцы выдвинули целый список претензий и требований тех же самых привилегий, о чем подробно пишет и Махера[300]. Обещания привилегий на Кипре, несомненно, были нужны Пьеру I для достижения сиюминутных целей — формирования крестоносного войска и подготовки войны против мамлюков. В Авиньоне кипрский король появляется только 29 марта 1363 г. А двумя днями позже король Франции принял крест и провозгласил крестовый поход. То же самое сделал и кипрский монарх. Начало похода было намечено на 1 мая 1365 г.[301].

Пьер I оставался при папском дворе до конца мая 1363 г., а затем отправился далее по Европе, призывая монархов и сеньоров принять крест. Его путь лежал через Францию и владения Плантагенетов на Западе Франции в Англию, где он встречался с английским королем Эдуардом III, затем (уже после смерти Иоанна II в апреле 1364 г. и будучи вождем предстоящей экспедиции) он проехал через Германию, Богемию и Польшу, откуда снова вернулся в Венецию 11 ноября 1364 г.[302] В июне следующего года кипрский монарх покинул Венецию и в августе был уже на Родосе, где встретился с кипрским войском, приведенным туда его братом принцем Антиохийским Жаном. Всего Пьер провел в Европе около двух с половиной лет.

Призывы кипрского короля выступить против неверных нашли отклик в сердцах многих европейцев, пожелавших присоединиться к войску кипрского короля. Одновременно доверенные лица короля в Европе вели набор рекрутов в войско кипрского короля. Очевидно, что сил собственной армии короля для крупной экспедиции не хватало. Кипрские власти должны были периодически пополнять людские ресурсы за счет европейцев. Перед крестовым походом проблема армии встала особенно остро, и ее, судя по всему, удалось решить. Махера сообщает, что в 1360 г. король отправил в Европу Джованни ди Верона, который должен был набрать для королевской армии рекрутов за ежемесячное жалование (εις το μηνίον). Тогда же послы короля, возвращаясь из Рима, смогли рекрутировать большое количество новобранцев в Ломбардии[303]. Хронист также рассказывает о службе сицилийцев в королевской армии (σολδάτοι του ρηγος Σιτζιλιανοί)[304]. В 1365 г. на Кипре присутствуют арбалетчики из Монпелье (balestiers)[305]. C идеологической точки зрения, самое главное, чего удалось добиться кипрскому монарху, это придать предстоящей экспедиции форму крестового похода. Гийом Машо не раз называет воинов Пьера I "воинами Христа", которые несли знамя Креста против неверных более грозное, чем любое другое, когда-либо существовавшее[306].

Но возникло две проблемы, которые чуть было не поставили предстоящую экспедицию под сомнение. Во-первых, восстание на Крите против венецианского правительства летом 1363 г., из-за которого Республика не могла предоставить крестоносцам ни флот, ни военную помощь, во-вторых, обострение отношений с генуэзцами на самом Кипре. Антивенецианское восстание на Крите не на шутку напугало правительства всего региона. Папа Урбан V, король Кипра, король Венгрии, королева Сицилии и Неаполя, великий магистр Родоса и дож Генуи выразили готовность оказать помощь Венеции и сообщили ей об этом в соответственных письмах. Были изданы запреты для граждан и подданных названных стран вести торговлю и иметь какие-либо контакты с восставшими[307]. На Родосе, Кипре, в Константинополе, Неаполе были изданы строжайшие запреты помогать восставшим и поставлять им продовольствие. Таковые случаи, как видно, имели место быть[308]. Однако в следующем, 1364 г., венецианское правительство, справившись с трудностями на Крите, сообщает, что готово отправить кипрскому королю свое войско, состоявшее из 1000 всадников и 2000 пехотинцев[309].

Во-вторых, в 1364 г. в Фамагусте разгорелся скандал по поводу наказания двух генуэзских моряков, дезертировавших с кипрского корабля. Из-за них произошла отчаянная драка, поставившая Кипр и Геную на грань войны. Понятно, что в таких условиях было невозможно рассчитывать на помощь двух крупнейших морских республик, от которых, в конечном счете, зависел исход предстоящей экспедиции на Восток. Лишь в апреле 1365 г. кипрский король, движимый единственным желанием выступить против мамлюков, пошел на уступки генуэзцам и обещал удовлетворить все их требования, т. е. реально подтвердить привилегии 1232 г. Уже 23 июля 1365 г. папа Урбан V обращается к Генуе с предписанием снарядить для похода на Александрию 6 галер[310]. К этому времени и Венеция преодолела трудности на Крите, связанные с народным восстанием против ее господства.

9 октября 1365 г. флот Пьера I приблизился к стенам Александрии. Этот город был не только одним из крупнейших портов и рынков Средиземноморья, но и великолепной крепостью с двойным поясом стен и мощнейшими башнями. Александрия казалась совершенно неуязвимой и, тем не менее, уже 10 октября сдалась кипрскому монарху практически без боя. Было ли войско крестоносцев столь многочисленным, как говорят современники событий, сказать трудно. Леонтий Махера полагал, что с Кипра на Родос отплыли 108 кораблей[311]. Филипп де Мезьер считал, что их было 60[312]. В венецианских анналах Доменико Малипьеро сказано, что их было 100[313]. Всего же, по данным Махеры, на Родосе под командованием кипрского короля собралось 165 кораблей. Амади и Флорио Бустрон говорят, что среди этих 165 кораблей галер было только 33. Остальные навы, барки, лодки были предназначены для перевозки грузов и сопровождали боевой флот[314]. По сведениям Филиппа де Мезьера войско Пьера I состояло из 10 тыс. человек, из которых 1000 были знатного происхождения ("nobiles armati"), и 1,4 тыс. лошадей[315]. Столь огромные цифры, которым иногда безоговорочно доверяют современные исследователи[316], кажутся маловероятными, когда авторы хроник и документы называют конкретные цифры. Арабские хронисты говорят о 70–80 кораблях, которые появились в октябре 1365 г. в гавани Александрии. Очевидец событий аль-Нуваири называет при этом все суда венецианскими торговыми кораблями (tuggar al-Banadiqa). Из них, по его сведениям 14 были снаряжены и укомплектованы собственно венецианцами, 2 — генуэзцами, 10 — принадлежали госпитальерам Родоса, 5 — Франции, на остальных располагались кипрские войска. Последующие мамлюкские хронисты, аль-Айни и аль-Макризи, практически повторяют версию аль-Нуваири. Однако аль-Нуваири говорит все же о 70 военных кораблях, появившихся под стенами Александрии. По его сведениям, на их борту находилось более 30 тыс. «франков». По версии аль-Макризи из 70 или 80 кораблей 24 принадлежало венецианцам, 2 — генуэзцам, 10 — Родосу, 5 — Франции, остальные — королю Кипра[317]. Согласно кипрским и европейским источникам, Генуя отправила от 4 до 6 галер, Великий Магистр Родоса снарядил 4 галеры и 100 рыцарей[318]. Большая часть галер, видимо, были собственно кипрские. Сам Махера иногда говорит о 16 галерах, находившихся в распоряжении кипрского короля[319]. Последняя цифра представляется более вероятной. Скорее всего боевых кораблей в распоряжении Пьера I было в действительности около 30. Таким образом, цифра Амади и Ф. Бустрона оказывается более реальной. Во всяком случае, патронами галер, отплывших с Кипра на Родос, Махера называет 30 человек, а также к ним прибавляется два отряда, выставленных архиепископом Никосии и епископом Лимассола, которые вполне могли располагаться на собственных кораблях[320]. Кроме того, к ним прибавлялись транспортные корабли для перевозки лошадей, орудий и продовольствия и некоторое количество купеческих кораблей, примкнувших к крестоносцам. В любом случае остается впечатление, что флот и войско формировались прежде всего собственными силами киприотов, к которым присоединились некоторые западноевропейцы, большинство из которых находились на Кипре еще до начала организации похода: это маршал Шампани Луи де Рокфор, Иоанн Ласкарис Калофер, действовавший от имени папы как его легат, итальянцы Пьетро Малочелло и Пьетро Гримани, Франческо Спинола и Франческо Каттанео, находившиеся на службе и при дворе кипрского монарха. Остальные действующие лица, капитаны галер, принадлежат к кипрской знати. Фраза Леонтия Махеры: "Узнав о победе христиан Кипра, правители Запада преисполнились рвением, держали совет, дабы организовать экспедицию и идти на Кипр на помощь королю в Сирии",[321] — при серьезном анализе оказывается сильным преувеличением. Желание короля Франции Карла V и герцога Савойского "помочь киприотам покончить с сарацинами"[322] так и осталось простой декларацией. Кажется, что ни тот ни другой с самого начала не спешили к берегам Кипра. Еще до взятия Александрии 29 января 1364 г. венецианцы сообщали Пьеру I, что намерены переправить на Крит войско герцога Савойского, где он присоединится к венецианскому, готовому выступить против мусульман[323]. Однако герцог Савойский, столь громко выражавший желание принять участие в крестовом походе Пьера I, что об этом знала вся Европа, так и не появился на Кипре. В рассказе Махеры речь об отправке на Кипр "большого войска" короля Франции и отряда герцога Савойского заходит только после взятия Александрии. Более того, едва герцог Савойский, король Франции, да и другие европейские правители прослышали от венецианцев о возможном заключении мира между Кипром и Египтом, мгновенно "у них пропало желание идти на помощь королю Кипра"[324], как ни взывал к папе Урбану V и французскому королю Карлу IV папский легат Петер Томас немедленно собрать силы для продолжения начатого крестового похода, главную цель которого он видел в отвоевании Иерусалима[325]. Вопреки всем призывам Амадей Савойский направил свои войска к Константинополю и в 1366 г. отвоевал у турок Галлиполи[326]. Некоторые участники штурма Александрии покинули кипрского короля сразу же после случившегося. Одними из первых, судя по всему, были английские и гасконские крестоносцы, оставшиеся вполне удовлетворенными собой и добычей, полученной в Александрии, и не видевшие перед собой дальнейших целей похода. Именно об этом повествует один из английских хронистов Томас Уолсингем, когда он говорит, что англичане и гасконцы вернулись из Египта "с тканями, шитыми золотом, шелками и великолепными редкими драгоценными камнями, которые являются свидетельством достигнутой победы"[327]. Единственными постоянными союзниками короля Кипра, разделявшими его чаяния и стремления, были госпитальеры Родоса. Их мы видим рядом с Пьером и в Александрии, и в Сирии. Великий магистр Раймон Беренгарий прославился своей отвагой, участвуя вместе с королем Кипра в кровавом разграблении Александрии (il sacco sanguinoso… alla citin d'Alessandria), и уничтожением большого количества вражеских кораблей в ее порту. Именно этим он прежде всего запомнился потомкам — братьям иоаннитам[328].

Невозможно не заметить, что многоязычное войско кипрского короля, на самом деле, представляло собой совершенно традиционное крестоносное войско без жесткой дисциплины, без единого командования с едиными целями и задачами.

Западноевропейское купечество, особенно венецианцы, генуэзцы и каталонцы, прежде, по крайней мере, не препятствовавшие проведению крестового похода, стали выражать почти паническую озабоченность и беспокойство из-за прерванных торговых связей с Египтом. Филипп де Мезьер называет их "лживыми и жадными купцами (falsi et avari mercatores)"[329]. Венецианцы по собственной инициативе отправляют посольство в Каир с целью уладить свои дела в землях султана. Они предлагают себя в качестве посредников в переговорах о заключении мира между Египтом и Кипром и даже выражают готовность возместить королю Кипра его затраты на войну[330]. Столь велика оказывается заинтересованность Венеции в сирийско-египетских рынках. Буквально через три месяца после захвата королем Кипра Александрии в январе 1366 г. папа Урбан V был вынужден написать дожу Венеции письмо, в котором напоминает, что экспедиция крестоносцев еще не завершена, а по сему он запрещает Венеции самостоятельно вести переговоры о мире с султаном Египта без особого на то позволения Апостольского престола[331]. C некоторым раздражением, обидой и презрением пишет Махера и поведении венецианцев: «когда республика Венеция узнала новости об Александрии, то очень опечалилась, потому что почти вся прибыль от торговли поступала оттуда и из всей Сирии. Сразу же они отправили послов и просителей к султану, чтобы сказать ему, что без совета с ними был приведен флот в Александрию; они же не знали об этом и не помогали [королю], и хотят иметь с ним мир, как и прежде, и что это не принесло им пользы. Галера пошла в Александрию; и они направили посланника в Каир, который исполнил свою миссию с великой покорностью и мольбами»[332]. Однако и кипрский хронист признает, что у венецианцев «нет другого места, где они могли бы торговать и получать такие прибыли, кроме Сирии»[333]. После того как дипломатические усилия Адриатической республики оказались тщетными, после отказа султана вести какие-либо переговоры с посредниками и его требования прямых переговоров с королем Кипра Венеции оставалось одно: убедить папу повлиять на Пьера I и остудить его пыл крестоносца. Ведь все видели и знали, что король готовит новую экспедицию в земли султана. Наконец, исчерпав все средства и возможности уговоров, Венеция в мае 1367 г. решила объявить экономический бойкот государствам-крестоносцам: Кипру и Родосу. Венецианским купцам и патронам кораблей было запрещено находиться на Кипре и на Родосе и вести там торговлю под угрозой огромного штрафа: 1000 дукатов с корабля и по 100 лир с каждого члена экипажа. Исключение делалось только для подданных кипрского короля, женатых на венецианках, и некоторых граждан республики, находившихся на службе у кипрского короля, как, например, Федерико Корнаро. Приказ Сената о бойкоте от 1 мая 1367 г. повторяется еще раз 14 марта 1368 г.[334] А в 1370 г. уже после смерти Пьера I венецианский Сенат даже потребует от регента Кипра принца Антиохийского Жана Лузиньяна и королевы Элеоноры возмещения ущерба венецианцам, которые находились в Александрии во время ее штурма кипрским монархом в октябре 1365 г. Они якобы "были ограблены и понесли ущерб" (fuerunt deraubati et damnificati") из-за неисполнения королем своего обещания не приходить в Александрию как раз в течение октября месяца ("rex non servavit promissiomen nobis et per eum factam de non eundo in Alexandriam usque per totum mensem octubris tunc tempore")[335].

Не отставали от венецианцев в своих просьбах к папе генуэзцы и каталонцы[336]. Кроме того, и кипрское купечество, особенно купечество Фамагусты, которое традиционно имело торговые интересы в Сирии, не выражало особой радости по поводу королевских побед[337]. Еще в первой половине XIV в. арабские источники рассказывают о кипрских купцах, которые проживали в Бейруте, имели там свои торговые склады и вели весьма оживленную торговлю между этим крупнейшим сирийским рынком и Фамагустой[338]. В 1361 г. венецианцы использовали кипрских посредников (fattori) в торговле с Дамаском[339]. Незадолго до крестового похода в Александрию в марте 1365 г. от папы Урбана V киприоты получили лицензию торговать в Александрии и других городах султана Египта. Исключение, как всегда, составляли «стратегические» товары: оружие, железо, строевой лес[340]. Купцы Фамагусты, пишет Махера, чрезвычайно огорчились, как только узнали новость о предстоящей экспедиции короля против султана Египта, поскольку их благосостояние напрямую зависело от торговли с Сирией[341]. Однако со своими подданными королю, видимо, было не так сложно справиться. Всем киприотам был дан строгий королевский приказ вернуться из Сирии на Кипр[342]. Забавна неуклюжая и наивная попытка кипрского хрониста оправдать кипрских купцов, находившихся в землях султана накануне экспедиции их короля в Александрию: «ведь они же не знали об экспедиции короля, который тайно хотел высадиться на землю султана и причинить ему ущерб. Ведь нужно было предупредить киприотов, чтобы они покинули Сирию"[343]. Силы королевского приказа однако оказалось недостаточно. В 1366 г. на борту венецианских галер в Александрии также встречаются киприоты. В это же время в Александрии кипрские купцы имеют свой фондако — «фондако коммуны киприотов "Han de la Mozé". Арабский автор аль-Нуваири, оставивший нам свидетельства о разграблении Александрии киприотами в 1365 г., называет этот кипрский фондако khan al-muza[344]. В 1368 г. Пьер I Лузиньян требует от султана Египта гарантий безопасности этого фондако[345]. В 1370 г., когда шли переговоры о мире с султаном, Махера пишет о том, как радовались этому купцы Фамагусты, имевшие торговые интересы в Сирии и Египте[346].

Значительно позже взятия Александрии кипрским королем и после его разрушительных рейдов вдоль побережья Сирии, во время переговоров киприотов с султаном о мире один из эмиров султана якобы воскликнул: "Господа, дозвольте мне узнать, откуда христиане набираются наглости и посылают так много богатств и товаров в твою (султан — С.Б.) страну, и так много купцов находятся в твоем городе"?[347] Эти слова отражают истинную ситуацию: даже во время военных действий против Египта, сразу после взятия Александрии часть кипрского и европейского купечества продолжала находиться в Сирии и как ни в чем ни бывало вести торговлю на рынках мамлюков. Коммерческий интерес превышал страх ареста во владениях султана и заставлял забыть об идеалах крестоносцев. По расчетам Э. Аштора генуэзский товарооборот с Сирией и Египтом в 1367–1368 гг. составлял 150000–170000 дукатов в год, в первой половине 1369 г. (до возобновления военных действий против Египта регентом Кипра Жаном Лузиньяном, принцем Антиохийским — С.Б.) резко возрастает и достигает 400000 дукатов. Документы 1366–1367 гг. свидетельствуют об активной торговле венецианцев в Александрии[348]. Венецианский Сенат в 1366–1368 гг. посылает в Александрию и Бейрут конвои из 16 галер. Кроме них, туда отправляются конвои венецианских кокк, рассчитанных на погрузку большого количества тяжелых товаров, прежде всего хлопка[349]. Огромные деньги вкладывались в торговлю перцем. Например, только одна инвестиция в 1366 г. в перец в Александрии составила 3000 дукатов[350]. По-прежнему действовал торговый путь Александрия — Фамагуста[351].

Кроме купцов, в сирийско-палестинских землях традиционно находились христиане, как православные, так и католики, также предпочитавшие жить в мире с властями Египта, также пострадавшие из-за военных действий Пьера I и также выражавшие недовольство их продолжением[352]. Так например, захват Александрии повлек за собой арест и гибель в тюрьме Дамаска 16 братьев францисканцев. Одновременно францисканцы выражают озабоченность по поводу своих владений в Святой Земле, а именно: монастыря на Горе Сион, монастыря св. Гроба в Иерусалиме, монастырей в Вифлееме и Бейруте. Лишь в 1369 г., уже после смерти Пьера I, ситуация стабилизируется, и францисканцы сообщают о покупке дома на Горе Сион за 1750 серебряных драхм[353].

Любопытнейшую деталь о пленении султаном Египта многих христиан, среди которых оказались представители высшего православного духовенства во главе с патриархом Антиохийским, сообщает русская Троицкая летопись. Это обстоятельство заставило вмешаться в конфликт византийского императора Иоанна V. Он отправил к султану посольство, как и положено в византийской дипломатической практике, с богатыми дарами и просьбой об освобождении пленников. Дипломатические усилия византийцев, согласно русской летописи, возымели действие: "Того же лъта (1366 — С.Б.) князь кипрьскый поплъни градъ, нарицаемый Александръю Египетьскую и изби вся ту живущая Срацыны и Басермены, Насавиты и Армены, и Турки, и Фрязы, и Черкасы, и Жиды… слышавъ же по семъ благочестивыи царь царегородскии, нарицаемый Иванъ яко салтанъ египетскш елико зло сътвори глаголемыхъ христианомъ и священникомъ и церковникомъ, и всъмъ епископомъ и митрополитомъ, пачеже и самому патриарху Михаилу Антюхшскому, съжали си о семъ умилосердися зъло, печалуя и промышляя паче же добро творя и помогаа хриспаномъ посла послы своя къ салтану египетскому о миру со многыми дары, онъ же миръ сотворивъ патриарха и митрополиты и прочая епископы отпусти въ свояси, а церкви имъ пакы предасть а взя у нихъ двадцать тысячь рублевъ серебромъ, кромъ иного узорочья и многыхъ даровъ"[354]. Сообщение русской летописи тем ценнее, что другие источники умалчивают о византийском посольстве к султану во время войн Пьера I Лузиньяна.

Тем временем, после того как прошла эйфория от взятия Александрии, перед королем должны были встать многие вопросы. Что дальше? Сирийское побережье? Иерусалим? Крестовый поход ради освобождения Гроба Господнего? Следовательно, крупномасштабная война с мамлюками без всякой реальной помощи извне? Ведь король Кипра не мог не отдавать себе отчет, что его государство втягивается в войну с Египтом один на один.

Едва вернувшись из Александрии, Пьер I начинает готовиться к походу на Бейрут. С неутомимой энергией он принялся снаряжать флот для новой экспедиции. Только противодействие венецианцев, по мнению Махеры, заставило короля отложить поход. Тем временем, король решил развернуть свой флот против турок. Он якобы обратился к адмиралу своего флота со словами, в которых фактически выражено намерение уничтожить турок, причинив им колоссальный ущерб: "Давай, — говорит король, — причиним такой ущерб туркам, который только возможно причинить." И кипрские корабли совершили стремительный рейд вдоль турецкого побережья, разрушили гавань Алайи, но не смогли взять сам город, а затем вернулись в Фамагусту. По всей видимости, поход и не планировался как длительный. Махера подчеркивает, что киприоты "были ограничены во времени." В этом, с его точки зрения, кроется основная причина, не позволившая кипрскому королю завоевать город[355]. На самом же деле, как представляется, Пьеру I было необходимо обезопасить свое государство с Севера, дабы свободнее и увереннее чувствовать себя во время войны с Египтом. Кроме того, отклонение торговых путей в сторону малоазийских портов было также весьма некстати для Кипрского королевства. Но и во время рейда к малоазийским берегам кипрский монарх не оставлял намерения отправиться в Сирию. Приготовления к походу в Сирию не прекращались ни на день. 23 ноября 1366 г. Пьер I направил письмо дожу Венеции Марко Корнаро, в котором сожалел, что венецианцы стремятся сохранить хорошие отношения с султаном, осуждал установление мира с Египтом и напоминал, что торговля с мамлюками запрещена папой. Особенно подчеркивалось, что венецианцы пользуются на Кипре привилегиями и благосклонностью кипрского короля. Тем самым отмечалось, что их благоприятные условия пребывания в Фамагусте есть милость кипрского монарха. Кроме того, Пьер I выдает себя за защитника интересов всех христиан на Востоке. Он говорит: "… чтобы никто не потерпел ущерба в землях султана, мы вышли с оружием"[356].

Обращает на себя внимание тот факт, что вскоре после взятия Александрии Пьер I был готов подписать мир с Египтом. Он даже согласился пойти на некоторые уступки султану и освободить пленников, захваченных им в Александрии. Посредниками в переговорах между Кипром и Каиром выступали все те же венецианцы и каталонцы. Однако после освобождения пленников и отмены экспедиции западноевропейских рыцарей на Восток султан те только отказался заключить мир с королем Кипра, но даже пытался захватить в плен кипрского посла и галеру, доставившую в Александрию "египетских рабов". Не жалея красок, хронисты рисуют султана вероломным, коварным и жестоким. Однако не меньше, чем султана, в срыве договоренностей между Кипром и Египтом обвиняют венецианцев. Это они обманули короля, это они надсмеялись над ним, это они сорвали экспедицию западноевропейских рыцарей, "способную захватить много городов султана". Доверчивый же и благородный король с открытым сердцем и чистой душой выполнил все условия султана. Но как только король понял, что был жестоко обманут, он немедленно стал собирать флот для похода к берегам Сирии. Подготовка к экспедиции начинается в начале ноября 1366 г. с сообщения о нем на Родос и с просьбой о помощи. Причиной подготовки нового похода против Египта могли стать не только «обида» на вероломного султана и страстное желание заставить его согласиться с условиями киприотов, но и, вероятно, полученные на Кипре сведения, что египтяне в конце 1365 г. по приказу атабека Ялбуги аль-Умари начали строительство огромного флота с целью отомстить киприотам. В Бейруте была создана специальная верфь для строительства кораблей. Чтобы обезопасить верфь от возможного нападения франков, ее расположили на некотором расстоянии от берега. Верфь находилась под защитой усиленного военного отряда, размещенного между ней и берегом[357].

Госпитальеры безоговорочно поддержали короля и предоставили в его распоряжение 4 галеры и другие суда. Однако среди капитанов королевского флота появляются и венецианцы, и каталонцы, и папский легат[358]. Хотя еще в октябре 1366 г. папа дал понять Пьеру, что тот больше не получит от него никакой помощи и что он должен положить конец войне с Египтом. Оказывается, что "недовольные" королевской политикой "миротворцы" все же были вынуждены присоединиться к киприотам, ибо это было необходимо им самим. Как ни старались венецианцы и каталонцы установить прямые контакты с султаном Египта и убедить последнего в своей непричастности к походам кипрского короля, им это не удалось. И тем и другим пришлось сделать еще одну попытку преодолеть кризис в торговле с мамлюками силой оружия. В начале января 1367 г. королевский флот вышел к берегам Сирии. И в данном случае Махера называет колоссальные цифры (170 судов), говоря о флоте крестоносцев. И на этот раз приходится усомниться в сведениях, сообщаемых хронистом. Можно было бы считать, что данная экспедиция фактически не состоялась. Флот попал в сильный шторм, и большая часть кораблей, в том числе и королевская галера, вернулись на Кипр. До Триполи добрались только 15 галер под командованием гасконского рыцаря Флоримона де Леспарра, находившегося на службе у кипрского монарха. Сил 15 галер, а не 170 кораблей, оказалось вполне достаточно, чтобы взять Триполи и продержаться там около двух недель. Затем, не дождавшись подхода оставшейся части кипрского флота, Леспарр разграбил город и вернулся на Кипр[359]. Как видим, сценарий экспедиции исключительно совпадает с прежними походами киприотов в берегам государства египетского султана. И во время этой экспедиции никто не ставил цели удержать завоеванный город и укрепиться в нем. Пьер I никак не переживает о несостоявшейся экспедиции. Судя по всему, цель экспедиции была достигнута: заставить султана продолжить переговоры, которые возобновляются сразу же по возвращении Леспарра. Итак, экспедиция состоялась и имела для короля положительный результат. Ни о каком "фиаско"[360] в данном случае говорить не приходится. Что же касается строящегося флота в Бейруте, то он никак не мог пострадать от нападения киприотов. Кроме того, в конце 1366 г. атабек Ялбуга был убит и после его смерти египтяне сами отказались от своих планов вооружить флот против киприотов и забросили уже наполовину построенные корабли, в которые были вложены колоссальные деньги. Строевой лес и металл, столь ценные в Египте, с недостроенных кораблей благополучно растащили местные жители. Со смертью Ялбуги умер и его флот[361]. Тем не менее, решение египетских властей забросить строительство флота вряд ли поддается логическому объяснению. Традиционные утверждения, что Египет при Мамлюках не был морской державой и что они всегда значительно увереннее чувствовали себя на берегу[362], не проливают свет на решение свернуть уже начатое дорогостоящее дело. Как бы то ни было это странный поступок египетских властей оказался весьма выгодным Кипру. Угроза нападения Египта на Кипр на время миновала.

Египетская дипломатия, видимо, активно интриговала против кипрского монарха. Взятие Александрии сблизило турок Малой Азии и мамлюков. Султан пытался организовать лигу против христиан, особенно против Кипра и госпитальеров[363]. Не без участия египетской дипломатии были спровоцированы осада Корхигоса турками и, не исключено с ее же помощью, восстание против короля в Атталии[364]. И то и другое событие имели целью отвлечь силы короля в Малую Азию. А тем временем переговоры затягивались египетской стороной. Безрезультатность переговоров стала главной причиной, заставившей киприотов в конце сентября 1367 г. вновь выступить против Египта. Их путь лежал к берегам Сирии и Киликийской Армении, также находившейся в руках мамлюков. Кипрское войско стремительно прошло от Триполи до Айяса, грабя и разрушая все на своем пути. 5 октября киприоты уже были в Фамагусте. Причем Махера, рассказывая о неудачном штурме киприотами цитадели Айяса, оправдывает отступление Пьера I, говоря о том, что король просто-напросто не хотел рисковать людьми, хотя сарацины, находившиеся в крепости буквально сами падали от страха с городских стен, едва увидев приближение королевских войск: «Здесь (в Айясе — С.Б.), — пишет Махера, — находились турки Армении, но сарацины захватили его. Здесь было две крепости: одна около моря, а другая располагалась на суше. И обе были полны сарацинами. Король спустил на берег людей и лошадей. Люди сели на лошадей. Также он взял с собой много пехотинцев. Бог помог им так, что во время боя сарацины падали от страха с крепостных стен, а кто-то из них бежал, спасаясь. Они захватили город, убили много сарацин, и те, которые спаслись, пошли в крепость на суше. Король распорядился взять войско и идти против них, но было уже поздно, и он ждал, чтобы выступить утром. Сарацины прибежали отовсюду, чтобы защищать крепость. Утром попытались установить лестницы, но обнаружили, что крепость полна людей. Решили, что лучше отступить, чем подвергнуть людей такой опасности; бесполезно прилагать столько усилий. Так он и поступил. Протрубили сигнал, чтобы все люди пришли на корабли. Вот так они с честью ушли»[365]. Не правда ли, оправдание весьма схоже с тем, какое хронист придумал, повествуя об отступлении киприотов из Алайи?[366] И вновь начались переговоры о мире, оказавшиеся столь же безрезультатными, как и прежние.

Итак, все экспедиции Пьера I Лузиньяна: к берегам Малой Азии, в Александрию, первая и вторая экспедиции к берегам Сирии, — были очень кратковременными. Нежелание короля Кипра прилагать особые усилия для завоевания городов и крепостей мамлюков есть еще одно свидетельство тому, что присоединение завоеванных земель к своему королевству и размещение в завоеванных крепостях своих гарнизонов изначально не входило в его планы. Какую же цель преследовал кипрский монарх, что он надеялся получить от этих блицпоходов и зачем ему был нужен мир с Египтом? В хрониках мы не найдем ответов на эти вопросы. Вера некоторых современных историков в идеалистическое желание Пьера I отвоевать Святую Землю, о которых мы упоминали выше, приводит к неверному пониманию целей экспедиций кипрского короля. Все действия короля четко доказывают, что он никогда не ставил перед собой подобной цели и ни разу не послал свои войска хотя бы в направлении Иерусалима. Между тем, сохранились послания Пьера I к султану Египта и инструкции послам, которых предполагалось отправить в Каир, написанные в 1368 г., которые дают весьма определенные ответы. Требования короля к султану Египта сводились к следующему:

1) обеспечить судебно-административный иммунитет для кипрских купцов в землях султана. А именно: король требовал, чтобы во всех портах, городах и деревнях, куда приходили кипрские купцы, находились королевские консулы, которые должны были ведать делами торговли, суда и управления кипрскими факториями в Египте. В случае если киприот совершит преступление против сарацина, он должен быть наказан по закону Кипра. Аналогично, если сарацин совершит преступление против киприота на Кипре, его должно судить по египетским законам. Если киприот был схвачен египетскими властями, его надлежало передать кипрскому консулу. Последний мог бы пользоваться карцерами султана и имел бы право освобождать подданных короля, арестованных египетскими властями. При консуле должны были бы находиться два кипрских чиновника bastonerii (судебные исполнители). В случае ссоры между киприотом и сарацином, и разбирательства дела в суде Кипра или Египта, должно было устанавливаться наблюдение с обеих сторон.

2) Снизить коммеркии. Король требовал понижения коммеркиев для кипрских купцов на 50 %. Однако здесь он был готов пойти на компромисс и был согласен на снижение коммеркиев на ⅓ или даже на ¼. Кроме таможенных пошлин киприоты не должны бы платить никаких других налогов. Пьер I пытается оградить в сфере сбора налогов с иностранного купечества свое собственное государство от возможных обманов через подставных лиц и предлагает султану позаботиться о том же. Король предусматривает наказания для купцов, нарушивших кипрские законы о налогообложении. Он пишет султану о том, что "если сарацин придет на Кипр с товарами, спрячет или утаит их, или запишет под другим названием, согласно закону должен уплатить в качестве штрафа двойной коммеркии. Если же какой-либо киприот прибудет в земли султана и привезет с собой кипрские товары, которые принадлежат другому человеку, и запишет их на свое имя, а затем обнаружится обман, этот киприот должен заплатить в качестве штрафа коммеркий, согласно закону". Дело в том, что и кипрские и арабские купцы активно сотрудничали с западноевропейцами, особенно генуэзцами, венецианцами и каталонцами, которые пользовались торговыми привилегиями как на Кипре, так и в Египте. Во избежание нарушения закона об уплате таможенных пошлин киприотами и арабами, которые могут прикрыться именем западноевропейского купца, обладавшего правом беспошлинной торговли, Пьер I предусматривал следующее: "Если какой-либо сарацин или сарацины посылают товары с венецианцами, генуэзцами, каталонцами и другими, кто имеет франхизии на Кипре, а те… записывают эти товары на свое имя, и если будет обнаружен обман, то обманщик должен заплатить штраф, предусмотренный в торговле, и не больше." Если подобное совершит киприот в землях султана, он подвергается такому же наказанию.

3) Добиться свободы торговли и передвижения по территории государства султана. Король оговаривает право свободного передвижения и для кипрских купцов и для паломников. С целью поднять значимость кипрской торговли и увеличить доходы, поступавшие от нее в королевскую казну, Пьер I стремиться поставить под свой контроль египетских купцов, связанных с кипрскими рынками, требуя от них транспортировать товары на Кипр только на королевских судах. За фрахт королевских кораблей арабами предусматривалась такая же плата, как и для любого христианина.

4) Гарантировать безопасность кипрских купцов, их товаров и кораблей. Об этом должны были бы позаботиться власти Египта.

5) Получить помощь в случае кораблекрушения. Кипрское купечество, по замыслу Пьера I, должно было бы себя чувствовать стабильно и уверенно и на море и в землях султана: "В случае если киприоты потерпят кораблекрушение на море или на суше (т. е. вблизи побережья — С.Б.) во владениях султана, он должен разрешить пострадавшим киприотам обращаться с жалобами к местным властям." Последние были обязаны предоставить всю информацию об имуществе потерпевшего кораблекрушение, которое он мог бы получить обратно. Подобное обязательство принимает на себя и кипрская сторона по отношению к египетским купцам на острове.

6) Оказание помощи друг другу в случае нападения турок[367].

Как видим, Пьер I требовал для кипрского купечества тех же привилегий в землях султана, какими обладали некоторые западноевропейские государства (особенно Генуя, Венеция) и на самом Кипре, и в Египте. Однако предположение Д. Якоби, что киприоты имели своего консула в Александрии и, возможно, даже какие-то торговые привилегии до 1365 г., остается всего лишь ничем неподтвержденной догадкой[368]. Кипрский король во время переговоров 1368 г. добивался от султана не только восстановления фондако, но в 1368 г. практически представил экономическую программу, являющуюся, на наш взгляд, реальным обоснованием причин начала войны с Египтом. Документы 1368 г. говорят как раз о том, что до войны киприоты не имели в Египте и Сирии ни собственного консула, ни собственной юрисдикции, ни торговых привилегий. Их нужно было завоевать. Э. Аштор также полагал, что претензии Пьера I были ни чем иным, как попыткой усилить конкурентоспособность кипрского купечества по сравнению с итальянским[369]. Однако мнение Д. Якоби, который солидаризируется с догадками Л. Мас Латри и В. Гейда, высказанными еще в XIX в., что реальной целью короля была «реставрация условий, существовавших в Александрии до его нападения на город в 1365 г.»[370], кажется просто нелогичным. В таком случае, зачем была нужна война, если киприоты и без нее имели привилегии в землях султана? Существование фондако еще не доказывает обладания кипрскими купцами широкими привилегиями. Вероятно, устройство фондако можно считать первым шагом на пути к организации фактории кипрского купечества в Александрии. Право устройства собственного фондако в городе султана само по себе привилегия, но из нее автоматически не вытекают широкие торговые льготы. Их следовало добиваться либо путем длительных дипломатических переговоров, что было не в характере правившего в 1360-е годы короля, либо силой оружия. Пьер I предпочел второй вариант. Напротив, документы 1368 г. и действия короля говорят об обратном. Основной целью кипрского короля было, скорее, превратить киприотов в торговую нацию, подобную генуэзцам или венецианцам, а его крестовые походы, таким образом, оказываются не чем иным, как торговыми войнами с Египтом. Не добившись ожидаемого результата после похода на Александрию, Пьер I был вынужден совершить еще несколько рейдов к берегам владений султана. Король не мог не осознавать, что все его усилия могут оказаться тщетными, не получи он от Египта удовлетворения своих требований. Однако Каир медлил с подписанием мира, из-за чего действия короля становились все более резкими и нетерпеливыми.

Пьер I тщетно пытался заставить султана дать киприотам гарантии льготной торговли силой. Крестовые походы Пьера I, несомненно, больно ударили по мамлюкским портам, но их результаты были недолговечны, а египетская экономика способна была их пережить. А тем временем война требовала все новых и новых средств. Неизбежно она влекла за собой увеличение налогов, поскольку королевская казна стремительно пустела. Стали раздаваться недовольные войной и политикой короля голоса и на самом Кипре. В сложившихся условиях нужны были решительные и неординарные меры. И король делает несколько экстренных попыток преодолеть кризис. 1) Для сбора денег в казну по всему Кипру было объявлено о возможности освободиться от уплаты подушного налога при условии внесения единовременной суммы в казну за себя и свою семью[371]. Махера обращается к этой теме дважды, и дважды его рассказ запутан и противоречив. Из его слов можно понять, что большинство населения королевства, как сельского, так и городского, платило подушный налог и из-за этого называлось перпериариями. Исключение, пожалуй, составляли только богатые сирийцы Фамагусты, пренебрежительно называвшие перпериариев сервами, несмотря на то, что среди последних было много состоятельных и уж конечно лично свободных горожан. Тем не менее, в сознании киприотов обязанность платить подушный налог действительно ассоциировалась с какой-то зависимостью, наверное, сравнимой с мусульманской джизьей на иноверных как отражением неполноправия. Именно поэтому Махера называет освобождение от налога выкупом свободы. По его словам, сумма "выкупа" сначала составляла 2000 белых безантов Кипра. Однако постепенно по непонятным причинам она сократилась до 200 б.б. за каждую семью. Последняя цифра представляется ошибочной. Тем не менее, уменьшение первоначально установленной суммы, наверное, действительно произошло. Страмбальди также называет сначала цифру в 2000, затем в 1700, а затем в 1000 б.б.[372]. В словах хрониста можно усмотреть лишь намек на особую нужду короля, из-за которой эта сумма могла быть несколько уменьшена. При этом дважды Махера подчеркивает, что главная (однако сиюминутная) цель была достигнута: королю удалось собрать большую сумму денег, ибо желающих получить "свободу" оказалось более чем достаточно, и большая часть населения Кипра "таким образом освободилась". 2) Король санкционировал пиратские действия против египтян и грабежи своих подданных в землях мамлюков. "Личные инициативы" подобного рода весьма поощрялись. Желающим выступить в земли султана Египта с целью грабежа даже гарантировалась выдача оружия из арсенала Фамагусты[373]. Часть награбленного, несомненно, доставалась королю. Таким образом, официально приостановленные военные действия против Египта король решил продолжить руками частных лиц. 3) Послов султана неоднократно арестовывали на Кипре ради оказания давления на Каир. (Впрочем, к подобным мерам прибегала и вторая сторона). 4) Наконец, в конце 1367 — сентябре 1368 г. король предпринимает второе путешествие на Запад. Это была отчаянная попытка найти помощь в войне против Египта

Маршрут короля был следующим: Родос, Неаполь, Рим, Милан, Флоренция, Венеция. Махера объясняет причину отъезда короля на Запад необходимостью явиться перед папой с оправданиями из-за какого-то спора, который возник между его приближенными Жаном Монстри, с одной стороны, и Рокфором и Леспарром — с другой. Король в этом споре поддержал Монстри. Ссора произошла летом 1367 г. во время их пребывания на Родосе. Из-за чего возникли разногласия, сказать трудно. Однако очевидно, что дело, названное Махерой спором, более походило на скандал, в результате которого Рокфор и Леспарр решили покинуть кипрского монарха. Более того, от Гийома Машо мы узнаем, что Флоримон де Леспарр и Пьер I Лузиньян договорились о поединке между ними, который должен был состояться при дворе французского короля. Понятно, что конфликт был столь серьезен, что потребовал личного вмешательства в него папы Урбана V, которому, впрочем, без труда удалось примирить конфликтующие стороны[374]. При этом реально король был больше обеспокоен тем, что интерес к его военным действиям на Востоке в Западной Европе уже прошел. Несмотря на все его усилия, несмотря на то, что везде ему был оказан весьма радушный прием, оживить крестоносный дух в сердцах европейцев Пьеру I не удалось. Более того, венецианцы и генуэзцы, едва узнав о появлении кипрского монарха в Европе, буквально бросились к папе, умоляя его положить конец войнам Пьера I против Египта.

Не получив реальной помощи западных государств, испытав в полной мере на себе давление папы, король был вынужден согласиться на возобновление переговоров с султаном Каира, закончившихся очередной неудачей. Посредниками выступали все те же генуэзцы и венецианцы. Судя по всему, Пьер I совсем не надеялся на положительный результат переговоров. Он уже не считает нужным любезно обращаться к султану, соблюдая правила дипломатии, а позволяет себе писать тому письма в весьма непристойных выражениях. Не стесняясь, он обвиняет султана в лживости и неблагородстве, недостойных монарха. Он открыто говорит, что султан для христиан есть наказание Божье "за грехи" их. Но коль скоро это случилось, он обязан поступать так, как подобает поступать королям. Пьер I угрожает начать новую войну против Египта и выражает уверенность в победе: "Нашему дорогому другу султану Вавилонии. Твой личный друг король Кипра с многочисленными приветствиями. Знай, я чувствую себя очень обиженным тобой, потому что ты по своему собственному желанию и согласно собственной потребности написал мне, что ты заключаешь мир. Я это делаю по требованию генуэзцев, венецианцев и каталонцев, которые [на меня оказывали давление] и очень просили, чтобы я укрепил мир. Когда к тебе прибыли мои послы, некоторых повалили на землю и избили в твоем присутствии, [других ты попытался убить;] и это я должен был терпеть? То ты просишь о мире, то меняешь свое решение и отдаляешь дело. Так не делают благородные правители. Покажи же, что ты правитель, который возвышен судьбой. Поскольку Бог позволил этому случиться за наши грехи и дал тебе власть, ты должен поступать так, как поступают правители — короли, имеющие власть по праву своего рождения. Прежде всего, посовещайся с твоим советом и с собственным народом, и лишь потом сам по своему разумению, если ты намерен заключить мир, ищи его и проси о нем. Но просить о мире, чтобы затем разорвать его, [занятие для низких людей. Итак,] я клянусь тебе своей верой, поскольку я христианин, что правители Запада отдали приказ своим официалам, чтобы подготовить крупную экспедицию и выступить против тебя. Я обманут венецианцами, но я обманул своих добрых родственников, правителей, говоря им, что между нами есть прочный мир. Поэтому они остались и не пришли. Я поверил твоим словам, будто это были слова короля, выпустил из тюрем моих рабов сарацин и отправил их тебе, а ты держишь христиан в тюрьмах. Поэтому, если Бог даст сделать, как я хочу, [я пойду по воле Бога на Запад, а ты жди меня]. Я выступлю против тебя [и навещу тебя]. Я дам тебе знать, что я за человек. И я уверен, что Бог даст мне победу"[375]. Тем не менее, самому королю было уже очевидно, что подобные угрозы — всего лишь риторика. Его второй визит в Европу подходил к концу, и он возвращался на Кипр совершенно один.

Деятельность венецианцев и генуэзцев, направленная на прекращение воины с Египтом, отказ западноевропейских правителей в военной и финансовой помощи, опустевшая казна, безрезультатные переговоры с Каиром, превращавшие все прежние победы над мамлюками в безрезультатные и бесполезные, делали короля все более раздражительным, нервным и резким. Он не мог не почувствовать, что оказался в изоляции, один на один со своими проблемами и в королевстве и за его пределами. Его ярость, в которую он приходит все чаще и чаще по поводу или без всякого повода, теперь выливается не только на презренного египетского султана или главных, с его точки зрения, виновников его неудач венецианцев, но и на своих приближенных, кипрских аристократов и собственных слуг. Невозможно не заметить психологической неуравновешенности, психологического дискомфорта, которыми отличался Пьер I после его возвращения из Европы на Кипр в 1368 г. Король явно переживал период крушения надежд и находился в состоянии глубокой депрессии. Прежние союзники, которые еще вчера ликовали и были готовы встать под его знамена, сегодня самодовольно наблюдали, как он один пытается справиться с трудностями. Его войны не достигли желаемого результата. Но он не был побежден или разбит на поле боя. Его войны запутались в дипломатических сетях, и у него не хватило сил или решимости, подобно Александру Великому, разрубить эти сети.

История его трагичной любви к придворной даме Жанне Алеманской, вдове кипрского сеньора Жана де Монтолифа, обнажившая острейшие противоречия и разногласия между королем и королевой Элеонорой Арагонской, усугубила депрессивное душевное состояние короля. Суть этой истории в следующем: Жанна Алеманская ждала от Пьера I ребенка, о чем было известно королеве. Последняя решила воспользоваться отъездом короля с Кипра в Европу в 1367–1368 гг. и расправиться с возлюбленной мужа. Жанна была подвергнута многим мучениям и истязаниям, у нее отняли едва появившегося на свет младенца, судьба которого никому неизвестна, ее продержали целый год в подземелье крепости Кирении, а затем вынудили уйти в монастырь св. Клары, находившийся на севере острова. Пьер I узнал о произошедшем на Кипре из письма одного из своих приближенных Жана Висконти. После разыгравшейся трагедии, которая по времени совпала с неоправдавшимися надеждами на помощь с Запада, король преисполняется злостью, желанием мести, жестокостью, недоверием, подозрительностью, ненавистью и, возможно, чувством безысходности. Махера, как может, пытается оправдать славного короля, говоря о том, что он был обманут демоном прелюбодеяния, который покушается на весь мир. Однако главным виновником в этой истории Махера считает не Пьера I, а коварную королеву Элеонору Арагонскую, которую он называет безбожной и злой. Король же вел себя как достойный рыцарь, самоотверженно защищавший свою Даму сердца. Из Европы Пьер I написал королеве гневное письмо, полное угроз по возвращении расправиться с ней. Едва появившись на Кипре, король совершает своеобразный объезд всех кипрских монастырей, в числе которых был монастырь св. Клары. Он требует от своей несчастной возлюбленной покинуть стены монастыря, ибо она приняла постриг против своей воли. Однако получает в этом отказ. На этом история королевской любви как будто заканчивается. Но именно после нее начинается период исключительной нестабильности в Кипрском королевстве, когда самого короля не покидало предчувствие опасности и угрозы его собственной жизни.

Вряд ли можно считать историю любви Пьера I и Жанны Алеманской саму по себе сколько-нибудь серьезной причиной, столь резко изменившей отношение к королю его свиты, приведшей в конце концов к дворцовому заговору и гибели самого короля. Тем более все хронисты называют и другую возлюбленную Пьера I Эшив де Сканделион. Однако все кипрское общество было абсолютно равнодушно к этой любви. Да и вряд ли общество XIV в. могло быть так озадаченно историей любви короля, чтобы столь яростно выражать свое возмущение по этому поводу. Истории подобного рода были совершенно обыденным явлением в средневековом обществе. Сама королева Элеонора Арагонская была изобличена в неверности с графом Эдессы Жаном де Морфу. По словам Махеры, весь народ, даже уличные мальчишки, только об этом и говорили. Хотя Махера и считает, что было совершено нечто противозаконное, тем не менее, никто из "виновных" не понес за это никакого наказания. Можно, конечно, все объяснить также, как и Махера: королева Элеонора происходит из известного каталонского рода. Если бы киприоты причинили какой-нибудь вред королеве, если бы король оставил свою жену и отправил ее назад к отцу, что он якобы намеревался сделать, ее "безжалостные" родственники могли бы взяться за оружие и прийти на остров с возмездием. Тогда Кипру и киприотам грозила бы огромная опасность. Следовательно, королеву трогать нельзя. Но какая опасность исходила от графа Эдессы Жана де Морфу? Кто мог отомстить за него? Между тем граф Эдессы сохраняет все свои прежние позиции в обществе, и его поведение вообще не является предметом обсуждения[376].

Причины конфликта Пьера I и кипрского общества в другом. Затянувшаяся война Пьера I с Египтом начала раздражать не только западноевропейское купечество, но и кипрское общество, на которое легло основное бремя расходов. Не может также не бросится в глаза, что Пьера I зачастую окружают иностранцы, которым он больше доверяет и на которых прежде всего опирается во время своих крестовых походов. Кипрские аристократы, которые по праву и по закону являлись советниками короля, оказались несколько отодвинутыми на второй план. Во-первых, иностранцы заняли многие командные позиции в армии Пьера I. Во-вторых, рыцарский орден, основанный Пьером I, был определенно замыслен для их привлечения к себе[377]. В-третьих, король щедро вознаграждает иностранцев за службу. Бремон де Ла Вульт, например, получает обширные поместья Полемидия и Агиос Регинос. Эти земли расположены в одном из самых плодородных районов Кипра — около Лимассола. Фьефы или ежегодные жалования получили в числе прочих византиец Иоанн Ласкарь Калофер, генуэзец Оттобуоно Каттанео, французские рыцари Жоффруа Лижье Люк и Флоримон де Леспарр. Вряд ли кто-то из кипрских аристократов мог быть доволен утратой своих политических позиций. Душевное же состояние короля, взбешенного отказом в помощи Западной Европы и противодействиями своих собственных подданных, не позволяло преодолеть внутренний кризис. Он, сам того не желая, делал все для его углубления. Для сохранения видимости добрых отношений между ним и его советом Пьер I фактически принес в жертву Жана Висконти, обвиненного членами королевского совета во лжи и наговоре на королеву и погибшего в тюрьме Кирении[378]. Однако это был последний шаг короля на пути к компромиссу и выходу из дворцового кризиса. Чувство страха за свою жизнь приводит к тому, что Пьер I начинает подозревать всех окружающих его людей, даже братьев, которые прежде были его опорой и доверенными лицами. Он бесцеремонно и высокомерно обращается со своими вассалами, он незаконно заключает в тюрьму неугодивших ему людей, из чувства мести он настаивает на браке знатной дамы и простолюдина, что, согласно Ассизам Иерусалима и Кипра, было совершенно невозможно, он позволяет себе нарушить все нормы приличия и морали в отношении жен и дочерей своих вассалов, наконец, он строит новую тюрьму для заключения в нее своих врагов, в число которых попадают и его братья. Поведение короля не могло не вызвать неудовольствия и противодействия со стороны его бывших соратников. Постоянно Махера подчеркивает, что все рыцари ненавидели короля, равно как и он их. Чувства страха и безысходности, охватившие короля, не были просто навязчивой идеей и оказались вполне оправданными. Среди его вассалов начало распространяться и крепнуть мнение, что король нарушил клятву, которая связывала их с сюзереном. Король из сюзерена превращался в тирана. Следовательно, никто более из его вассалов не обязан служить ему и соблюдать свою клятву. А это значит, что для многих из них заговор и отстранение Пьера I от трона отныне представляются единственной возможностью отстоять свои позиции и преодолеть кризис власти. В центре заговора встают братья Пьера I принц Антиохийский и коннетабль королевства Кипр Жан де Лузиньян и коннетабль королевства Иерусалим Жак де Лузиньян. Махера, как может, пытается оправдать братьев короля. По его словам, они поступили так против своей воли. Убийство совершенно не входило в их планы. Они лишь пытались облагоразумить короля, объяснить ему ситуацию, и их заставили выступить против него кипрские аристократы, недовольные политикой и поведением короля. Планы против Пьера I были реализованы. 17 января 1369 г. на рассвете завоеватель Александрии, прославленный король Кипра Пьер I Лузиньян был буквально растерзан в своей собственной спальне своими бывшими соратниками и приближенными. Со смертью Пьера I заканчивается блистательный век в истории Кипрского королевства и начинается новый период значительно более печальный и трудный, связанный с многими поражениями во внешней политике, финансовой зависимостью от других государств, утратой части территории собственного королевства. Заканчивается и эпоха кипрских королей-крестоносцев. Короли, опутанные долгами, не могли более восприниматься как союзники, способные противостоять мусульманам. Отныне борьба против турок в регионе будет вестись практически без участия Кипра.

Вялотекущие, перманентные переговоры о мире с Египтом между тем не приносили никаких результатов. Убийство Пьера I Лузиньяна в январе 1369 г. не изменило ситуации[379]. Мир с Египтом был подписан уже после смерти Пьера I Лузиньяна в 1370 г. Добился подписания мира скорее не Пьер II Лузиньян, сын и преемник Пьера I, а брат погибшего короля Жан Антиохийский, являвшийся тогда регентом Кипрского королевства. Последний, верный методам политики своего венценосного брата, совершил стремительный рейд вдоль побережья Египта, Сирии и Киликии. Любопытно, что в этом ему вынуждены были помочь венецианцы и генуэзцы, столь долго добивавшиеся прекращения войны с султаном Египта от Пьера I, а также Великий магистр Родоса. Вся проблема состояла в том, что европейское купечество не получило желанной стабильности и покоя во владениях султана и после смерти кипрского короля-крестоносца. Европейские купцы, как и прежде, постоянно рисковали жизнью и товарами, находясь в землях султана. Ни с того, ни с сего их арестовывали и конфисковывали их товары. Последствия войны Кипра и Египта итальянские купцы переживали еще многие годы. Правительство республик было вынуждено считаться с послевоенными проблемами своих соотечественников. Так, в 1380 г. дож Генуи и Совет старейшин приказывают соответственным службам не обременять налогами за 1368–1371 гг. Антонио Сальваиго, потому что в эти годы он находился в плену и содержался в сарацинских тюрьмах[380]. После очередного ареста генуэзских и венецианских купцов в Египте Генуя и Венеция в июле 1369 г. заключают между собой договор о совместных действиях против Египта. Каждая сторона должна была вооружить по 2 галеры и направить их в воды Александрии, где им приказывалось хватать и грабить всех сарацин подряд. Если эта мера давления не подействует на султана, нужно было перейти к открытым военным действиям, что однако считалось крайне нежелательным. Эти же галеры должны препятствовать торговле всех христиан с султаном. Любой христианский корабль, пытающийся торговать с подданными султана, должен быть задержан. Товар подлежал конфискации. Республики не без основания предполагают, что в этом деле к ним присоединится Великий магистр Родоса и король Кипра[381]. Расчет оказался верным. Только после рейдов кипрского регента, поддержанного на сей раз итальянскими морскими республиками, длительный и трудный раунд дипломатических переговоров, в которых, помимо Кипра, участвовали Родос, Генуя и Венеция, закончился подписанием мира с Египтом в декабре 1370 г.[382]

Во время крестовых походов кипрского короля Пьера I, как никогда прежде, проявился весь прагматизм, целенаправленность и локальность крестоносного движения позднего средневековья. И король, обуреваемый, казалось бы, крестоносной страстью, и папа, и уж тем более итальянские морские республики на деле демонстрируют жесткое подчинение своих крестоносных эмоций интересам собственных государств. Походы предпринимаются только в случае острой экономической или политической необходимости. С решением проблемы они немедленно завершаются. Главная их задача — не завоевание (или отвоевание) Святой Земли, а заключение очередного мирного договора с мусульманскими соседями с максимальной экономической выгодой для себя.

I.4. Закат крестоносного движения на Кипре: агония идеи

Пьеру I формально наследовал его единственный сын Пьер II. Однако в год убийства Пьера I его наследник едва достиг десятилетнего возраста. Следовательно, при нем был создан регентский совет, в который вошли его мать Элеонора Арагонская и дядя, принц Антиохийский Жан. В 14 лет в 1372 г. Пьер II был коронован в Никосии короной Кипра и через год в Фамагусте короной Иерусалима. Во время церемонии в Фамагусте произошла самая крупная ссора между генуэзцами и венецианцами. Король не только ничего не смог сделать, чтобы погасить конфликт, но и позволил втянуть в него свое королевство. Невероятно плохие отношения между регентами, которые продолжали действовать и после коронации Пьера II, также не способствовали достижению мира на острове. Конфликт, начавшийся как столкновение между двумя итальянскими республиками, вскоре вылился в кипро-генуэзскую войну без всякого участия в ней Венеции. Война 1373–1374 гг. велась на территории Кипра и стоила киприотам великих потерь: оккупации генуэзцами Фамагусты — главного кипрского порта, приносившего основные доходы в королевскую казну; огромной контрибуции, опутавшей Кипрское королевство долгами настолько, что оно уже никогда не сможет от них освободиться и будет попадать во все большую финансовую зависимость от других государств, прежде всего от Венеции и Генуи[383]. Войны Пьера I опустошили королевскую казну, подорвали экономику государства, а кипро-генуэзская война 1373–1374 гг. окончательно разорила страну и лишила ее возможности самовозрождения[384]. Опутанное долгами, экономически зависимое от Венеции и Генуи, королевство более не могло выступать на политической арене как сильное государство, играть сколько-нибудь заметную роль в каких бы то ни было политических и военных союзах в борьбе с турками или реально противостоять султану Египта. В сложившейся ситуации киприотам следовало навсегда забыть об идеях крестоносцев, или об участии и организации крестовых походов. Дальнейшая борьба европейских государств с турецкой угрозой и поддержание мира с султаном Египта будет проходить без видимого участия Кипрского королевства, которое отныне могло лишь взывать о помощи и для которого наступает длительный период агонии, защиты собственных границ и сохранения того, что у него осталось после войны с Генуей 1373–1374 гг.

После смерти Пьера II в 1383 г. его жена Валентина Висконти, добившаяся изгнания с острова королевы-матери Элеоноры[385], пыталась сама утвердиться на кипрском престоле. Другой претенденткой на трон была сестра короля Пьера I Маргарита. Но на этот раз одержала победу прогенуэзская партия. Бароны Кипра под сильным давлением Генуи провозгласили королем брата Пьера I Лузиньяна Жака I. Предводители так называемой "национальной партии" Пьер и Гийом де Монтолифы были арестованы, а затем казнены Жаком I. Однако до его появления на Кипре в 1385 г. престол королевства в течение трех лет после смерти Пьера II оставался фактически вакантным.

Жак I был венчан короной Кипра в мае 1385 г. в Никосии. Он стал первым из Лузиньянов, получившим корону Иерусалима не в Святой Земле, и не в Фамагусте, а в Никосии. Генуэзская Фамагуста перестала символизировать Святой Город и утратила свое былое значение и для киприотов, и для всего христианского мира. Жак I также стал первым из Лузиньянов Кипра, присоединившим к обычному титулу короля Иерусалима и Кипра еще и титул короля Армении. В 1375 г. последние земли Армении были завоеваны султаном Египта. Король Армении Леон V, внук узурпатора Амори Лузиньяна Кипрского попал в плен и провел в Каире несколько лет: 1375–1383 гг. После освобождения Леон проживал во Франции, получая пенсию как от короля Англии, так и короля Франции. Его требования к королю Кипра о возвращении ему фьефов на острове остались без ответа. После его смерти в Париже в 1393 г. корона Армении перешла к кипрской ветви Лузиньянов. Отныне их титул — "короли Иерусалима, Кипра и Армении", — выглядел особенно внушительно, амбициозно и как-то совсем по-крестоносному. На самом же деле, он мало что им давал. Святая Земля и Армения находились в руках мамлюков; лучший порт Кипрского королевства был отторгнут Генуей; королевство все более и более попадало в долговую зависимость от других государств; все попытки кипрских монархов преодолеть внутренний финансовый и политический кризис оставались тщетными. Тем не менее, Кипр продолжает оставаться восточной границей христианского мира. Даже в силу этого обстоятельства — государством крестоносцев. Быть крестоносным королевством отныне для Кипра означало — служить форпостом и сдерживать натиск мусульман на латинский мир. В XV в. этом было основное предназначение королевства Лузиньянов. Кроме того, за ним по-прежнему сохраняется функция паломнического центра. Путь пилигримов в Святую Землю, как и раньше, пролегал через весь остров Лузиньянов[386]. Даже в конце правления Лузиньянов паломники отмечают, что основным портом для пилигримов, отправлявшихся в Святую Землю, был Лимассол[387]. Однако экономическая сила королевства, позволявшая кипрским монархам быть полноправными участниками крестоносного движения в первой половине XIV в., остается лишь воспоминанием. Крестоносная активность кипрских монархов XIV–XV вв. становится едва заметной, но все же при необходимости имевшей место.

В период кипро-генуэзской войны Кипр, понятно, не принимается во внимание как потенциальный участник антитурецкой коалиции, хотя в 1373 г. папа Григорий XI был всерьез озабочен проблемой продвижения османов и созданием нового союза против них[388]. В ноябре 1372 и июне 1373 г. он пишет дожу Генуи Доменико Кампофрегозо о необходимости реанимировать деятельность лиги против турок и призывом присоединиться к ней (contribuere in unione facienda contra Turchos)[389]. Такие же письма с призывом присоединиться к новой лиге папа направляет королеве Сицилии и королю Венгрии[390]. Особая надежда возлагалась на присоединение к лиге императора Византии Иоанна V Палеолога, и речь шла о союзе греков и латинян против общего врага[391].

Тем не менее, турецкая опасность стояла перед Кипром столь же остро, как и перед другими латинскими владениями Леванта. Кипрские короли просто не могли ее игнорировать и зачастую были вынуждены самостоятельно искать пути для ее отвода от своих границ. В 1389 г. король Жак I делает отчаянную попытку обезопасить свое королевство от турецких вторжений. Он создает локальную коалицию с местными латинскими правителями Леванта: Франческо Гаттилузи, сеньором Митилен, Великим магистром Родоса, Маоной Хиоса и коммуной Перы. Каждая сторона, согласно договору, должна была снарядить по одной галере и прийти на помощь друг другу в случае нападения турок. Под турками понимаются не только османы, но и малоазийские турецкие правители. В договоре сказано: "omnes et singulos infideles Turcos." Однако силы этого флота были ничтожно малы, чтобы противостоять туркам, что, вероятно, понимали и сами участники союза. В соглашении сказано, что если флот турок увеличится до 25 кораблей, то стороны должны вооружить по две галеры. Лига, судя по всему, оказалась малоэффективной. Более того, участники лиги, видимо, предполагая возможные активные действия короля Кипра против турок Ментеше и Карамана, главных своих врагов, сделали все возможное, чтобы этого не допустить. Уже в текст договора 1388 г. о создании лиги они вносят условие, ограничивающее возможности короля Кипра Жака I первому начать военные действия и тем самым спровоцировать прямой вооруженный конфликт с турками[392]. Купцы Хиоса, Перы, Лесбоса, естественно, не имели никакого желания прерывать их торговые связи с турецкими рынками. Акт, как представляется, оказался благим намерением короля. Кипрские хронисты вообще не упоминают ни о ее создании, ни о ее деятельности.

С 1390-х годов и в дальнейшем для защиты своих владений на Леванте венецианцы считают необходимым объединять свои усилия с госпитальерами Родоса, императором Константинополя, Хиосом и Лесбосом. О Кипре либо вообще не упоминается, либо говориться отдельной строкой, что можно также пригласить короля Кипра присоединиться к коалиции[393]. В крестовом походе 1396 г. и в битве под Никополем киприоты участие не принимали. Событие никак не отражается и не комментируется в кипрских источниках.

В XV в. киприоты все более могли рассчитывать на помощь извне в защите собственного королевства, чем на свои собственные силы. В 1444 г. именно госпитальеры отвели от Кипра нападение эмира Алайи Лютфи Бея. А в 1448 г. киприоты потеряли последнее свое владение на континенте, завоеванное Пьером I, Корхигос. Эмир Карамана Ибрагим, несмотря на сопротивление госпитальеров, завоевал город. К Кипру, как и к другими областями латинского Леванта, все ближе подходила угроза османского завоевания.

Пожалуй, в последний раз королевство Лузиньянов сыграло заметную, хотя и весьма косвенную, роль в событиях, связанных с турецкими завоеваниями на континенте, после падения Константинополя 29 мая 1453 г., когда многие греки и латиняне, находившиеся в византийской столице и Пере, бежали из города и появились на Кипре. Киприоты сделали все возможное, чтобы принять их и разместить на своей земле. Особенно способствовала этому королева Кипра Елена Палеолог[394]. Анонимный продолжатель хроники Леонтия Махеры в 1458 г. записал: «Когда в 1453 г. нечестивый Турок овладел городом (Константинополем — С.Б.) 29 мая, королева Кипра была очень опечалена. И прибыли на Кипр многие знатные господа и монахи; и чтобы устроить их, королева на месте св. Георгия, называемого Монгана, основала и построила монастырь, а также дала им земли и значительные ренты»[395]. Генуэзцы Фамагусты также были готовы принять беженцев в своем городе[396].

Между тем, предчувствие беды оказывается невероятно сильным и пришло значительно раньше, чем можно было бы предполагать. Вовсе не случайно Филипп де Мезьер, писавший свое сочинение "Сон старого пилигрима" в конце XIV в., говорит о необходимости направить войска крестоносцев не только в Святую Землю, но и для защиты Константинополя, равно как и Сербии, Трапезунда, Болгарии, которые, с его точки зрения, уже завоеваны турками. "… принц Турции, — рассказывает Старый Пилигрим Филиппа де Мезьера, — разрушил большую часть островов Архипелага за грехи всех христиан… и покорил в результате войны и сражений империю Константинополя, империю Трапезунд, империю Болгария и королевство Сербия"[397]. Вряд ли слова Филиппа де Мезьера можно объяснить простой ошибкой или преувеличением автора — действительно фанатика крестовых походов против неверных, но долго жившего на Востоке, в королевстве Кипр, неплохо представлявшего себе ситуацию, разбиравшегося в ней и вполне осознававшего перспективу геополитического развития данного региона. Пример Филиппа де Мезьера показывает, что в сознании европейцев уже в конце XIV — начале XV в. появляется мысль, будто Византийская империя перестала существовать. Европейцы в начале XV в., видевшие, как день ото дня уменьшаются владения императора Константинополя и все больше входят в границы одного города, жили в постоянном ожидании завоевания турками всего византийского и латинского Востока. Поэтому значительно раньше падения Константинополя в 1453 г. приходит к ним, с одной стороны, осознание неизбежности потери своих владений на Востоке, но с другой — необходимости установления мирных дипломатических и, самое главное, экономических контактов с турками, насколько это было возможно в сложившейся ситуации.

Падение Константинополя, тем не менее, заставило вновь обеспокоиться защитой собственных владений всех латинских правителей Леванта в том числе и короля Кипра. Невозможно было не видеть, насколько близка и реальна опасность, нависшая над ними. Вновь во весь голос заговорили о создании общей линии обороны и защите своих территорий от турок. Все словно замерли в ожидании вторжения турок в Эгеиду. В июле 1453 г. Великий магистр Родоса, располагая сведениями о подготовке турками большого флота для войны, приказывает приору Германии мобилизовать все силы, находившиеся в его распоряжении, и как можно скорее прислать их на Родос. В сентябре того же года Великий магистр отправляет посла к папе Николаю V с сообщением, что Мехмед II начал выселение прежних жителей из Константинополя и заселение города людьми «из своей страны», т. е. из Анатолии. Тогда же венецианский флот отразил атаку турок на Негропонт. Турки, ретировавшись с Негропонта, совершили ряд набегов на острова, принадлежавшие госпитальерам Родоса, и на Кипр. В ноябре 1453 г. к папе прибыли послы короля Кипра, которые просили о помощи против турок, совершивших опустошительные нападения на остров[398]. Всерьез были обеспокоены проблемой обороны своей территории генуэзцы Хиоса. Для сбора денег, предназначенных для защиты острова, были подняты старые и введен новый турецкий налог[399].

В 1455 г. из под пера анонимного автора выходит поэтическое сочинение «Увещевание к христианскому миру против турок», в котором говориться о необходимости всем правителям Европы и Леванта, среди которых названы король Кипра и император Трапезунда, и вообще всем христианам собрать силы против Мехмеда II[400]. Здесь же сообщается, что в декабре 1454 г. в Европе распространилось известие о короле Кипра, тогда уже даннике турок: «в Турции всесильный Караман[401], захватил в плен короля Кипра, королевство которого должно было платить налоги и дань все годы и, несомненно, платило; однако король готов прийти на помощь правоверному христианскому миру против великого Турка»[402]. Следует заметить, что правитель Карамана Ибрагим Бек выступил тогда против короля Кипра в союзе с Египтом. В 1451 (1452) г. король действительно подписал с ним договор о мире и согласился платить дань. В 1451 г. об этом договоре упоминается в инструкциях венецианского Сената своему послу в Караман Франческо Веньеру и требовании от 1452 г. того же Сената к королю возместить затраты другому послу Марко Корнаро, отправившегося тогда же в Караман по просьбе короля, дабы примирить обоих государей между собой[403].

Первый порыв оказать настоящее сопротивление туркам, защитить свои территории, кажется, действительно был велик. Помимо правительств латинских государств Леванта и Европы в борьбу были готовы вступить частные лица и даже вложить в это благое для всех дело свои деньги. Так, в 1455 г. к дожу и Совету старейшин Генуи обращается гражданин республики Рафаэль Каррега и говорит, что события 1453 г. застали его непосредственно в Константинополе и Пере. Его же соотечественники пришли ему на помощь. Затем он и его компаньоны снарядили на свои деньги корабль Маврикия Каттанео, наняли экипаж, состоявший из 100 человек, и пошли на помощь защиту Перы, для которой великая опасность исходила от хорошо подготовленного войска «Великого Тевкра» (Мехмеда II — C.Б.)[404]. Помня о своих заслугах перед отечеством, в 1455 г. Рафаэль просит правительство Генуи воздать ему и его товарищам должное и возместить издержки[405].

Постепенно энтузиазм борьбы, смешанный с возмущением, страхом и ненавистью, ослабевает. Начав создавать в турецких землях экономическую базу задолго до падения Константинополя, научившись достигать компромиссов с турецкими правителями и уступать им в малом, чтобы не потерять все, европейцы ментально и, самое главное, политически были готовы к подобному исходу событий. Поэтому после падения Константинополя в 1453 г. европейское купечество довольно быстро смогло оправиться от удара и восстановить прервавшуюся торговлю. Не случайно после падения Константинополя особенно возрастает коммерческое значение левантийских островов как посредников в обеспечении стран Западной Европы товарами Востока[406]. Торговая навигация в мамлюкские и турецкие порты по-прежнему шла через Хиос, Крит, Кипр, Лесбос, а также генуэзскую Перу[407].

Что же касается военного отпора туркам, то европейцам и сразу после падения Константинополя, и в 1470-е годы, и позже, впрочем как всегда, так и не удалось создать реальной коалиции, способной противостоять турецкой экспансии. Каждый в итоге остался один на один с могучим и опасным соседом, вынужден был смириться, договариваться с ним и сосуществовать. Один за другим латинские правители Леванта становятся данниками Мехмеда. В начале 1454 г. Великий магистр Родоса, призывая братию европейских приорств собрать все силы против турок, буквально кричит в отчаянии, что после того как Пера, а за ней Хиос, Митилены, Сербия, Трапезунд и Каффа стали данниками султана, эта угроза нависла и над государством госпитальеров[408]. Король Кипра, как мы уже видели выше, стал данником турок еще раньше. В 1458 г. деспот Мореи Фома Палеолог обращается к Венеции с просьбой о помощи против турок. Однако республика вежливо отвечает, что в данный момент не может ее оказать[409]. Генуэзское правительство будет постоянно предупреждать своих соотечественников об опасности и выделять деньги на их защиту и оборону своих владений в Эгеиде на протяжении всей второй половины XV в.[410] Даже при явной поддержке и сочувствии со стороны митрополии, Генуи или Венеции, их граждане на Востоке в общем были предоставлены каждый сам себе перед лицом турецкой угрозы. Европейские купцы, которые несмотря ни на что продолжали торговлю на Леванте и во владениях султана, страдали от турецких пиратов, нередко попадали в плен и могли уповать на освобождение за выкуп. Участь пленников постигала без разбора и самих купцов, и членов их семей, и простых людей и весьма знатных. Так, в 1464 г. пленниками оказались дети и наследники представителя знатнейшей генуэзской семьи Дориа. Они были захвачены турками в Митиленах и выкуплены на деньги их отца[411]. Противоположным примером может служить история одного burgensis Хиоса, простого и никому неизвестного Бенедетто де Россильоне и его семьи. Последний в 1478 г. также сообщает, что все члены его семьи побывали в плену у турок и были освобождены судя по всему правительством Генуи. Бенедетто замечает, что все жители Хиоса находятся в постоянном страхе и подвергаются постоянной опасности, которая в ночное время исходит от мощных турецких кораблей. Т. е. семья Бенедетто была захвачена, вероятно, прямо на Хиосе. Однако когда дож и Совет старейшин принимают решение вернуть семью назад в Геную, Бенедетто де Россильоне просит отменить решение, поскольку не может этого сделать по причине своей крайней бедности[412].

Однако в 1470-е годы османы заставили европейцев вновь заговорить о необходимости объединения всех сил против них. Даже всегда осторожная и дипломатичная Венеция, не видя другого выхода, в 1470–1474 гг. начала настоящую войну против османов. Она забила тревогу еще в 1445 г. Между тем, если в 1445 г. ее посол в Риме Орсато Джустиниани, предупреждая папу о продвижении турок в Азии, Европе, информируя его об атаках на Негропонт, еще говорил о необходимости поиска возможностей заключения мира с султаном Мурадом II[413], то после завоевания турками Негропонта в 1470 г. — одной из жемчужен в имперской короне Венеции, Республика переходит к активным действиям по созданию крупной антиосманской коалиции. Венеция практически пытается возродить идею Священной лиги XIV в. и собрать ее в том же составе: Венеция, папа, Родос, Кипр, — чтобы "потушить пожар, который не только на всем Леванте, но и всем христианам приносил крайнее истощение…"[414]. Одновременно шли переговоры с королями Неаполя, Франции, Венгрии, с Флоренцией и другими европейскими государствами[415]. При этом Венеция не забывала подчеркивать, что предстоящая война будет вестись во имя веры, его святейшества папы и во благо всех христиан[416], что автоматически превращало любое выступление Лиги против турок в крестовый поход. Новизна идеи Венеции XV в., однако, состояла в том, чтобы, в отличие от XIV в., максимально использовать против турок не только силы христиан, но и все враждебные им региональные силы. Ставка делалась прежде всего на султана Ак-Коюнлу Узун Хасана, властелина Персии и Месопотамии, способного ослабить или даже угрожавшего крупнейшим мусульманским султанатам, которые граничили с его землями на западе. В борьбе с османами сам Узун Хасан был готов вступить в союз с Караманом и Венецией[417]. Его идея возвратить Трапезунд, находившийся с 1459 г. под его сюзеренитетом и захваченный османами в 1461 г., особенно стимулировала к поиску любых возможных союзников[418]. В данном случае интересы всех сторон полностью совпадали.

Определенная роль в планах Венеции отводилась Кипру. Пока Жак II был жив, она не могла не принять его во внимание, была вынуждена выстраивать с ним дипломатическую линию, учитывать его реакции в ее отношениях с Узун Хасаном, убеждать короля оказывать любую посильную помощь складывающемуся союзу. В 1472 г. венецианский Сенат и дож давали подробные инструкции своему послу Иосафату Барбаро, который вместе с послом папы и послом Узун Хасана, отправляясь на Восток к правителю Ак-Коюнлу, должен был сделать остановку на Кипре и употребить все свое красноречие, демонстрировать максимальное дружелюбие, заботу, поддержку и добрые чувства к королю, чтобы воодушевить и убедить его величество в необходимости участия в Лиге и чтобы он был готов "к общему и благостному походу"[419]. Король должен был вооружить галеру и присоединиться к флоту христиан, находившегося под командованием венецианского капитана. При этом Республика не столько принимала в расчет военные силы короля Кипра, сколько рассматривала остров как прекрасное место для сбора войск, координации действий участников альянса, словом: она, забыв о легендах и предрассудках ХIII–ХIV вв., о смертельно опасном для крестоносцев воздухе Кипра, но, напротив, оценив удобство его географического положения, возрождала роль острова как базы, плацдарма, первой линии для наступления коалиции на турок. Через Кипр Венеция планировала снабжать Узун Хасана оружием. Интересно, что речь идет прежде всего об осадном вооружении и специалистах, его обслуживающих: больших и средних бомбардах (пушках), стенобитных орудиях, ружьях и порохе и другом необходимом снаряжении и артиллерии. В марте 1473 г. дож Венеции в письме к венецианскому послу Иосафату Барбаро, постоянно находившемуся на Кипре, сообщает, что отправил в Фамагусту дополнительно снаряжение и все необходимое для передачи Узун Хасану[420]. Следовательно, союзники предполагали не столько обороняться от османов, сколько возвратить захваченные ими объекты, среди которых главным для Узун Хасана был, несомненно, Трапезунд[421].

Предложение вооружить четыре галеры и присоединиться к Лиге было направлено также к Великому Магистру Родоса[422].

Использовать же главного соперника османов в регионе — мамлюкский Египет оказалось невозможно хотя бы потому, что Каир был крайне озадачен союзом Венеции с Узун Хасаном. Последний воспринимался в Каире как угроза, как враг, и усиление его власти в регионе было недопустимо. Более того, из-за этого союза отношения Венеции с Египтом чрезвычайно обострились. После того как попытки Каира помешать венецианскому сотрудничеству с правителем Ак-Коюнлу провалились, Египет дал понять, что венецианские купцы являются нежеланными гостями на мамлюкских территориях и в любой момент могут быть арестованными. Венецианскому военному флоту, состоявшему из трех галер под командованием Пьетро Мочениго, по этой же причине было отказано в заходе в порт Триполи. Причины изменения отношения к венецианцам четко объясняются в одном из писем командующего египетской армией эмира Яшбака к Пьетро Мочениго, написанного в апреле 1473 г. В нем венецианцы обвиняются в нарушении договоров с Египтом и заключении союза с врагом. Несколько иронично выражается обида по поводу того, что венецианцы любят названного врага больше, чем египтян, которые всегда демонстрировали только дружбу и никогда не делали венецианцам ничего плохого: "Венецианцы никогда не терпели от нас ни вреда, ни войн, ни оскорблений в адрес их государства. Поэтому мы не знаем, какой порок они нашли в нас, который заставил их заключить союз с нашим врагом и любить его больше, чем нас". Ну а коли так, то пусть венецианцы ведут свою торговлю в землях Узун Хасана и на египетские порты больше не рассчитывают: "И когда мы увидели такие дела их, что они состоят в союзе против нас, мы в связи с этим предупредили, что галеры не подойдут к нашим берегам; и пусть они идут и ведут свою торговлю в земле этого Ассанбека Карайлыка[423] (Узун Хасана — С.Б.), пусть покупают и продают в его стране, как хотят, разорвав договор, который мы имели с венецианцами"[424].

Дожу Венеции срочно пришлось отправлять в Каир письма и посольства с объяснениями, что его связи с Узун Хасаном не направлены против Каира, но являются исключительно стремлением остановить османскую агрессию[425]. Однако антиосманская риторика Венеции, ее реальные военные действия, даже ее план прямой морской атаки Константинополя в июне 1473 г. при поддержке Узун Хасана с суши, судя по всему, не убедили султана Египта. Обострение отношений с Египтом, при всем том, было непозволительно для Венеции и может рассматриваться как провал ее дипломатии на Востоке. Сколь бы ни была важна борьба с османами и укрепление позиций Венеции на Кипре, без мамлюкских рынков экономика Адриатической республики не могла полноценно существовать и тем более развиваться. Ее политическая активность на Востоке становилась почти бессмысленной. Присоединение Кипра к ее владениям с экономической точки зрения также становилось бесперспективным. Без доступа к мамлюкским рынкам Кипр для венецианцев становился не более, чем простой, глухой и нерентабельной провинцией на окраине христианского мира, требовавшей крупных капиталовложений на ее содержание. К счастью для Венеции, в августе 1473 г. Узун Хасан был разбит османами и в связи с этим практически выбыл из антиосманского альянса. Это если не восстановило отношения Венеции с Каиром в прежнем объеме, то, по крайней мере, успокоило и стабилизировало ситуацию[426].

Таким образом, для Венецианской республики главным был результат войны. Она была не прочь использовать крестоносную риторику на Западе и одновременно демонстрировать голый практицизм на Востоке лишь бы отстоять свои левантийские владения и торговые привилегии. Вероисповедание союзников никогда особенно не волновали Сеньорию. В середине XV в. это уже никак не скрывалось и не вуалировалось. Венецианцы как будто предлагают создать армию новых крестоносцев: циничных, практичных, рациональных, современных, как они сами. Крестоносная риторика и идеология хороши только тогда и ровно в той степени, когда они необходимы и способны помочь в достижении цели: удержании политических и экономических позиций на Востоке.

Пожалуй последнюю и вновь неудачную попытку образовать общеевропейскую коалицию против турок в изучаемый нами период предпринимает папа Сикст IV (1471–1484). В 1475–1481 из Римской курии выходит несколько прокламаций против турок с призывом ко всем христианам встать на защиту христианских земель. В который раз за последние годы послания папы рассылались всем европейским правителям. Первыми защитниками христианских земель на Леванте традиционно виделись госпитальеры. В 1475 г. папа отправил большое письмо на Родос с призывом встать на пути турок в регионе[427]. Впоследствии буллы к Великому Магистру Родоса с подобными призывами повторялись[428]. Особая надежда возлагалась на императора Священной Римской империи, французского короля и итальянские республики Венецию и Флоренцию[429]. Обращение к дожу Генуи последовало чуть позже, в 1480–1481 гг.[430] Однако одних призывов было явно недостаточно. Для эффективной защиты латинских владений на Востоке, для организации военных экспедиций как всегда необходимы были деньги и стимул для их участников. Это хорошо понимал сам папа. Для сбора денег он объявил в марте 1475 г. о введении специальной десятины, предназначенной для Ордена Госпитальеров[431]. Для привлечения людей, а также их средств к Ордену в 1476 г. каждому, кто придет в церкви госпитальеров, обещалась индульгенция[432]. В 1480 г. французский король Людовик XI выступил в поддержку папы Сикста XI относительно Ордена и приказал своим подданным исполнять папские предписания, касающихся госпитальеров Родоса[433].

Причины для особого беспокойства папы, заставившие снова заговорить о создании единого союза против «нечестивых врагов христианства» были. Опасность нависла уже не только над левантийскими владениями христиан, но и над итальянскими городами и самим Апостольским престолом. Дело в том, что в 1480 г. турки вторглись непосредственно в Италию и захватили город Гидрунт (Отранто)[434] на восточном побережье Апулии, который к концу 1481 г. «милостью Божией владениям светлейшего короля Фердинанда[435] был возвращен»[436]. На самом деле, отвоеванию Отранто во многом способствовала не сила оружия и военные успехи христиан, а неожиданная смерть Мехмеда II в мае 1481 г. и начавшаяся после этого борьба за власть между его наследниками Баязидом и Джемом, которым было не до итальянских дел[437]. В прокламациях папы содержатся некоторые фактические противоречия. С одной стороны, он говорит, что «священная армада» для борьбы с турками уже готова, и он дает ей свое благословение. Но с другой — он подчеркивает, что необходимо собирать единый флот европейских правителей, к которому присоединятся и папские галеры. Кроме того, папа обращается к дожу Генуи с просьбой помочь святому делу финансами. Деньги предлагается собирать от налогов, габелл, взимать денежные штрафы с преступников, а также использовать последних на строительстве и снаряжении кораблей парусами, канатами, оружием и всеми другими необходимыми вещами[438]. Дож Генуи на словах полностью соглашается с призывом папы. Всем генуэзским властям в колониях и факториях, среди которых назван подеста Каффы (domino potestate Caffe) были разосланы соответственные письма, в которых излагалось содержание прокламаций папы[439]. Однако дело закончилось всего лишь ограничением генуэзской торговли в турецких землях, а отнюдь не крупномасштабным выступлением объединенной священной армады против них. Папе оставалось лишь выразить неудовольствие этой торговлей и еще раз напомнить о необходимости вести против турок непримиримую войну[440].

Итак, после падения Константинополя в 1453 г. крестоносная риторика в Европе была велика. Не утихла она и на рубеже XV–XVI вв. Один за другим появлялись проекты создания крупных коалиций, объединения сухопутных и морских сил, способных не только остановить турок, но и вернуть утраченные земли, особенно эгейские острова[441]. Однако когда дело доходило до реальных действий, каждый старался занять выжидательную позицию, сохранить нейтралитет, договориться с султаном в надежде, что турки обойдут стороной именно его владения. Каждый больше надеялся на хорошо оплаченную им милость победителя, чем на собственные или объединенные силы Европы. Это касается даже Ордена госпитальеров, который, казалось бы, существовал для борьбы с неверными врагами Христа[442]. Сразу же после провала планов крестового похода Пия II[443], стало очевидно, что объединение сил Европы против османов невозможно. С каждым новым завоеванием, с каждой новой победой османов в европейском обществе иллюзий оставалось все меньше и меньше. Даже после смерти Мехмеда II в 1481 г., когда мечты о победе над турками обретают, как многим тогда казалось, реальные формы, дальше риторических рассуждений и теоретических планов крестового похода дело практически не доходило. Это чувство безысходности и разобщенности христианского общества, разъедаемого сомнениями и страхами, в 1482 г. прекрасно выразил вице-канцлер Ордена госпитальеров Гийом де Каурсен: «Будучи неспособными открыть глаза, которые заволокло страстями, христиане отказываются от благоприятной возможности, предоставленной им, и каждый занят только своими делами. Воистину, кровь Христова в душах христиан холоднее, чем Сарматское море. Тот, кто должен кипеть, замерз больше, чем ледник»[444]. Отдельные военные успехи рыцарей госпитальеров при защите своего острова, как например, отражение атаки турками Родоса в 1480 г., снятие осады турками Белграда в 1456 г.[445], антитурецкие выступления Венеции 1470–1474 гг. или возвращение Гидрунта (Отранто) в 1481 г. не могли переломить ситуацию. Всем было понятно, что каждый должен был выживать самостоятельно. Но если в Европе, по крайней мере, думали о мерах защиты от турецкой экспансии и развивали теоретическую крестоносную активность, то Кипрское королевство, погрузившееся в собственные финансовые и внутриполитические проблемы и, кроме того, находившееся во второй половине XV в. несколько за границами непосредственного театра военных действий, осталось далеко в стороне от поиска решения турецкой проблемы, занимавшей во второй половине XV в. всю политическую авансцену Леванта.

Если антитурецкие войны латинян в конце XIV–XV вв. были продиктованы острейшей необходимостью защиты самих себя, а крестоносная идея служила в них объединяющим началом, то крестовые походы против Египта становятся уже абсолютным анахронизмом. Поэтому после крестоносных войн Пьера I Лузиньяна флаг крестовых походов против Египта больше не поднимался. Это не означает, что начинается какой-то совершенно бесконфликтный период отношений с Египтом, но военные столкновения с ним старались больше не облекать в форму крестовых походов.

Отношения Кипра с Египтом после 1370 г. в целом внешне казались достаточно мирными. Для средиземноморского купечества мир с Египтом 1370 г. и относительно спокойные отношения с турками Малой Азии в последней четверти XIV — начале XV в., не приводившие к прямым крупным военным столкновениям с ними[446], принесли некоторую стабильность в регион в целом, означали выход из экономического кризиса, поразившего европейскую торговлю с Востоком во время военных действий крестоносцев, способствовали быстрому развитию торговых контактов Генуи и Венеции с Сирией и Египтом. Сразу после заключения мира 1370 г. вновь была открыта церковь Св. Гроба в Иерусалиме[447]. К 1380-м годам увеличивается поток паломников в Святую Землю. Период между 1380–1420 гг. был особенно спокоен и благоприятен для совершения паломничества в Святую Землю[448]. В 1433 г. Святую Землю посетил Бертрандон де Ла Брокьер и Жак Кер. Брокьер впоследствии напишет, что в Дамаске он встретил многих паломников, направлявшихся в Мекку, а также европейских купцов, покупавших там специи[449]. В сирийских городах паломники не раз встречали христиан: как греков, так и латинян, постоянно или долгое время проживавших во владениях султана Египта. Многие из них прекрасно себя чувствовали в стране султана, вполне там адаптировались, обзаводились имуществом и недвижимостью и проживали в прекрасных условиях. Эта ситуация характерна и для XV[450] и для XVI в.[451]

Политическая стабилизация способствовала также активизации европейской торговли между Кипром и соседними мусульманскими странами. С арабами Египта, да и турками все больше предпочитали устанавливать экономические связи, чем воевать. И правительства Венеции и Генуи, и частные лица, граждане республик, искали возможности установить деловые контакты с правителями турецких и сирийско-египетских городов. Коммерция с мусульманским Левантом в последней трети XIV в. — начале XV в. достигает своего пика[452]. Все торговые источники: контракты, книги счетов, торговые практики, протоколы судебных дел, касающихся коммерции[453], — наглядно показывают высокую активность европейского купечества на рынках Галлиполи, Адрианополя, Бруссы, Александрии, Бейрута, Триполи, Дамаска. Турецкие рынки предлагали продукцию Малой Азии и Черноморского бассейна. В Турцию импортировали ткани, хиосскую мастику, кипрский сахар, вино, экспортировали оливковое масло, сладости, фрукты, в частности инжир и лимоны, хлопок и, конечно, квасцы[454]. Торговые центры султана Египта оказались основным и едва ли не единственным связующим звеном с Центральной Азией и бассейном Индийского океана, потому что традиционный путь к персидским рынкам был закрыт из-за нестабильной политической ситуации в самой Персии[455]; рынок Кипрского королевства был отчасти парализован из-за генуэзской оккупации Фамагусты. Тем не менее, кипрские купцы после 1370 г., видимо, также постепенно восстанавливают свои позиции в Египте и Сирии. Сразу после заключения мира с Каиром в 1370 г. кипрский фондако в Александрии, судя по всему, не был восстановлен. Аль-Нуваири говорит, что одна из колонн от этого фондако была использована для реставрации поврежденной мечети ас-Сарки (as-Sarqi)[456]. Однако в 1395 г. западноевропейский паломник Ожье VIII, лорд д'Англюр, посетивший тогда Александрию, свидетельствует о существовании в городе кипрского фондако[457]. В начале XV в. мы впервые встречаем в источниках упоминание о присутствии в Александрии кипрского консула. В 1422 г. в одном из венецианских нотариальных актов названо имя Петра Созомена, который в прошлом являлся кипрским консулом в Александрии (Petrus Zexomeno olim consulis Ziprianorum Alexandrie[458]). Заметим, что фамилия Созомен (Созоменос) принадлежит известному кипрскому роду греческого происхождения, которая начала подниматься как раз после кипро-генуэзской войны 1373–1374 г.[459] В 1404 г. Сенат приказывает венецианскому вицебайло в Никосии вернуть королю Кипра имущество и товары, похищенные гражданами Республики в порту Бейрута[460]. Д. Якоби склонен полагать, что после войны роль кипрского купечества в международной торговле королевства даже усиливается[461].

Конечно, не обходилось без мелких инцидентов; европейские купцы всегда находились под пристальным вниманием властей Египта, рисковали товарами, а нередко и жизнью. Так, в 1382 г. правительство Генуи в который раз было вынуждено отправить посольство в Каир, потому что генуэзские купцы попали в достаточно обыденную, но крайне неприятную ситуацию: они и их товары были арестованы во владениях султана[462]. Однако в целом дела складываются как нельзя лучше и благоприятнее для развития прямой итальянской торговли и получения больших прибылей именно в мусульманских владениях, минуя Кипрское королевство. Магистральный торговый путь из Западной Европы в Сирию и Египет по-прежнему проходил через Кипр, но отныне не через королевские порты, а через генуэзскую колонию в Фамагусте. Из Дамаска шел прямой торговый путь в порт Бейрута, а оттуда в Фамагусту, которая, как прежде, оставалась для итальянского купечества крупнейшим транзитным и торговым центром и крупнейшим рынком специй, базой и стоянкой для кораблей на пути в Сирию и Египет. В начале XV в. в Генуе была даже создана специальная комиссия " Officium Syrie et Cipri" или "Officium Cipri et Alexandrie", которая контролировала генуэзскую навигацию в земли султана Египта, проходившую через Кипр[463]. Само королевство по-прежнему нуждалось во многих товарах, доставлявшихся на остров европейскими купцами. Наконец, королевство по-прежнему предлагало свою продукцию на международном рынке, экспортировавшуюся и на Запад и на Восток: сахар, сахарную пудру, сладости, соль, камелоты[464]. Качество кипрского сахара было хорошо известно в странах Западной Европы, в Константинополе, Трапезунде, владениях султанов Турции и Египта[465]. Кипрские камелоты на протяжении всего XIV и XV вв. активно поставлялись венецианскими и генуэзскими купцами на рынки Западной Европы, Киликийской Армении, Византии, в венецианские и генуэзские фактории в Крыму, а также в Сирию и Египет[466], что в нашем контексте особенно важно.

Единственный крупный конфликт между Кипром и Египтом произошел в 1426 г., когда во время опустошительного набега на остров султана был взят в плен король Янус, а затем отпущен на свободу за огромный выкуп. Янус был, наверное, одним из самых несчастных монархов в том смысле, что ему дважды пришлось пережить горечь и унизительность плена: сначала в Генуе, а затем в Каире. Он же, наверное, был последним из Лузиньянов, кто, хотя бы косвенно, имел отношение к крестовому походу губернатора Генуи маршала Бусико, и последним, кто вел войну с Египтом.

Все остальное время официально стороны находились в мире. И та и другая сторона старалась избегать прямых военных столкновений, однако существовала масса неофициальных возможностей изрядно побеспокоить противника. И султан Египта, и король Кипра вполне поощряли пиратские действия своих подданных против соседей. Всегда король Кипра внимательно наблюдал за ситуацией в Египте и политикоэкономическими отношениями с Каиром европейских государств. От мира последних с мамлюкским султаном нередко зависел покой его собственного королевства. Не быть втянутым в прямой конфликт с Египтом на чьей бы то ни было стороне и сохранить видимость добрососедских и благожелательных отношений — было основной задачей политики кипрского монарха.

В 1402 гг. король Янус начинает осаду генуэзской Фамагусты. Губернатор Генуи маршал Бусико, узнав об этом, сначала посылает на защиту города флот, а затем в апреле 1403 г. и сам отправляется на Восток. Был Бусико на самом деле крестоносцем-фанатиком или крестоносцем-прагматиком большой вопрос. Однако следует признать, что он всегда проявлял живой интерес к делам на Востоке, принимал активное участие в борьбе с турками, имел постоянные контакты с императором Византии Мануилом II Палеологом. Он — рыцарь, выживший в битве под Никополем в 1396 г. и взятый тогда турками в плен[467]. В самой Генуе, видимо, определенная часть населения, заинтересованная в восточной торговле, с энтузиазмом приветствовала действия нового губернатора. В январе 1403 г. в Генуе на нужды экспедиции Бусико было собрано 32 тыс. флоринов. На эти деньги были снаряжены 9 галер, 7 нав, галеас и huissier. Вся сумма поступила от частных лиц, образовавших таким образом Новую Маону Кипра[468]. Находятся частные лица, которые заключают договор непосредственно с маршалом, на свои деньги нанимают воинов, вооружают их и предоставляют их в его распоряжение, чтобы вести войну против короля Кипра. Например, в декабре 1402 г. некий Вануччо да Масса берет на себя обязательство послать к Бусико сроком на четыре месяца полностью экипированный и вооруженный отряд под командованием рыцаря Пьетро да Вентимилья, состоящий из 25 конных и 25 пеших воинов. Он же обязуется выплачивать им жалование[469].

Маневры кипрского монарха около Фамагусты были прекрасным поводом выступить на Восток, чтобы, на самом деле, осуществить мечту маршала о крестовом походе против власти ислама. Его путь лежит сначала в Модон, а затем на Родос, где он заявляет не только о намерении защитить Фамагусту, но и идти в крестовый поход против неверных и атаковать Александрию[470]. Между тем, госпитальеры буквально накануне его визита, в апреле 1403 г., возобновили договор с султаном Египта от 1370 г. Великий магистр Филибер де Нелак просит маршала повременить с атакой Кипра и Александрии и весьма удачно подталкивает его к походу против турецкой Алании[471]. Эмануэль Пилоти даже говорит, что госпитальеры готовы были заплатить маршалу весьма значительную сумму денег — 40000 дукатов, в случае взятия им турецкого города[472]. Трудно сказать получил ли маршал обещанный гонорар, но город однако им действительно был взят. Местный эмир просит его о мире и обещает оказывать ему и генуэзцам всяческую помощь против короля Кипра. Ярый крестоносец против неверных маршал Бусико не отказывается от потенциального содействия мусульманского эмира против мятежного короля[473].

Одновременно Бусико отправил к королю Кипра своего друга и поверенного в делах л'Эрми де ла Файе с намерением потребовать от кипрского монарха сдать ему Кирению, прежде чем маршал прибудет на остров с генуэзским флотом[474]. Король ответил отказом, что для маршала означало начало новой войны между Кипром и Генуей. Лишь благодаря посредничеству госпитальеров удалось избежать нового конфликта между Лузиньянами и Генуей. Великий магистр Филибер де Нелак обещает Бусико лично отправиться на Кипр, обсудить ситуацию с королем Янусом и уговорить его принять условия генуэзцев. Когда Бусико согласился, "Великий магистр немедленно поднялся на борт своей галеры, и то же самое сделал л'Эрми де ла Файе, у которого была собственная галера, и вместе с галерой из Митилен, которая должна была к ним присоединиться, они отплыли на остров Кипр"[475]. Сам Бусико прибыл на Кипр после экспедиции в Малую Азию, т. е. не ранее конца июня 1403 г. По сведениям хроники Махеры он сошел на берег в Кирении, где был радушно встречен людьми короля Кипра[476]. О времени визита Бусико на остров кипрские хроники говорят очень неопределенно. Все они противоречат друг другу. В хронике Махеры явно неверно сказано, что визит Бусико на Кипр состоялся в 1401 г., что было явно невозможно, поскольку в 1401 г. маршал только становится губернатором Генуи и, как мы уже видели, его путь на остров Лузиньянов был значительно длиннее, чем казалось Махере. Флорио Бустрон считал, что маршал находился на Кипре уже в 1402 г., Амади справедливо называет 1403 г. Эта же дата известна из "Книги деяний" маршала. Однако все хронисты единодушно отмечают, что был заключен мир между Кипром и генуэзцами, потому что, — как сказано в хронике Махеры, — Бусико правил ими (о Πουτζεκατ εριξεν άπανω τους)[477]. Мир между сторонами был достигнут 7 июля 1403 г. и подписан в королевском дворце в Никосии[478].

Биограф Бусико сообщает, что маршал попросил у Януса две галеры и людей для участия в его крестовом походе против сарацин, которые ему "с радостью" были предоставлены кипрским монархом[479]. Антонио Морозини также пишет, что кипрские галеры должны были присоединиться к Бусико[480]. Тем не менее, кипрская сторона, видимо, не слишком желала присоединяться к маршалу и не разделяла его планов воевать против Египта. Киприоты скорее были вынуждены дать Бусико корабли, чем сделали это из добрых побуждений. Во всяком случае, одна из королевских галер, едва выйдя в море, немедленно покинула Бусико, потому что, как сказано в "Книге деяний", экипаж корабля состоял просто-напросто из пиратов[481]. Кроме того, участие кипрских кораблей в крестовом походе странным образом осталось незамеченным всеми кипрскими хронистами, что также свидетельствует о незаинтересованности кипрской стороны в данной экспедиции.

Маршал планировал отправиться в Александрию по стопам славного крестоносца XIV в. Пьера I Лузиньяна, завоевавшего этот важнейший египетский порт почти сорок лет тому назад. Бусико имел весьма строгий и продуманный план экспедиции с точными расчетами денежных средств, необходимых для ее проведения. Маршал представил одно из самых точных предложений о стоимости крестового похода со времен Санудо[482]. Он предусматривал участие 1000 воинов, 1000 рыцарей, 1000 арбалетчиков и 200 лучников. Армия, с которой Бусико собирался выступить на Восток, как видим, была весьма компактной. Она должна была бы отправиться из Генуи в апреле 1408 г. С собой предполагалось взять на корабли только 200 лошадей. Остальных нужно было закупить на Кипре. Количество кораблей, достаточное для похода, было следующим: 5 больших нав (grans naves), 2 галеры (galees) и 2 galees ussieres. Большую часть расходов составляли ежемесячные выплаты жалования: 5 флоринов лучникам и арбалетчикам; 10 флоринов воинам и рыцарям. По 10 флоринов в месяц было необходимо на содержание каждой лошади. Наем всех 4-х галер составлял 5000 флоринов в месяц: по 1250 флоринов в месяц за каждый корабль. Эта цифра отражает значительное повышение цены найма галеры со времен Санудо, на что 20 годами раньше жаловался Филипп де Мезьер[483]. Цена найма большой навы опущена у Бусико. Но из общей суммы понятно, что сумма в 5000 флоринов вполне ожидаема, т. е. каждая могла стоить около 1000 флоринов. Далее 10000 флоринов были необходимы на закупку провизии и еще что-то для «артиллерии и другого необходимого обмундирования»[484]. Таким образом, невозможно не согласиться с мнением Н. Хаусли, который назвал предполагаемую экспедицию маршала Бусико «профессиональной формой крестового похода»[485]. Однако этот поход (по разным причинам) не состоялся. В источниках сказано, что, когда из-за встречного ветра плавание к Александрии оказалось весьма затруднительно, он обратил свой взор на сирийское побережье[486]. Однако реально виной провалу экспедиции в Александрию был, видимо, не только ветер. Венеция была чрезвычайно обеспокоена агрессивными планами генуэзского губернатора. Проблема активно обсуждалась в Венеции. Венецианский Сенат отдал распоряжение адмиралу флота Карло Дзено вступать в вооруженное столкновение с генуэзцами только в случае их нападения на подданных Адриатической республики. Сам Дзено писал консулу Венеции в Александрии и предупреждал об опасности, исходящей от генуэзцев. Э. Аштор в связи с этим вполне справедливо замечает, что даже если переговоры по этому вопросу велись только между гражданами Венеции, новость вполне могла достичь и двора мамлюкского султана, который, несомненно, был информирован о планах Бусико и еще до начала его экспедиции принял меры по защите своих владений[487]. Мамлюкские войска ожидали крестоносцев и готовились к обороне Александрии. Пилоти сообщает также очень любопытную деталь о подготовке защиты города. Он рассказывает, что вместе с войском султан направил для защиты Александрии одного чрезвычайно богатого купца, который вел крупную торговлю специями и имел большой опыт торговли с европейскими предпринимателями, с огромной суммой денег. При нем было 500000 дукатов. Этих денег вполне бы хватило, чтобы попросту купить всех атакующих. Автор замечает, что все это он знал из первых рук, потому что названный купец был его другом и он его сопровождал в данном путешествии[488]. Рассказ Пилоти подтверждают арабские авторы[489].

Маршал отправился сначала в Триполи, где пробыл три дня, затем в Ботрон[490], Бейрут, Сидон и Лаодикию[491]. Как когда-то его предшественник Пьер I Лузиньян, Бусико не задержался ни в одном из названных городов, однако сильно разрушил, сжег и разграбил их. Поход Бусико против султана Египта изначально не мог иметь положительного исхода для крестоносцев. В отличие от экспедиций Пьера I Лузиньяна, имевших под собой экономические причины, но даже в этом случае, как мы уже знаем, не поддержанные европейскими торговыми государствами, предприятие Бусико, к тому же не имевшее реальных, четких целей и оснований, кроме борьбы против "врагов веры", было обречено на устранение от него итальянских морских республик, кровно заинтересованных в сирийско-египетских рынках, а потому в мире с султаном. Когда сразу после подписания мира с Кипром в июле 1403 г. Бусико объявил о своем намерении выступить против неверных генуэзцам, они в мягкой форме не советовали ему начинать войну с Египтом, хотя отношения Генуи с султаном в этот период складывались сложно. Еще до начала экспедиции Бусико, генуэзский посол Кароццо Чигала находился в Египте и вел трудные переговоры с мамлюкским правительством о компенсации ущерба, который генуэзские пираты нанесли подданным султана. Тем не менее, как ни пытались генуэзцы убаюкать султана и гарантировать со своей стороны безопасность мамлюкским купцам, их дурные намерения и лицемерие были поняты[492]. Пилоти говорит, что сами генуэзцы были против разграбления Бейрута и, пытаясь избежать конфликта с венецианцами, просили маршала этого не делать. Тем не менее, они находились под его властью и вынуждены были подчиниться[493]. Венецианцы же просто отказались его поддерживать[494].

Маршал совершил стремительный и краткосрочный рейд в Сирию. После чего ретировался в Фамагусту. Там он продал на аукционе награбленное в Бейруте имущество венецианцев. Источники сообщают, что венецианские купцы понесли огромный ущерб из-за экспедиции Бусико особенно в Бейруте, одном из основных центров венецианской торговли в землях мамлюков. Их убытки только в этом городе составили около 30000 дукатов. Известно также, что генуэзцы захватили в порту Александрии венецианскую галеру[495]. Вполне понятно, что действия маршала вызвали огромное негодование и ненависть граждан Адриатической республики[496]. Однако "подвиг" маршала с продажей в Фамагусте награбленных венецианских товаров биограф Бусико обходит молчанием. Затем Бусико отправился через Родос в Геную, вступив по пути в морское сражение с венецианцами у Модона в октябре 1403 г.[497]

Великий Магистр госпитальеров сначала сопровождал Бусико в Сирию, но затем удивительным образом гораздо раньше маршала вернулся на Родос[498]. Участие киприотов в крестовом походе Бусико было также невозможно, во-первых, потому что кипрское купечество не меньше европейского было связано с сирийско-египетскими рынками, во-вторых, потому что мир с генуэзцами не мог быть прочным. Его вполне можно назвать навязанным маршалом королю. Ни о каком взаимодействии говорить не приходилось. Король не оставлял надежду вернуть Фамагусту, что автоматически влекло за собой сложные и враждебные отношения с Генуей. В 1408 г. кипрский монарх вновь начал военные действия в районе Фамагусты. В ответ генуэзцы пошли походом на Лимассол и причинили большой ущерб основному королевскому порту[499].

Итак, крестовый поход Бусико против Египта провалился. Его результатом было лишь чрезвычайное осложнение отношений Генуи с Каиром, весьма затруднившие продолжение генуэзской торговли во владениях султана. Видимо, такой исход признавал и сам Бусико, который на обратном пути в Геную еще будучи на Родосе оправил посольство в Каир с просьбой о мире. После уплаты генуэзцами реституции в 30000 дукатов, формально мирные отношения между странами были восстановлены. Однако генуэзские купцы вряд ли могли чувствовать себя уверенно на рынках Египта и Сирии, поскольку их привилегии и свобода торговли не раз попирались мамлюкскими властями[500]. Между сторонами оставалось место для вражды, ненависти, открытой агрессии и вооруженных столкновений. Генуэзская торговля в Египте, вступившая в полосу кризиса еще до экспедиции Бусико, стала все больше уступать венецианской. Экспедиции маршала Бусико вполне тому способствовали[501]. После смещения Бусико с поста губернатора в сентябре 1408 г. маркизом Монферратским генуэзцы обвиняли бывшего правителя во всех своих бедах и представляли дело так, что маршал их просто вынудил их силой и хитростью выступить в поход на Фамагусту и Бейрут. Архиепископ Генуи Пилео де Марини не скупился на эпитеты в адрес маршала: хитрейший, алчный, жадный, наикорыстнейший, расточительный, нечестивый, недостойный занимаемой должности тиран. Архиепископ, кроме того, подозревает Бусико в тайном намерении захватить Кипр, чтобы самому стать там королем. Однако его экспедиция обернулась для генуэзцев колоссальными убытками и человеческими жертвами: "Он принудил нас потратить большие суммы на его дела и большое число наших граждан уплыть вместе с собой; все его досадные усилия и деньги оказались затрачены без пользы для тебя[502], но с опасностью. Сверх того, мы потеряли большое число тех граждан, которые в этой экспедиции погибли… Там, где мы понесли убытки и потери, он… большие богатства…" Однако главная потеря заключалась в обострении отношений с Египтом и нарушении генуэзской торговли в землях султана[503]. Таким образом, генуэзские купцы не могли простить французскому маршалу упущенных коммерческих доходов. В событиях начала XV в. отчетливо проявилось разное понимание крестоносной идеи генуэзскими торговцами и французским рыцарем Жаном II Ле Менгром Бусико. Последний ведет себя как рыцарь, носитель крестоносной идеи, для которого крестовый поход — часть его рыцарской культуры, рыцарского долга, способ самоутверждения в обществе и усиления политического влияния. Для генуэзского купечества крестовый поход, не приносящий прибыли, — ненужная, высокозатратная, разрушительная и губительная авантюра.

Кипрская сторона, как мы видели, также явно не поддерживала Бусико против султана Египта, однако действия кипрских пиратов против мусульманских купцов, судя по источникам, в начале XV в. были явлением обычным. Кроме того, остров Лузиньянов, так же как и Родос, в эти годы постоянно служил базой для каталонских пиратов, активно действовавших против мусульман. Впрочем, надо заметить, что от их активности страдали не только мусульманские, но и европейские корабли[504]. В 1424 г. правительство Генуи направляет письмо властям Фамагусты, Хиоса, Перы и Каффы с приказом принять меры по защите генуэзских владений на Востоке от каталонцев, потому что стало известно, что король Арагона собирается направить на Восток целый флот состоявший из 25 галер, который может причинить огромный ущерб генуэзцам в заморских землях[505]. В 1425 г. власти Генуи направляют весьма тревожное письмо капитану Фамагусты, в котором сказано, что от генуэзских купцов Сирии и Александрии стало известно, что какой-то каталонский корабль напал на "сарацин и мавров" в районе Митилен. Пиратские действия каталонцев, вероятно, были поддержаны и сеньором Лесбоса. Подданные султана Египта понесли большой ущерб. Однако и генуэзские купцы из-за пиратов попали в сложную ситуацию в районе Александрии. В связи с инцидентом правительство Генуи берет на себя обязательство уладить проблему с Каиром и одновременно приказывает капитану Фамагусты избегать любых провокаций против подданных султана, поскольку реально опасается ответных мер против граждан республики в Сирии и Египте[506].

В то время как европейские торговые государства стремятся уладить отношения с Египтом, кипрский король фактически провоцирует его на враждебные действия, предоставляя свои порты каталонским пиратам и поощряя захват мусульман в плен. Возможно даже, что в 1404 г. король Янус заключил с каталонцами некий союз, результатом деятельности которого стали пиратские рейды против Египта и захват многочисленных пленников[507]. Так продолжалось до тех пор, пока в 1414 г. султан Египта ал-Му-Айяд предлагает королю Кипра Янусу положить конец пиратству и противостоянию их государств друг другу[508]. Согласно арабским авторам, заключение договора с Египтом сопровождалось массовым освобождением мусульманских рабов на территории королевства[509].

Почти десятилетие стороны старались соблюдать с трудом достигнутое шаткое перемирие. Однако в 1425 г. новый султан Египта Барсбей (1421–1438) решил атаковать Кипр. Причины этого решения из кипрских хроник не совсем ясны. Сначала Махера все объясняет традиционной враждебностью Египта к Кипру и говорит, что постоянно мамлюки нападали на Кипр, грабили и убивали жителей, опустошали и жгли кипрскую землю[510]. Однако провокация, вероятно, исходила с кипрской стороны. Сначала в 1422 г. король Кипра захватил корабль, посланный Барсбеем с подарками турецкому султану Мураду II[511]. Затем в 1424 г. кипрские пираты фактически под командованием двух знатных киприотов: байло Лимассола Филиппа де Пиккиньи и коменданта крепости Алики Жана Газела, — направились к берегам Сирии и захватили пленников. Последним однако удалось бежать. Они добрались до Каира и рассказали султану о действиях кипрских пиратов. В ответ разгневанный султан обвинил короля в попустительстве пиратам и невыполнении условий мирного договора. Согласно ибн Тагрибирды, летом 1424 г. султан в ответ на пиратские действия «франков» приказал арестовать всех европейских купцов в Сирии, Александрии и Дамьетте. Тогда же к берегам Кипра были отправлены несколько кораблей с целью возмездия пиратам. Арабские источники свидетельствуют, что в апреле 1425 г. киприоты вновь совершили пиратское нападение на сирийское побережье и прошли от Тира до Триполи[512]. В августе 1425 г. султан начал военные действия на юге Кипра между Ларнакой и Пафосом[513].

До начала военных действий против Кипра Барсбей пригласил в Каир консулов Венеции и Генуи и обвинил их правительства в поддержке киприотов, которые вместе с каталонцами совершают пиратские рейды вдоль побережья Сирии и Египта, чего далее султан терпеть не намерен. Однако, благодаря дипломатическому искусству консулов, проблема была успешно обойдена, и султан обещал, что граждане республик по-прежнему могут свободно торговать в его владениях при условии, что они не будут оказывать никакого содействия королю Кипра. В арабских источниках также сказано, что войска Барсбея сначала готовы были направиться к Фамагусте, но генуэзцы убедили султана в своей дружбе и даже подняли над своим городом флаг султана[514]. Согласно арабским же авторам, корабли султана вставали на якорь в генуэзской Фамагусте и в 1424 и в 1425 гг. Мамлюки, если верить ибн Тагрибирды, всегда радушно принимались генуэзцами Фамагусты[515]. Махера пространно говорит, что войска султана «могли направиться к Фамагусте»[516]. Из кипрских хроник, тем не менее, очевидно, что в августе 1425 г. сарацины беспрепятственно прошли от Ларнаки до Лимассола, разграбили первый город и сожгли второй, а затем с большим количеством пленных и награбленным добром вернулись в Египет. Королевская армия практически не оказала врагам никакого сопротивления[517]. Многие киприоты были взяты в плен, которых потом несколько дней продавали на египетских рынках. Выручка от их продажи, если верить арабским авторам, составила 18 800 динаров[518].

Фамагусту арабские войска тоже не обошли стороной; и не просто ради "дружбы" с султаном генуэзцы подняли египетский флаг над своим городом. Очевидно, что генуэзцы опасались нападений на генуэзские владения и на граждан республики, находившихся как во владениях султана, так и в латинских землях: прежде всего в Фамагусте и на Хиосе. 2 января 1426 г. консул и "veterani" Каффы пишут письмо султану Египта о том, что им из писем капитана и жителей Фамагусты им стало известно о военных действиях его флота у берегов острова Кипр. "Возможно, султан имел законные основания для мести из-за правонарушений," — признают генуэзцы. Но ведь они же ни в чем не виноваты и являются истинными друзьями султана и его подданных. Тем не менее, граждане республики и жители Каффы понесли большой ущерб в Фамагусте. Были сожжены казалии около города и разграблено имущество генуэзцев. Признавая могущество султана Египта, выражая покорность, обещая всегда относится к подданным султана учтиво и доброжелательно в Фамагусте, они просят освободить генуэзцев, захваченных в городе, и возвратить имущество[519]. В 1427 г. генуэзский посол находится в Каире и снова просит освободить граждан республики, захваченных в Фамагусте[520]. 20 января 1427 г. правительство Генуи, обеспокоенное победой султана и "завоеванием несчастного острова Кипр (ex recenti victoria et capture infauste insule Cipri)", предупреждая граждан республики, находящихся на Родосе, об опасности, которая исходит от Египта, и призывая их к бдительности, поручает генуэзским купцам Конраду Джентиле, Каттанео де Катанеи, Каттанео де Камила и Бартоломео Дориа подробно разузнать о новых планах и приготовлениях султана Египта и сообщить в случае угрозы всем генуэзцам на Востоке: купцам и burgenses республики. Властям всех генуэзских колоний и факторий на Востоке, среди которых особенно выделяются Фамагуста, Хиос и Дамаск, приказывается принять необходимые меры для их защиты[521]. А 1 февраля того же года правительство Генуи сообщает капитану Фамагусты о решении снарядить и направить на Кипр дополнительные корабли с сильной командой (naves cum potenti comitiva) для охраны города и "ради блага острова" (ad tutelam… civitatis, verum etiam ad favorem insule prelibate). Одновременно капитану и массариям отдается приказ сохранять неусыпную бдительность (vigilantia) перед лицом грозного врага[522].

Каир возлагал вину за начало войны на короля Януса, что отражено в кипрских источниках. Похоже, киприоты и сами это осознавали. После рассказа о первом рейде султана в кипрских хрониках помещается текст письма шейха Дамаска, в котором обстоятельно объясняется его вина и раздаются призывы отказаться от его дурных и злых дел в отношении мусульман. В противном же случае, говорится в письме, весь остров будет завоеван и разорен; и тогда пострадают многие христиане, ибо султан Египта всемогущ. Он имеет богатства и армию, намного превосходящие скромные возможности короля Кипра. Под его властью находятся богатые города. Если же король не верит, пусть возьмет Карту Мира — «Mappa Mundi», — откроет ее и посмотрит на державу султана. Ради предотвращения дальнейшей вражды между двумя государствами шейх якобы отправляет с этим письмом на Кипр своего единственного сына[523]. На Кипре, однако, советы шейха восприняли как проявление слабости и страха султана Египта перед королем Кипра. Появилось даже вдохновение идти походом в земли султана, где без труда можно «захватить столько рабов, что ими будет заполнен весь остров (θέλομεν γεμώσειν το νησσίν)[524].

Первая экспедиция султана Барсбея со всей очевидностью показала всю слабость Кипрского королевства, его неспособность самостоятельно противостоять внешнему нападению и вселила уверенность в успехе в случае будущих атак острова. Единственное чего мог опасаться султан Египта — это помощи Кипрскому королевству со стороны европейских правителей. Но итальянским торговым республикам не было никакого резона помогать киприотам и тем самым, ставить по удар всю свою восточную коммерцию. Когда в 1425 г. король Янус обратился за помощью к Венеции против султана Египта, он получил жесткий отказ. Пять лет спустя он снова апеллировал к Венеции с этой просьбой. Реакция однако со стороны Адриатической республики была прежней[525].

Следующий рейд султана на остров состоялся в июле 1426 г. В его распоряжении было хорошо организованное и хорошо вооруженное войско, высадившееся на юге острова в районе Авдиму. 3 июля король Янус покинул свою столицу и, обладая едва ли 1600 рыцарями и 4000 пехотинцев, отправился встретить врага[526]. Предложение султана о мире заносчиво было расценено королем и его советом как проявление слабости; послы султана были схвачены, подвергнуты пыткам и казнены[527]. Этот бессмысленный и необдуманный поступок

приближенных короля осуждается и кипрскими хронистами. Махера говорит, что «злостное и вероломное отношение» неприменимо к послам[528]. Самоуверенность и дерзость киприотов дорого им стоила. А между тем, египетская армия, 3 июля захватив и разграбив Лимассол, начала наступление на Никосию. По свидетельству ибн Тагрибирды, мусульмане шли не стройными рядами, а растянулись на большое расстояние, ибо из-за жары передвигался кто как мог. Никто не ожидал, что путь преградит королевское войско[529]. Однако это произошло. 5 июля 1426 г. король занял позиции у Кирокитии, небольшой казалии, принадлежавшей госпитальерам, расположенной к западу от Ларнаки. Через два дня, 7 июля, состоялось сражение кипрского и египетского войска. Киприоты явно проигрывали египтянам не только численно, но и вооружением. Действия кипрского командования вряд ли можно назвать слаженными и согласованными. Моральный дух киприотов был подорван распространившейся новостью о взятии противником Лимассола. Вино в кипрской армии накануне сражения, судя по всему, текло рекой. И его даже не хватило. Король, — сказано в хронике Махеры, — был чрезвычайно зол на Подокатара, не поставившего армии достаточного количества вина[530]. Сам король явно нервничал и чрезвычайно надеялся на помощь извне и ждал, что она подойдет с минуты на минуту. Он просил о ней госпитальеров, равно как и другие государства, которые в хрониках не уточняются[531].

После первой атаки противника киприоты несколько отступили, но все же еще продолжали сопротивление. Когда же они увидели, как на них надвигается новая волна врагов, они бросились бежать. Отчаянные попытки короля Януса и его брата принца Галилейского Генриха остановить беспорядочно бегущее войско закончились неудачей. В сражении погибло много киприотов, в числе которых был принц Галилеи Генрих и другие представители кипрской знати. Сам король был ранен и схвачен врагом[532].

Между тем, рассказ арабского хрониста ибн Тагрибирды о том, что египтяне победили силами 70 человек, явно страдает натяжкой. Он же свидетельствует, что мусульманам пришлось ожесточенно сражаться. Если даже поверить ему, что кипрская армия первоначально вступила в бой с авангардом, элитной конницей султана, то вскоре к нему подтянулось остальное войско. Он сам далее рассказывает, что мусульмане, зайдя киприотам с тыла, многих уничтожили и взяли в плен, в том числе и кипрского короля[533].

Никосия была шокирована известием о поражении кипрской армии. Кардинал Гуго Лузиньян, архиепископ Никосии, братья и родственники короля, остававшиеся в столице, даже не пытались организовать оборону города. Получив печальную новость, они немедленно эвакуируют все ценности в Кирению, а затем и сами бегут из Никосии. Многие жители города пытались уберечь свои ценности в венецианской лоджии в Никосии, "поскольку сарацины находились в мире с венецианцами"[534].

11 июля 1426 г. египетская армия под командованием эмира Тагриберди аль-Махмуди беспрепятственно вступила в кипрскую столицу. Несмотря на то, что жителям города была обещана безопасность и было всем приказано заниматься своим делом, как прежде, многие горожане были убиты или захвачены в плен; сам город был сильно разграблен и разорен, великолепный королевский дворец разрушен и сожжен[535]. Через неделю после захвата Никосии с награбленным добром и огромным количеством пленных войско султана вернулось в Египет, не попытавшись продвинуться на север острова и завоевать крепость Кирении.

Эмир Тагриберди аль-Махмуди с триумфом возвращался в Каир. Население Египта ликовало. Султан осыпал победителей милостями. Ворота, дома, рынки Каира украшались для их торжественной встречи. В процессии победителя ехал верхом на муле с непокрытой головой, босой, с обнаженной спиной несчастный пленник, король Янус Лузиньян, на глазах которого волокли по земле поверженное знамя его королевства[536]. После публичного унижения, о котором кипрские хроники умалчивают, за пленного монарха султан потребовал огромный выкуп — 200000 дукатов. Половина этой суммы должна была быть выплачена немедленно, до того как король будет освобожден. Оставшуюся часть долга предполагалось погасить в течение года. Кроме того, Кипр становился данником султана Египта и должен был выплачивать ему по 5000 дукатов ежегодно[537]. Король Янус признал себя вассалом египетского султана. Кипру, разоренному войной, опутанному долгами Генуе[538], пришлось выкупать своего несчастного короля уже во второй раз в его жизни. По всей Европе начался сбор денег на выкуп кипрского короля из египетского плена[539], ибо денег в кипрской казне не было вообще[540]. Великий магистр госпитальеров и Конвент Ордена приняли решение даже просить ссуду у Венеции для сбора денег и выкупа кипрского короля. 6 декабря 1426 г. была подписана булла Великого Магистра Антония Флувиана и Конвента ("Bulla Magistri et Conventus"), скрепленная свинцовой печатью, об отправке в Венецию с этой целью специально назначенного прокуратора Ордена. Им стал Джакомо ди Алеманиа[541]. Лишь через десять месяцев египетского плена нужная сумма была выплачена и в мае 1427 г. Янус возвратился в свое королевство[542]. Даннические обязательства Януса впоследствии перешли не только к его преемникам, королям династии Лузиньянов, но и к венецианцам[543]. Кроме того, каждый новый король должен был получить одобрение султана на право носить корону Кипра.

Тем временем на острове в отсутствие короля начался хаос. Греческие крестьяне подняли восстание на юге острова и провозгласили королем некоего Алексея[544]; один из королевских наемников по имени Сфорца с находившимися под его командованием испанскими войсками объявил о своей независимости и попытался захватить Пафос[545]. Чтобы не допустить дальнейшего хаоса и восстановить порядок в государстве рыцари и горожане признали губернатором королевства кардинала Гуго Лузиньяна, который правил им до возвращения Януса в мае 1427 г.[546]

Тем не менее, допустить признание королевством Лузиньянов прямого господства султана Египта было невозможно для всех европейских стран, даже для Генуи. Поэтому по всей Европе начинается сбор денег, чтобы выкупить бедного кипрского короля. В организации сбора средств огромную роль сыграл папа Мартин V, который сначала объявил о продаже индульгенций. Деньги от данного предприятия предназначались для короля Януса. Затем папа активно призывал к пожертвованиям на сее благое дело частных лиц. Церквям Италии, Пьемонта, Савойи, Англии, Франции и Испании также было приказано внести свой вклад ради освобождения короля Януса[547]. Благодаря общим усилиям названная сумма была собрана, и король Кипра, находившийся в плену десять месяцев, получил свободу. Так бесславно закончилось противостояние кипрской короны египетскому султану. Но в который раз в истории латинского королевства Запад вспомнил о его принадлежности к крестоносному миру, а папа выступил как сюзерен, коим он действительно являлся, обязанный в трудную минуту помочь своему вассалу, и выполнял взятые Апостольским престолом еще в конце XI в. обязанности верховного духовного правителя Латинского Востока.

Итак, в результате кипро-египетской войны 1425–1426 гг. остров был фактически полностью сожжен и разорен. Особенно сильно тогда пострадал Лимассол, не раз подвергавшийся атакам и разорению войск султана. Тем не менее, невозможно говорить об оккупации острова арабами. Мы не видим постоянного присутствия египетской армии или администрации на острове. Речь может идти именно об опустошительных рейдах армии султана на Кипр. После каждого из них с победой и награбленным имуществом мамлюки ретировались в Египет. Киприоты, однако, были вынуждены признать сюзеренитет Египта, который реально выражался в обязательстве платить султану ежегодную дать и формальном получении от него признания королевских прав наследника по вступлении на престол.

Война с Египтом со всей очевидностью доказала неспособность королевства Лузиньянов самостоятельно противостоять внешней агрессии, а также решать сколь бы то ни было серьезные финансовые проблемы. Одновременно она же показала насколько нужен был Кипр Европе и Апостольскому престолу, действительно видевшего в острове восточную границу христианского мира. Она же показала, что война против Египта больше не облекается в форму крестового похода. Поле деятельности для крестоносцев XV в. осталось на турецких территориях.

С освобождением Януса и подписанием формального мира с Египтом угроза нового нападения с его стороны не прошла. Но впредь, получив хороший урок, киприоты были очень осторожны в отношениях с Египтом. Не случайно одним из первых политических шагов Жана II Лузиньяна, сына и преемника Януса, было посольство в Каир с сообщением о вступлении на престол нового короля и признанием политических и финансовых обязательств перед Египтом, взятых прежде. Однако и при Жане II по острову не раз разносились слухи о готовящемся новом нападении султана Египта. К счастью для Кипра, слухи остались только слухами. Тем не менее, король, видимо, психологически всегда находился в напряжении в отношениях с Каиром. Флорио Бустрон говорит, что в 1458 г., когда умер султан Египта, Жан II поспешил направить в Каир посольство с выражением верноподданнических настроений и уплатой дани. Когда в ответ Жан II получил от нового султана дружественное письмо, он был искренне обрадован[548]. Письмо, подобное тому, о котором упоминает Ф. Бустрон, но датированное 1453 г., сохранилось в итальянском переводе в одной из рукописей XVII в.[549] Последняя дата представляется правильной, а дата Бустрона ошибочной, ибо смена власти в Египте действительно произошла в 1453, когда умер султан Джакмак аль-Захир. В том же году в результате дворцового переворота был отстранен от власти сын и наследник Джакмака. К власти пришел султан Мелех аль-Ашраф (1453–1461). Именно имя этого султана названо в мюнхенской рукописи. В 1458 г., однако, умер кипрский король Жан II, и его преемница королева Шарлотта действительно, как было положено, отправляла посольство в Каир с сообщением о смене власти на Кипре с выражением верноподданнических чувств и для уплаты ежегодной дани. Возможно, поэтому появилась путаница с датами в хронике Флорио Бустрона. В письме султан отмечает свое удовлетворение, что на Кипре были устроены празднества в связи с его коронацией и восшествием на трон, о чем ему сообщил посол короля Пьетро Подокатар, а заодно благодарит короля за присланные ему камелоты[550]. (Заметим, последний "посольский дар" есть не что иное, как ежегодная дань короля султану.) Таким образом, киприоты ведут себя не просто как данники, но практически признают власть султана над собой и стараются ему всячески угодить. Султан же ведет себя "великодушно" по отношению к данникам. В ответ на уплату дани он отправляет королю Кипра роскошную изысканную шелковую ткань (drappo[551] forbitissimo) и коня из царской конюшни[552], подчеркивая таким образом свое благорасположение при выражении покорности киприотов, превосходство и щедрость победителя.

Если говорить об отношениях с Египтом в целом при Жане II, то они были достаточно спокойными, за исключением, пожалуй, начала 1440-х годов, когда обостряются отношения Египта и Родоса. В 1442 г. египтяне, следуя на Родос, изрядно потрепали и Кипр: и королевский и генуэзский. Об этом можно судить по большим потерям в живой силе и значительным разрушениям в городе, зафиксированным массарией Фамагусты 1443–1446 гг.[553] В 1459 г. вскоре после смерти Жана II на Кипре вновь ожидали нападения со стороны Каира, когда распространился слух, что султан уже отправил к берегам острова большой флот[554]. Что же касается войн с турками, которые не утихали в регионе и к участию в которых без конца призывал Апостольский престол, то они велись без участия в ней Кипра.

В истории королевства после кипро-генуэзской войны правление Жана II (1432–1458), наверное, было самым стабильным, спокойным и независимым, насколько это было возможно, от иностранных правителей, благодаря, главным образом, его советникам и приближенным. Жан II, сын короля Януса и Шарлотты де Бурбон, был коронован в Никосии в 1433 г. Это был человек приятной внешности, но болезненный, изнеженный, слабый, тучный, в конце жизни страдавший слоновостью настолько, что ему трудно было передвигаться, и, как говорят, помутнением рассудка (vecordia)[555]. Жана II нельзя назвать выдающейся и сильной личностью. Он родился в 1418 г. Вступив на престол несовершеннолетним, он сначала находился под влиянием регента графа Триполи Пьера Лузиньяна. Весьма заметную роль в его жизни и жизни его королевства также сыграли его дядя кардинал Гуго и его тетка Агнесса. Затем он попадает под влияние своей второй жены Елены Палеолог.

Вообще, следует заметить, что Жану долго "не везло" в женами. Еще в начале 1430-х годов король Янус озаботился проблемой брака своего сына. На Запад было отправлено посольство во главе с Баденом де Норесом. Наиболее вероятной партией был брак с польской принцессой Ядвигой. Однако она умерла едва успели заключить договор о возможности такого союза. Далее речь шла о браке с одной из дочерей императора Константинополя. Брак не состоялся по той же причине — из-за смерти невесты. После этого обсуждались варианты брака с арагонской, савойской и одной из немецких принцесс. В конце концов, инициативу в свои руки взяли дядя Жана кардинал Гуго Лузиньян и его тетка Агнесса, состоявшая в родстве с савойским домом. В 1440 г. они женили племянника на Медее Монферратской-Палеолог, дочери Жан-Жака и Жанны Савойской. Однако через два месяца после свадьбы Медея умерла. Правда, Жан не долго был вдовцом. В 1442 г. он женился на другой представительнице рода Палеологов Елене, дочери деспота Мореи Феодора Палеолога. От этого брака родились две дочери Шарлотта и Клеопа.

У Жана II был незаконнорожденный сын, называемый Апостолом и получивший это имя, поскольку занимал кафедру архиепископа Никосии. Также он известен как Жак Бастард. Его матерью была возлюбленная Жана II гречанка из Морей Мариетта Патрская. Их роман приходится на 1437–1438 гг. Жан заботился о Мариетте Патрской всю свою жизнь. А она в свою очередь старалась всячески поддерживать своего сына Жака Бастарда. Не удивительно, что ее отношения с королевой Еленой Палеолог были крайне напряженными. В 1476 г., когда фактическими правителями острова уже стали венецианцы, ее увезли в качестве заложницы в Падую, где она умерла в 1503 г. и там была похоронена. Итальянские авторы конца XV в. без всякого сомнения называют ее "королевой-матерью." Ее сын Жак Бастард доставил немало хлопот королевской семье. 1450-е годы — время постоянных ссор Жака Бастарда и правящей семьи Лузиньянов. Еще тогда, при жизни отца, он фактически дал понять, что он — сын короля — член королевской семьи, следовательно, он может претендовать на кипрский трон. Впервые в истории королевской династии Лузиньянов бастард открыто обнаружил столь высокие амбиции и вступил в борьбу за престол, права на который не имел. В 1452/1453 г., когда Жаку было всего лишь 14 лет (по сведениям Ф. Бустрона — 15), венценосный отец передал ему "in commenda" архиепископию Никосии[556]. После Великой Схизмы королевская семья рассматривала архиепископию Никосии, равно как и епископию Пафоса и Лимассола, как часть королевского домена. Следовательно, доходы от них должны были поступать членам королевской семьи[557]. Таким образом, за Жаком Бастардом признавалось право считать себя таковым.

В последний раз Египет сыграл первостепенную роль в политической истории Кипрского королевства Лузиньянов во время гражданской войны, разгоревшейся после смерти Жана II в 1458 г. Тогда на Кипре началась острейшая борьба за престол между его дочерью Шарлоттой, законной наследницей трона[558], и ее амбициозным сводным братом Жаком Бастардом. Их борьба разделила кипрское общество на два противоборствующих лагеря и означала начало гражданской войны в королевстве. На стороне Жака было большинство киприотов, Венеция и султан Египта. Шарлотту поддерживала прежде всего "савойская партия", Генуя и папа[559]. Как видим, иногда на Кипре смотрели на Египет не только как на врага, которого следует бояться и которому нужно платить дать, но и как на политического союзника. Жак II Лузиньян использовал, и не без успеха, султана Египта в борьбе за престол.

В 1459 г. Шарлотта вышла замуж во второй раз за своего кузена Людовика Савойского, сына Людовика Савойского и Анны Лузиньян. Последняя была дочерью короля Кипра Януса, сестрой Жана II, и, соответственно, доводилась Шарлотте теткой. (Первый брак Шарлотты был недолгим. Осенью 1456 г. она вышла замуж за принца Коимбры Хуана Португальского, который менее чем через год умер). Людовик Савойский прибыл на Кипр и получил от своей жены корону Иерусалима, Кипра и Армении. Таким образом, королевская ветвь Лузиньянов с передачей короны савойской ветви должна была закончиться. Однако Жак Бастард готов был с этим поспорить. Завоевав доверие большинства кипрской знати, среди которой господствовали антизападные настроения и даже ксенофобия, и заручившись поддержкой Венеции, он смело ринулся в бой. Когда Шарлотта отправила послов к султану, дабы возвестить о ее восшествии на престол и получить от него признание ее и ее мужа Людовика Савойского законными королями Кипра, а также заплатить ежегодную дань, Жак, находившийся тогда в Каире, перехватил у нее инициативу и добился пожалования королевства именно ему[560]. Борьба с Жаком Шарлотты и Людовика Савойского не увенчалась успехом и в 1461 г. они покинули Кипр. Шарлотта, находясь на Западе, тщетно взывала о помощи к различным европейским правителям, в том числе и к Великому магистру Родоса. Ее призывы не были услышаны. Единственный ребенок Шарлотты и Людовика умер малолетнем около 1464 г. Она сама, до конца дней своих называвшая себя королевой Кипра, умерла в Риме в 1487 г., где и была похоронена. С ее смертью закончилась легитимная линия Лузиньянов, правившая на Востоке почти три столетия.

К 1464 г. Жаку II удалось завоевать весь остров, когда пала Кирения — оплот сопротивления ему сторонников Шарлотты, и генуэзская Фамагуста. Жак II при активной помощи султана Египта стал полновластным правителем всего Кипра. Однако далее начинается постепенный, но день от дня все ускоряющийся процесс перехода королевства Лузиньянов под власть Венеции. Венецианская миграционная политика, проводившаяся на протяжении всего XIII–XV вв., возымела действие. Именно Республика св. Марка далее займет всю политическую авансцену Кипра. В водовороте событий 1460-х — 1480-х гг. никто на Кипре: ни последние короли, потомки первых крестоносцев, ни Катерина Корнаро, ни уж тем более венецианцы, демонстрировавшие прагматизм и рационализм на протяжении всего крестоносного движения, — не вспоминали о священной войне с неверными, крестоносных идеях и идеалах. Мусульмане Египта воспринимались исключительно как сильные и грозные соседи, с которыми научились договариваться. По отношению к ним идеи священной войны стали неприменимы. Турки скорее вселяли ужас. Их экспансия порождала почти панику среди латинян Востока, в том числе и на Кипре, ибо в XV в. все уже прекрасно осознавали всю степень турецкой опасности латинским территориям, да и не только им. В связи с этим и латиняне Востока, и европейцы были готовы искать любых союзников против турок независимо от вероисповедания. Ими вполне могли стать и египтяне, и монголы, и схизматики греки. Вместе с тем, османская экспансия XV в. проходила на некотором удалении от острова Лузиньянов и не затрагивала его напрямую. Поэтому кипрские монархи XV в. не проявляли особых антитурецких настроений и не спешили поддерживать европейские крестовые походы против них. На примере Кипра отчетливо видно, что крестоносное движение XV в. становится все более дробным. В нем реально участвуют те, кто видит наибольшую опасность от "врагов веры" для себя самого. Собрать крестоносные силы всей Европы против кого бы то ни было стало абсолютно нереально. Ни папство, ни кто другой больше не находили того нерва, потянув за который, можно было привести в движение все население Европы, как в конце XI в. В XV в. каждый потенциальный участник крестового похода соизмерял его необходимость с собственными интересами и собственными задачами. Крестоносные идеи все более становятся предметом интеллектуальных дискуссий, с одной стороны, и формальным лозунгом для поиска союзников, денег, организатора и координатора действий, коим по-прежнему оставался Апостольский престол, при проведении "нужной" войны — с другой. "Священная" война все более становится войной по необходимости — необходимости защищать себя, свою территорию, свою власть, свою экономику и не более того.