Королевство Кипр и итальянские морские республики в XIII–XV веках

II.2.1. От праздника к войне

Кипро-генуэзская война 1373–1374 гг. стала поворотным событием в истории королевства Лузиньянов в целом и его взаимоотношений с Генуэзской республикой в особенности[624].

Внутриполитическая ситуация на Кипре после смерти в 1369 г. Пьера I Лузиньяна была весьма сложной. Глубокий внутриполитический кризис, начавшийся в последние годы правления Пьера I[625], после его трагической гибели только усугубился. До 1372 г. реальная власть в государстве принадлежала братьям убитого короля Жаку и Жану Лузиньянам. Последний был провозглашен Высшим Советом Кипра регентом при несовершеннолетнем Пьере II, сыне Пьера I. Весь 1371 г. и начало 1372 г. папа Григорий XI (1370–1378) был обеспокоен проблемой передачи трона законному наследнику и сыну прежнего короля Пьеру II Лузиньяну. Папа писал письма регенту Жану Лузиньяну, Жаку Лузиньяну, королеве-матери Элеоноре Арагонской и настаивал на том, что власть должна быть передана законному наследнику. Причем если в марте 1371 г. папа еще мягко призывал регента и королеву-мать позаботиться о благе их короля (ad bonum regis Cypri), то в мае того же года он открыто требует провести коронацию. С этой целью на остров отправляются папские легаты (ut coronatur dictus rex)[626].

Наконец, 12 января 1372 г. Пьер II Лузиньян, граф Триполи, был коронован как король Кипра в соборе св. Софии в Никосии. Однако с его коронацией иерусалимской короной почему-то медлили. В результате папа Григорий XI фактически был вынужден напомнить регенту, что Кипр, как государство крестоносцев, всегда находился в вассальной зависимости от Рима[627]. Это значит, что повеление папы — закон для кипрского правителя, и он обязан привести королевство под власть Римской Курии (inducat regem Cypri ad tenendum in curia Romana). То же самое послание он отправил и королю[628]. Спустя почти год, 12 октября 1372 г., состоялась церемония венчания Пьера II короной Иерусалима в соборе св. Николая в Фамагусте. Тогда весь кипрский двор, многочисленные гости, послы других государств, богатейшие купцы съехались в Фамагусту. Все, естественно, ожидали многодневного великолепного и пышного празднества. В городе все было готово для роскошного приема гостей, проведения рыцарского турнира, пира и величественного бала. Однако вместо веселого праздника получилась великая трагедия. Многолетняя вражда Венеции и Генуи вылилась во время коронации в жестокое кровопролитие. Как говорят кипрские хронисты, поводом для конфликта послужил всего лишь простой спор между генуэзцами и венецианцами о том, кому какое место следует занимать около короля во время церемонии коронации. Венецианцы встали справа от короля, в то время как, согласно традиции, они должны были стоять слева. Справа же было место генуэзцев. Последние не только сочли действия противников дерзкими и незаконными, но и усмотрели в них посягательства на их древние привилегии, в связи с чем громко заявили свой протест. Венецианцы якобы попытались воспользоваться тем, что в тот момент их граждан в городе было больше, чем генуэзцев, поскольку в порту стоял большой венецианский корабль. Это придавало венецианцам смелости и подталкивало к активным действиям против соперников[629]. Однако демарш венецианцев спровоцировал беспорядки, которых кипрские власти не ожидали. В первый момент они растерялись и немного испугались скорее за короля и его личную безопасность, чем за то, что ситуация в городе может выйти из под их контроля. Махера говорит, что "когда принц (т. е. принц Антиохийский Жан Лузиньян — С.Б.) увидел, что началось великое волнение (την ταραχή μεγάλη), он оттеснил в сторону генуэзцев и венецианцев и сам взял под уздцы королевскую лошадь. С ним также находился сенешаль[630]… Слева от короля шел сеньор Арсуфа"[631]. Так они проводили короля от собора св. Николая до королевского дворца[632]. Триумфального шествия короля по городу не получилось. В целом же сначала приближенные короля восприняли конфликт как простое и очередное столкновение между венецианцами и генуэзцами и были уверены, что его удастся без особых усилий урегулировать. Хронист сначала называет произошедшее столкновение просто "волнением" или "скандалом" (ταραχή, σκάδαλον)[633]. Казалось достаточным расставить всех по своим местам: генуэзцев справа, венецианцев слева, — как беспорядки прекратятся сами собой. Никто не собирался отказываться от веселого праздника, увлекательного рыцарского турнира, обильного ужина и бала.

После коронации все гости собрались в королевском дворце. Начался пир, во время которого каждый занял место, согласно своему статусу и традиции. Казалось, все проблемы решились сами собой. Однако венецианцы и генуэзцы не столько вкушали угощенья, сколько, по словам Махеры, "скрежетали зубами и угрожали друг другу". Наверное, лишь присутствие короля и атмосфера праздника сначала как-то сдерживали представителей двух республик и не дали им сразу же наброситься друг на друга. Хотя и те и другие пришли на пир с оружием. Стоило королю ненадолго удалиться, чтобы переодеться и вернуться к началу танцев (τα ρχήσματα), как соперники начали драку. В данном случае кажется особенно странным, что король, по словам Махеры, отправился переодеваться не в покои своего дворца, а в дом одного из богатых горожан Фамагусты сира Дени Петера, поскольку дом последнего находился рядом с королевским дворцом. Амади, правда, говорит, что король все же отправился с этой целью в покои собственного дворца[634]. Как бы то ни было, возникает ощущение, что короля на самом деле увели с праздника под каким-то благовидным предлогом. Кто и зачем это сделал, источники умалчивают. Гостям же было объявлено, что королю перед танцами необходимо поменять наряд. Данная версия, которая со временем обросла еще и некоторыми легендами типа того, что дом сира Дени был соединен с королевским дворцом неким мостом, по которому обычно переходили из одного здания в другое[635], и была передана кипрским хронистом.

Попытки приближенных короля разоружить зачинщиков драки и погасить конфликт оказались безрезультатными[636]. События развивались стремительно. Сразу же конфликт вылился на улицы города, и горожане Фамагусты не остались сторонними наблюдателями. Сначала все выбежали посмотреть, что случилось, потом жители города весьма охотно приняли участие в драке и разграблении лоджии генуэзцев, в которой особый интерес представлял ящик с документами (το σεντούκιν των γραψιμάτων). Многие граждане Лигурийской республики были убиты в первые же часы конфликта, другие были вынуждены спасаться бегством. Разграблению подверглась не только лоджия генуэзцев, но и, конечно, купеческие лавки и склады[637]. Простая драка очень скоро переросла в настоящее восстание против генуэзцев. В нем проявилась вся ненависть киприотов к генуэзцам, все антигенуэзские настроения, которые копились в отношении их не одно десятилетие. В народе бытовало мнение, что генуэзцы не только грабят Кипр и его население, но и хотят захватить остров. Недаром Леонтий Махера характеризовал генуэзцев как "надменный и коварный" народ, который всегда старался "прибрать Кипр к своим рукам"[638]. Таким образом, в конфликт, который начался как простой раздор между гражданами двух итальянских республик, сразу же были вовлечены киприоты. Однако следует учесть, что антигенуэзские выступления в Фамагусте 1372 г. были исключительно стихийны. Впоследствии генуэзские хронисты попытаются переложить всю вину за уличную резню на кипрских аристократов, и особенно на принца Антиохийского, как наиболее могущественного из них, который якобы отдал приказ о нападении на генуэзцев[639]. Между тем, сначала не было ни малейшего намека на какие бы то ни было организованные действия сторон друг против друга. В первый момент никто не мог и предположить, какие последствия будут иметь эти события для Кипра и для всей геополитической ситуации на Леванте. Никто на Кипре не предполагал, что Фамагуста на много лет станет яблоком раздора в отношениях двух государств: Кипрского королевства и Генуи. Никто, конечно же, не мог и подумать, что остров разделится надвое: Кипр королевский и Кипр генуэзский.

Примечательно поведение короля в событиях октября 1372 г. При первой вспышке конфликта при выходе короля из собора св. Николая сразу после церемонии, как мы видели, его постарались побыстрее проводить во дворец и как бы спрятать за его стенами. Во второй раз Пьера II просто оставили в одной из комнат дворца, где, вероятно, он чувствовал себя в большей безопасности и ждал, когда его дядья, как и прежде, решат за него неожиданно возникшую проблему. Бездействие, пассивность, нерешительность и беспомощность молодого короля с самого начала не предвещали для будущего королевства ничего хорошего. Слабый, безвольный, неопытный в политике новый король не обладал ни политическим чутьем своего деда Гуго IV, ни политической волей импульсивного, энергичного, властного и невероятно смелого отца Пьера I, который в любой ситуации оставался королем и воином, вникал во все дела, лично являлся вдохновителем и проводником своей политики. Пьер II, получив корону, напротив, не освободился от прежней зависимости от родственников, братьев отца, а также не вышел из под влияния своей матери Элеоноры Арагонской. Интересы же последней не совпадали с политикой братьев ее мужа. Это были два полюса, два противоположных политических лагеря в Кипрском государстве, между которыми всегда будет находиться Пьер II. Киприоты однако, согласно Махере, боялись вмешательства в дела королевства Арагона, и принц Антиохийский на этом основании не рискнул арестовать королеву-мать или отправить ее в ссылку[640]. Таким образом, Кипрское королевство в течение нескольких лет после смерти Пьера I и до генуэзского военного вторжения на остров переживало острейший внутриполитический кризис. При таких обстоятельствах отсутствие у Пьера II собственной четкой позиции в государственных делах сыграет в скором времени самую негативную роль в истории Кипрского королевства.

Сразу после коронации Пьер II явно пребывает в состоянии эйфории. Он не только не осознает всей опасности происходящего, но и сам невольно разжигает пламя скорой войны. Через несколько дней после коронации и начала конфликта Пьер II, согласно традиции, жалует своим приближенным титулы и должности Иерусалимского королевства. Самые высокие из них получали, естественно, члены королевской семьи. Так, Жак Лузиньян, дядя короля, сохраняет за собой должность коннетабля Иерусалимского королевства, которую он занял как младший сын Гуго IV еще при жизни отца[641]; свой собственный титул графа Триполи новый король передал своему кузену и сыну принца Антиохийского Жаку Лузиньяну; Леон де Лузиньян[642] стал сенешалем королевства[643]. Одновременно по требованию своей матери король жаловал многочисленные фьефы ее сторонникам. Казалось бы, в этом нет ничего удивительного. Однако новый монарх, как обычно, не учел сложившихся при дворе отношений и своими действиями породил еще один конфликт, который назрел уже внутри правящей фамилии. Дядья короля, узнав о новых пожалованиях, "дабы предотвратить гибель королевства и вред, который они бы сами себе причинили (δια να μεν ξηλοθρευτη το ρηγάτον, και ή ζημία πέση άπάνω τους) уговорили Пьера II аннулировать его решение о раздаче фьефов на том основании, что он еще не достиг двадцатипятилетнего возраста. Естественно, непоследовательность короля провоцировала ненависть Элеоноры Арагонской к братьям ее покойного мужа[644] и могла лишь разъединять кипрское общество в борьбе с хорошо организованным и сильным врагом, каковым в очень скором времени станет для Кипра Генуя. Итак, все условия для будущей войны были заложены в первые же дни правления Пьера II, и они были в значительной степени созданы самим королем.

После того как страсти на улицах Фамагусты несколько утихли, король призвал к себе подеста Генуи Антонио де Нигроне, который, кстати, постоянно находился при дворе во время королевских "празднеств". Именно он, согласно Махере, отдал приказ своим соотечественникам придти на королевский пир с оружием[645]. И именно его без особых разбирательств король опять же устами своего дяди принца Антиохийского обвинил в случившемся. При этом главное обвинение состояло в том, что подеста Генуи и граждане республики испортили королю праздник. От него потребовали письменных объяснений о случившемся. После этого торжества по поводу коронации продолжились, как ни в чем не бывало. Вся свита короля спокойно отправилась к столу ужинать[646]. Создается впечатление, что для короля конфликт был исчерпан, и он о нем просто забыл. Вскоре состоялся рыцарский турнир и великие празднества[647]. Король был столь занят торжествами, что не нашел больше времени принять генуэзского подеста с его объяснениями случившегося. Дальнейшее общение между Пьером II и подеста Генуи проходило только через посредников. Была потеряна последняя возможность урегулировать конфликт путем переговоров, как это всегда делали предшественники Пьера II. Таким образом, конфликт, начавшийся как простая драка между генуэзцами и венецианцами, вскоре стал проблемой, которая должна была решаться исключительно между Кипром и Генуей.

Думается, было бы не совсем правильно рассматривать события 1372 г. как одно из звеньев постоянных столкновений Кипра и Генуи, а начавшуюся в 1373 г. войну воспринимать как проявление давно назревшей угрозы на том основании, что генуэзские власти в первой половине XIV в. не раз призывали своих граждан к бойкоту Кипра[648]. Призывы генуэзского правительства никогда не приводили к реальному бойкоту Кипра. Многие граждане республики как ни в чем ни бывало продолжали свои дела на острове и не собирались эвакуироваться, возможно, потому, что им реально ничто не угрожало. Никогда обострение отношений, обиды, ссоры и угрозы бойкотов, коих в XIII — первой половине XIV вв. было немало, не приводили к военным действиям друг против друга.

В 1372 г. ситуация вышла из под контроля короля. Фактически, в одночасье страна погрузилась в политический хаос. Действия кипрских властей были не только необдуманными, но и провокационными, направленными не на устранение конфликта, а на его углубление. Через несколько дней после произошедших событий генуэзцы, оправившись от шока, потребовали от короля компенсировать им весь ущерб, вернуть похищенные из их лоджии документы и наказать виновных. В ответ король приказал арестовать всех генуэзцев на том основании, что в день коронации они пришли ко двору с оружием. Среди арестованных оказались генуэзские нобили Франческо Скварчафико и Джулиано де Камилла[649]. Естественно, в сложившейся ситуации генуэзская торговля была полностью парализована. Под угрозой оказалась сама жизнь генуэзцев, остававшихся на острове. Не удивительно, что многие граждане республики, не дожидаясь, когда конфликт будет улажен, покидали остров. Они увозили с собой семьи, имущество и самое главное капиталы. По оценке хронистов, генуэзцы увезли с острова два миллиона дукатов (т. е. 7,5 млн. белых безантов)[650]. Последнее обстоятельство было губительно для кипрской экономики, ибо королевская казна пополнялась, главным образом, за счет торговых налогов и оборота капиталов иностранных купцов на кипрском рынке. Большая же часть этих капиталов принадлежала именно генуэзцам[651]. Отток этого капитала мог весьма быстро обескровить кипрскую экономику и опустошить королевскую казну, которая и так, после многолетних крестовых походов Пьера I, была далеко не полной. В связи с этим король и его советники серьезно забеспокоились. Именем короля было объявлено, что генуэзцы сохраняют все свои привилегии на острове, что, как и прежде, они могут вести торговлю на всем острове, что никто не смеет причинить вред генуэзцу. Нарушителю грозило наказание — отсечение правой руки. Все арестованные генуэзцы были освобождены, и им были принесены извинения[652]. "Все было сделано, — пишет Махера, — чтобы смягчить гнев генуэзцев и намазать им рот медом"[653]. Однако все усилия кипрских властей были слишком запоздавшими. Отчаянная попытка закрыть ворота Фамагусты и силой остановить эвакуацию граждан республики с острова также оказались безрезультатными. Генуэзцы спешно покидали остров, а подеста республики на Кипре слал далеко недружественные по отношению к киприотам донесения в Геную[654]. Леонтий Махера всячески пытается оправдать молодого и неопытного короля. Он несколько меняет хронологию событий и рассказывает, что король сначала объявил о подтверждении привилегий генуэзцев на острове и гарантировал им защиту, а после этого генуэзцы вдруг начали эвакуацию. Остальные кипрские хронисты: Амади, Флорио Бустрон, Страмбальди, — лишь следуют за Махерой. Однако объяснения Махеры кажутся по меньшей мере странными и противоречат логике. Реальные события развивались, как мы видели, в прямо противоположной последовательности.

Кипрская сторона постепенно начала осознавать, что эвакуация генуэзцев грозила ей не только потерей собственных доходов, но и крупным международным скандалом. Маленькое и в сущности слабое Кипрское государство на окраине христианского мира, со всех сторон окруженное мусульманскими странами, не только в финансовом, но и в политическом отношении никогда не могло существовать изолированно, без связей и помощи Западной Европы. Будучи государством, основанным крестоносцами и на протяжении веков оставаясь форпостом крестоносцев на Востоке, оно всегда находилось в тесном контакте с Римской курией и в политических делах в зависимости от нее. Государство крестоносцев, каковым являлось Кипрское королевство, по традиции и согласно крестоносной идеологии, должно было находиться под покровительством Рима. С практической точки зрения только папа мог организовать в случае опасности крестовый поход для защиты латинского государства на Востоке, только он мог донести голос Церкви до всех уголков Европы и воспламенить души европейцев на богоугодное дело. Наконец, только он мог благословить крестоносцев и придать экспедиции форму настоящего "законного" крестового похода. Только тогда поход европейской армии на Восток обретал смысл и значение священной войны. Наконец, только тогда можно было привлечь силы и средства для защиты далекого от Европы средиземноморского острова. Это значит, что арбитром в кипрских политических делах всегда оставался папа. Так было прежде, даже при столь независимом и непредсказуемом Пьере I, так должно было произойти и во время кипро-генуэзского конфликта 1372 г.

Вполне понятно, что, как только генуэзцы начали бойкот острова, кипрские власти поспешили исправить положение. Король немедленно, дабы опередить неприятеля, направил посольство к папе, чтобы представить произошедшее в выгодном для Кипра свете[655]. Одновременно киприоты попытались заключить союз с Византией.

Неповоротливый, безвольный, капризный, слабый, неспособный противостоять проблемам "толстяк", как его называли современники, слыл, несмотря ни на что, завидным женихом среди кипрских аристократов. Действительно, когда бы еще представилась возможность породниться с королевским домом, если не в годину политических неудач и потерь? Поэтому многие из них начинают активно интриговать. Несомненно, первенство на этом пути принадлежит амбициозному графу Эдессы Жану де Морфу. Мы уже упоминали его имя в связи с урегулированием конфликта о престолонаследии Пьера I, когда ему удалось выдать замуж за представителя рода Лузиньянов принца Галилеи Гуго свою старшую дочь Марию. Сам Жан являлся любовником королевы Элеоноры Арагонской. Эта история, как мы уже упоминали, в свое время вызвала большой скандал и пересуды на Кипре. С воцарением Пьера II в 1372 г. в голове Жана созревает план выдать замуж свою вторую дочь Маргариту за самого кипрского короля. Заметим, что род Жана де Морфу не был столь уж знатен. Поэтому брак с королем Кипра должен был стать великой партией для его семьи. Однако на этот раз мечта осталась всего лишь мечтой. Позже в 1385 г. Маргарита вышла замуж за представителя королевского рода, сеньора Бейрута Жана Лузиньяна. Не отставал от графа Эдессы и туркопольер Кипра Жак де Норес, также стремившийся выдать за Пьера II одну из своих дочерей. При этом он обещал королю дать за ней большое приданое, столь нужное короне в условиях войны. Кипрское королевство было разорено войнами предыдущего короля и стояло на пороге еще более опасной войны с Генуей. В такой ситуации киприотам нужна была абсолютно беспроигрышная партия.

Они начали переговоры с Константинополем о династическом браке между королем Пьером II Лузиньяном и византийской принцессой, единственной дочерью императора Иоанна V Палеолога Ириной, которая к тому же слыла красивейшей и высоко образованной женщиной тогдашнего мира. Согласно кипрским источникам, посольство из Константинополя прибыло на остров вскоре после коронации. Послами были Георгий Бардалис и некий немецкий рыцарь[656]. Кипрские авторы представляют дело таким образом, что инициатива о заключении брака исходила, разумеется, из Константинополя. Кипрская же сторона затягивала с ответом из-за того, что король был чрезвычайно занят делами в Фамагусте. На самом же деле ситуация была не столь однозначна. Король действительно был обременен проблемами в Фамагусте. Но, думается, именно эти проблемы и стали реальной причиной того, что брак между кипрским королем и византийской принцессой не состоялся. Вероятно, после того как послы из Константинополя оценили сложившуюся на Кипре ситуацию и поняли, что в Фамагусте произошла не простая драка, и Кипр втягивается в серьезную войну с сильным врагом — Генуей, они предпочли покинуть остров и вернуться в Константинополь без позитивного результата. Реакция византийских послов вполне понятна. Объяснения Махеры, что киприоты беспокоились о безопасности и благе византийской принцессы, кажутся наивными. Кроме того, во всех кипрских хрониках есть хронологическая ошибка. Махера, Флорио Бустрон и Амади говорят, что сразу после отъезда византийского посольства на Кипр прибыла дочь герцога Милана Валентина Висконти[657], и был заключен брак между ней и Пьером II Лузиньяном[658]. На самом деле, брак Пьера II с Валентиной Висконти был заключен только в 1378 г.[659] Это было также хорошо известно хронистам. Они пишут об этом еще раз и уже правильно, указывая 1378 г.[660] Махера говорит, что дочь герцога прибыла на Кипр тайно (κρυφά). Довольно странно. Возможно, Кипр действительно начал какие-то тайные переговоры с Миланом сразу после неудачи с посольством из Византии. Поэтому рассказ о браке с Валентиной Висконти появляется на страницах хроник раньше, чем это событие на самом деле произошло. Хронологическая ошибка в кипрских хрониках явно указывает на лихорадочный поиск союзников против генуэзцев в конце 1372 г. Переговоры с Миланом растянулись на длительное время, поскольку никто не хотел втягиваться в войну с Генуей. Даже Венеция, которая начала конфликт, оставила, в конце концов, Кипр наедине с этой проблемой. В конце 1372 г. и начале 1373 г. венецианский Сенат отправлял посольства в Геную с целью разобраться в конфликте между киприотами и генуэзцами. Главной задачей послов было добиться гарантий безопасности венецианской торговли и соблюдения привилегий на Кипре даже в случае, если конфликт перерастет в полномасштабную войну. О провокации конфликта, исходившей именно от венецианцев, в решениях Сената, конечно же, ни слова[661]. Тем самым, венецианское правительство ясно дает понять, что Венеция — не сторона конфликта. Чуть позже, в 1373 г., кипрскому послу ответили, что Адриатическая республика слишком занята собственной войной, чтобы оказать помощь Кипру. Также было заявлено, что Венеция отправила собственное посольство в Геную ради достижения согласия между конфликтующими сторонами. Одновременно был дан пространный «дружественный» совет, который, тем не менее, сводился к следующему: король и принц Антиохийский должны сами решить проблему своего королевства[662]. Таким образом, результат этого посольства был нулевой. Мы можем лишь сказать, что Венеция, также как и другие страны, заняла выжидательную позицию. Геную же заставил вступить в борьбу страх, что Кипр попадет под влияние Венеции.

Папа Григорий XI (1370–1378) сначала был полностью на стороне киприотов. Он выслушал кипрских послов. Для урегулирования конфликта он назначил посредников, среди которых был Филипп де Мезьер. Он призвал к себе генуэзцев и потребовал от них объяснений. Одновременно королеве-матери и всем баронам и рыцарям королевства приказывалось заботиться о короле и ему подчиняться (obediant Petro regi Cypri)[663]. Если все было действительно так, как рассказывали кипрские послы, то генуэзцам пришлось бы заплатить киприотам в качестве компенсации ущерба сто тысяч дукатов (375000 белых безантов). Дожу Доменико Кампофрегозо и Совету старейшин Генуи было приказано не допускать каких-либо враждебных действий против киприотов[664]. Одновременно папа призвал дожа не предпринимать ничего против короля Пьера II, поскольку тот ни в чем не виноват. Реальная же вина, по мнению папы, лежала на принце Антиохийском Жане Лузиньяне[665]. В письме папских нунциев от 20 февраля 1373 г. даже сказано, что было будто бы достигнуто двустороннее согласие (concordia) между Кипром и Генуей[666]. Однако вскоре генуэзские послы, среди которых особую роль играл кардинал Генуи, представили свою версию случившегося, по которой уже генуэзцы становились пострадавшей стороной. В результате папа приказал киприотам наказать венецианцев, спровоцировавших погромы и убийства, и вернуть генуэзцам все имущество, захваченное у них во время беспорядков в Фамагусте[667].

Положение на Кипре осложнялось еще и тем, что королева-мать Элеонора Арагонская решила использовать создавшуюся ситуацию и генуэзцев в своих интересах и захватить власть в королевстве в свои руки. Для достижения цели она при посредничестве своих влиятельнейших родственников в Арагоне обращается к папе Григорию XI. Ссылаясь на то, что реальная власть в стране остается в руках прежнего регента, принца Антиохийского Жана Лузиньяна, она просит помощи против принца у своего отца, францисканца Педро Арагонского[668], чтобы якобы на деле, а не на словах возвести на трон законного короля, своего сына Пьера II Лузиньяна, и одновременно отомстить за смерть своего мужа Пьера I. Именно в таком свете представляет брат Педро Арагонский ситуацию на Кипре римскому папе. В связи с этим он просит папу разрешить генуэзцам «помочь» королеве[669], т. е. оказать ей военную поддержку. Кроме того, она действует через Иоанна Ласкаря Калофера, папского легата, обласканного в свое время Пьером I Лузиньяном и пострадавшего от принца Антиохийского[670], и своего посланника при папском дворе Альфонса Ферранда[671]. Следовательно, заручившись поддержкой папы, королева Элеонора Арагонская получила полное моральное право призвать своего кузена, короля Арагона Педро IV (1336–1387) и королеву Джованну Неаполитанскую присоединиться к экспедиции генуэзцев против Кипра[672]. Едва ли возможно было придумать лучшее оправдание вторжения генуэзцев на Кипр — «справедливая» война ради восстановления на престоле законного монарха.

Киприоты понимали, что им не удастся избежать войны с Генуей. Все дипломатические возможности были исчерпаны. Кипр готовился к обороне. В первую очередь срочно укреплялись фортификации Фамагусты и Никосии. Были арестованы все генуэзские корабли, находившиеся в порту Фамагусты, и имущество граждан республики, еще остававшихся на острове. Одновременно всем генуэзцам было запрещено покидать остров и увозить свое имущество[673]. Последний поступок был отчаянной попыткой киприотов остановить отток генуэзских капиталов с острова и, возможно, желанием причинить еще больший ущерб гражданам Лигурийской республики. Таким образом, при дворе явно царила паника. Действия короля день ото дня становились все менее логичными и обдуманными. Все попытки киприотов защититься, организовать сопротивление, собрать материальные и физические силы, найти союзников против Генуи, были безуспешными. Приказ короля всем генуэзцам, остававшимся в Фамагусте, немедленно прибыть в Никосию со всем их имуществом и в случае неповиновения арестовать всех граждан республики, находившихся на острове[674], был просто бессмысленным. Возвращение туркам Атталии, завоеванной Пьером I в 1361 г. и остававшейся к 1373 г. последним кипрским владением на континенте, также оказалось бесполезным. Кипрские хронисты объясняют это тем, что с началом войны против Генуи королевству особенно были необходимы деньги, люди и оружие, в том числе гарнизон, остававшийся в Атталии. Кроме того, киприоты опасались, что город может быть захвачен генуэзцами и использован как база в войне против Кипра. Поэтому, согласно кипрским хронистам, лучше было отдать город туркам, чем ненавистным генуэзцам. Послы короля отправились к Текке Бею, предложили ему город, взамен чего потребовали принесения клятвы верности королю и уплаты дани. На что тот немедленно согласился[675]. Киприоты, несомненно, таким образом пытались заручиться поддержкой турок против генуэзцев. Однако эта попытка оказалась явно неудачной. Уплата дани, которую вполне можно назвать платой королю за «подаренный» город, по всей вероятности, оказалась единовременной. После договора о передаче Атталии мы ничего не слышим о какой-либо поддержке киприотов турками или уплате ими дани. Кроме того, передача туркам Атталии вызвала недовольство папы Григория XI[676]. Таким образом, отсутствие у киприотов единого командования, несогласованность действий, постоянные раздоры при дворе между «партией братьев Пьера I Лузиньяна» и «партией Элеоноры Арагонской» значительно облегчали задачу для генуэзцев в войне против Кипра.

Итак, в результате несомненно успешной деятельности генуэзской дипломатии и интриг королевы-матери Элеоноры Арагонской ситуация складывалась следующим образом: 1) согласно решению папы, генуэзцы объявлялись пострадавшей стороной; 2) они посчитали себя вправе отправиться на Кипр для восстановления справедливости и для оказания помощи законному монарху. 3) при посредничестве и с одобрения Римской курии они могли рассчитывать на поддержку Арагона.

Следует, однако, заметить, что со стороны папы никогда не звучал призыв к войне. Напротив, Григорий XI делал все возможное, чтобы уладить конфликт миром. Папа просил Великого магистра Родоса отправиться вместе с генуэзцами на Кипр, чтобы уладить их конфликт с киприотами[677]. Летом 1373 г. Григорий XI обратился к королеве Неаполитанской и к Великому магистру Родоса с просьбой не оказывать военной помощи генуэзцам в организации экспедиции против Кипра[678]. Папские легаты, в числе которых был Иоанн Ласкарь Калофер, неоднократно направлялись в Геную и на Кипр с целью примирения сторон[679]. Одновременно папа призвал кипрского короля немедленно заключить мир с Генуей[680]. В то же время маршал Ордена Госпитальеров отправился на Кипр и безуспешно пытался наладить переговоры между киприотами и Дамиано Каттанео, уже стоявшего под стенами Фамагусты со своей эскадрой. Переговоры провалились, не успев начаться[681]. Осенью того же года, когда война была в самом разгаре, Григорий XI обратился к дожу Венеции с предложением стать посредником в примирении сторон[682]. Активное противодействие папы названной войне объясняется не только заботой о благе киприотов. В это время значительно более важной задачей было создание военного союза против турок. С этой целью папа рассылает письма к правителям Европы, среди которых были королева Сицилии, король Венгрии, император Византии и дож Генуи Доменико Кампофрегозо[683]. Война Генуи с Кипром препятствовала решению главной проблемы, оттягивая материальные и людские ресурсы.

Тем не менее, папские уговоры генуэзского дожа не начинать войну, а кипрского короля уступить и заключить мир с Лигурийской республикой, провалились. Генуя могла праздновать дипломатическую победу и готовиться к "справедливой" войне с Кипром. В самой Генуе, кажется, царил энтузиазм и эмоциональный подъем. Все верили, что киприоты совершили злодеяния (scelera), которые должны быть наказаны, и что генуэзцы должны отправиться к берегам Кипра ради совершения возмездия (ad vindictam)[684]. Немедленно начали формировать флот под командованием адмирала Пьетро Кампофрегозо, брата дожа Генуи Доменико Кампофрегозо, для отплытия на Кипр. Одновременно была организована финансовая компания, "Маона Кипра", которая финансировала экспедицию на Кипр и поставляла правительству продовольствие и корабли[685]. Именно Маона инвестировала фантастическую сумму в это предприятие — 400 000 золотых дукатов[686] (т. е. 1,5 миллиона белых безантов Кипра). Махера и Страмбальди даже говорят, что Маона собрала названную сумму среди вдов убитых в Фамагусте генуэзцев[687]. Это сомнительно. Однако доля истины в их словах действительно есть. Стелла свидетельствуют, что Маона провела среди граждан республики принудительный заем, в результате которого было собрано 104 тыс. лир[688]. Несомненно, все в Генуе ожидали от предстоящей войны большие прибыли, поэтому, наверное, действительно было нетрудно собрать столь значительную сумму за столь короткое время. Многие частные лица, торговые корпорации и лигурийские коммуны были готовы вкладывать свои деньги в эту войну. Список участников Старой Маоны, составленный в августе 1374 г., содержит 222 имени тех, кто вложил свои деньги в кипрскую войну. Среди них представители самых известных генуэзских семей (alberghi), которые являлись владельцами кораблей, предоставленных Генуэзскому государству для военных действий против Кипра[689]. Взнос коммуны Савоны состоял из двух галер и одной двухпалубной навы[690].

Сначала к берегам Кипра отправилась небольшая эскадра, состоявшая из семи галер, под командованием Дамиана Каттанео. Он появился под стенами Фамагусты в апреле 1373 г. и находился в водах Кипра до прибытия главных сил генуэзского флота в августе того же года в составе 36 галер под командованием адмирала Пьетро Кампофрегозо, к которому он со своей эскадрой тогда присоединился[691]. Формально Каттанео было приказано атаковать Фамагусту только в том случае, если король не выполнит требований генуэзцев. Согласно генуэзским источникам, Каттанео даже попытался начать переговоры с королем. Однако все его предложения были отклонены кипрской стороной. Более всего в «несговорчивости» генуэзцы обвиняют принца Антиохийского[692]. На самом деле, всем было изначально понятно, что король (или, правильнее сказать, его окружение) не пойдет на компромисс с Генуей. Киприоты были не склонны выплачивать Генуе требуемые 350 тысяч дукатов в качестве компенсации ущерба и передавать крепость Фамагусты под протекторат ее купцов[693]. Прибытие эскадры Каттанео к берегам Кипра было явной демонстрацией серьезности намерений Генуи начать войну. Силами небольшой эскадры невозможно было атаковать неприступную крепость Фамагусты. Однако еще до прибытия основного флота генуэзцы сильно разорили и разграбили округу города[694], совершили стремительный рейд на Лимассол и сожгли его, без особого труда захватили Пафос[695], т. е. все основные порты Кипра были парализованы еще до официального начала войны. Сам Каттанео впоследствии рассматривал свою миссию исключительно как военную. Всю оставшуюся жизнь он искренне верил, что наводил ужас на киприотов одним своим появлением. «Враги, завидев вторжение его галер в порт Фамагусты, его дела и действия, просто не могли этому поверить, — говорит он через 20 лет о себе, жалуясь дожу Генуи Антонио де Монтальдо и Совету старейшин в 1393 г., — и поэтому сдали ему замок (castrum) Фамагусты…»[696] Последнее утверждение является сильным преувеличением. Крепость Фамагусты была захвачена не штурмом, а хитростью, благодаря виртуозной игре Пьетро Кампофрегозо на противоречиях в среде кипрской элиты и неумению короля оценить ситуацию и организовать сопротивление врагам[697]. В октябре 1373 г. киприоты под командованием дяди короля Жака Лузиньяна[698] совершили успешную военную операцию против генуэзцев, высадившихся у Фамагусты, и заставили их ретироваться на корабли. Однако затем, вместо того, чтобы продолжить наступление, Жак вернулся в Никосию и принял на себя реальное руководство королевством, оставив Пьера II в осажденной Фамагусте[699]. Поведение Жака на первый взгляд может показаться нелепым, если не учитывать разделения кипрской элиты на различные политические группировки и их претензии на власть. Кроме того, в среде кипрской знати постоянно бродило мнение о необходимости проведения переговоров. Судя по всему, об этом были хорошо осведомлены генуэзцы. Они сначала предложили киприотам провести переговоры на борту их галер. Такая возможность была отклонена. Тогда генуэзцы выдвинули новый более изощренный и, как оказалось, исключительно опасный для киприотов план: провести переговоры в замке (castrum)[700] Фамагусты при условии полной эвакуации оттуда королевского гарнизона. На переговорах должны были присутствовать по пять человек, уполномоченных вести переговоры, и по двенадцать вооруженных людей с каждой стороны. План был принят окружением короля. Лишь несколько человек, говорит Махера, выразили недоверие генуэзцам[701].

Принц Антиохийский Жан и Жак де Лузиньян, понимая всю опасность предложений генуэзцев, несмотря на требования короля и явное нарушение вассальной присяги, категорически отказались принять участие в переговорах. Жак наотрез отказался покидать Никосию сначала под предлогом болезни, а потом на том основании, что население боится остаться без руководства и не выпускает его из города[702]. В итоге кипрскую делегацию возглавлял Жан де Морфу, имевший в кипрском обществе не самую лучшую репутацию. План проведения переговоров в замке Фамагусты был действительно ловким маневром Пьетро Кампофрегозо. Едва генуэзцы оказались в пустом замке, они сразу же затеяли драку, уничтожили находившихся там киприотов и открыли путь своим войскам для наступления на город. Махера обвиняет в предательстве Жана де Морфу, что он якобы был подкуплен генуэзцами. Именно он, как кажется кипрскому хронисту, убедил короля принять названный план переговоров и именно он, а также Раймонд Бабин, которого он расположил к себе обещанием заключения матримониального союза между семьями, были виноваты в падении Фамагусты, точно так же, «как Иуда нес вину за Христа» (ώς γιον έμετανωσεν ό Ιούδας με τον Χριστόν)[703]. Итак, Фамагуста была захвачена; король, королева Элеонора, принц Антиохийский Жан, который все же прибыл в Фамагусту по приказу короля чуть позднее событий в замке, а также многие бароны королевства оказались пленниками генуэзцев. Путь к завоеванию всего острова был для генуэзцев фактически открыт. К концу 1373 г. почти весь остров, включая столицу Никосию, был в их руках.

Королева сразу же после взятия Фамагусты начала свою лицемерную игру в отношениях с генуэзцами. Она не замедлила выразить надежду, что генуэзцы отомстят за убийство ее мужа, Пьера I Лузиньяна. Благодаря этой «лояльности» к завоевателям, ей и ее сыну было позволено оставаться под домашним арестом, в то время как принц Антиохийский был закован в кандалы и помещен в тюрьму[704]. На самом деле, всем было очевидно, что ни король, ни его мать не представляют серьезной угрозы для генуэзцев. Более того, паническое поведение короля было только на руку генуэзцам. Своими действиями он вносил лишь дальнейший хаос и усугублял ситуацию. Он отправил нелепый приказ Жаку Лузиньяну, единственному из королевской семьи, кто остался на свободе и мог оказать хотя бы какое-то сопротивление, явиться в Фамагусту вместе с его вассалами. Однако повиноваться королю и остаться верным присяге — означало добровольно отправиться в плен[705]. Это не входило в планы опытного политика и воина. Оставаться в Никосии было также невозможно. Стены города были неспособны выстоять против сил генуэзцев. Поэтому вскоре после падения Фамагусты он вместе с женой, дочерью и своими вассалами бежит из Никосии и укрывается в Кирении[706]. Приблизительно в то же время принцу Антиохийскому удалось бежать из Фамагусты и добраться сначала до Кантары, а затем до крепости Сант Илларион, находившейся высоко в горах на севере острова неподалеку от Кирении[707]. Укрепившись в Кирении, киприоты оказали отчаянное сопротивление генуэзцам. Все попытки последних «воздействовать» на Жака Лузиньяна через короля и заставить его сдать город оказались безрезультатными. Если верить Махере, Жака активно поддержало местное армянское, сирийской и греческое население. Киприоты постоянно вступали в стычки с врагом и нападали на небольшие генуэзские отряды. Самым же крупным выступлением Жака против генуэзцев был его поход на Никосию[708]. Принц Антиохийский играл свою роль в борьбе с врагом, защищая высокогорную крепость Сант Илларион. Попытки генуэзцев «повлиять» на него через Элеонору Арагонскую, которую они взяли с собой в поход на Сант Илларион, провалились. Несмотря на постоянные обвинения ее в предательстве и сотрудничестве с генуэзцами, звучащие в кипрских хрониках, она как оказалось, не собиралась подчиняться завоевателям и бежала от них при первой же возможности к принцу Антиохийскому, против которого она еще совсем недавно так активно интриговала. Генуэзцы же были вынуждены отступить из горных почти непроходимых для них мест[709]. Таким образом, дядья короля смогли сохранить контроль над наиболее укрепленной частью острова. Кроме того, через порт Кирении у киприотов оставалась единственная связь с внешним миром. Эта пусть небольшая победа, тем не менее, положила конец надеждам генуэзцев, что они так просто смогут диктовать условия кипрской стороне. Обладание Киренией оставляло для Кипра хотя бы небольшую возможность для отстаивания своих интересов при проведении переговоров[710]. В феврале 1374 г. генуэзцы предприняли последнюю безуспешную и отчаянную попытку взять Кирению, после чего обе стороны выразили готовность начать переговоры[711].

Итак, война для Кипра была проиграна. Оставалось только заключить послевоенный мир на условиях победителя — Генуи. Какие же выгоды принесла эта война Генуе и генуэзским гражданам, насколько оправдались их надежды и чего стоила эта война кипрскому королю и его государству?

II.2.2. Последствия войны

Кипро-генуэзская война 1373–1374 г. слишком дорого стоила Кипрскому королевству. Она, несомненно, была столь разрушительна для государства, принесла ему такие материальные потери и проблемы, что оно не смогло справиться с ними вплоть до конца своего существования, наступившего в 1489 г. Пьер II Лузиньян, втянувший свое королевство в эту войну, пережил ее и оставался королем до своей смерти в 1382 г. Его королевство, однако, было повержено; некогда цветущие города были разрушены и пришли в упадок. Некоторые области так и не будут восстановлены вплоть до конца правления Лузиньянов на острове. Махера говорит, что сильно пострадали Фамагуста, Никосия, Пафос, Лимассол[712]. Европейские паломники видели последствия войны и ее разрушения спустя много лет после ее окончания. В 1395–1396 гг. французский паломник, побывавший в Лимассоле, пишет следующее: «Этот город Лимассол, который сейчас по большей части не заселен (qui est la pluspart deshabitée), был когда-то сильно разрушен генуэзцами в то время, когда они вели войну с королем Кипра»[713]. Блеск Фамагусты первой половины XIV в. и ее нищета после войны были столь разительны, что сразу бросались в глаза людям, побывавшим на острове во второй половине столетия.

О богатстве довоенной Фамагусты ходили легенды, о которых долго помнили и после войны. Европейцам этот город казался настоящим "раем"[714], а его жители виделись им самыми богатыми из людей. Бертольду фон Зухену даже казалось, что любой горожанин Фамагусты превосходил своими богатствами французского короля. Он говорит, что, когда какой-либо горожанин выдавал замуж свою дочь, то драгоценные камни ее венца сверкали больше и оценивались французскими паломниками более дорогими, чем все украшения французской королевы[715]. Миф о всеобщем богатстве города и его жителей активно поддерживали и сами киприоты, которые при случае не прочь были рассказать об этом какую-нибудь увлекательную историю. Например, кипрские хроники, начиная с Леонтия Махеры, пишут о фантастических богатствах семьи Лакка. Эта семья стала на Кипре своеобразным символом богатства и процветания жителей Фамагусты. Махера говорит, что у него даже не хватает слов, чтобы описать все богатства, которыми они владели. Он видит в доме Лакка множество драгоценных камней, золота, серебра, дорогих шелковых тканей и ковров. Он говорит о крупной торговле, которую вели Лакка в Фамагусте, и свидетельствует о том, что эта семья не раз являлся крупным кредитором короля[716]. Однако Леонтий Махера, будучи не просто хронистом, но и хорошим аналитиком, справедливо замечает, что источником всех этих богатств является рынок Фамагусты. Кипрскому хронисту также абсолютно очевидно, что немало способствовала обогащению жителей Фамагусты политическая ситуация, сложившаяся в регионе после завоевания сирийского побережья мамлюками и после издания папских запретов вести торговлю с неверными[717]. "Это (причина богатства рода Лакка — С.Б.) из-за того, — пишет Махера, — что христиане, которые прибывали с Запада, не осмеливались вести свои дела где-либо, кроме как на Кипре, из-за приказов и запретов святейшего папы, чтобы бедные киприоты могли получать прибыль, ибо они жили словно на утесе в море, с одной стороны которого сарацины, а с другой — турки. А так как Сирия находится недалеко от Фамагусты, люди обычно отправляли свои корабли и переправляли товары в Фамагусту; и когда приходили корабли из Венеции, Генуи, Флоренции, Пизы, Каталонии и всех других стран Запада, то (европейские купцы — С.Б.) находили здесь специи, загружали свои корабли всем, что было им необходимо, а затем возвращались на Запад. Поэтому жители Фамагусты и были столь богаты [и таковым же был весь остров]"[718]. Весь город был словно превращен в огромный и богатейший восточный рынок, где"… приобреталось тонкое золото Аравии, драгоценные камни, специи, прекрасная корица, благовония, златотканые материи, шелк и все богатства мира, которыми был милостиво вознагражден весь христианский мир, нуждавшийся во всем этом"[719]. В столь же восторженных тонах говорит о богатстве довоенной Фамагусты Ф. Амади[720].

После кипро-генуэзской войны город стал быстро приходить в запустение. Его покидали местные жители. Николо Мартони, посетивший Фамагусту в 1395 г., рассказывает о разрушенных и заброшенных домах не только в городе, но и в его округе. Между тем, ему было известно, что прежде вокруг Фамагусты было много густонаселенных деревень. К 1395 г. жители покинули их; они обезлюдили и пришли в запустение[721]. В 1450 г. немецкий паломник Стефан фон Гумпенберг также, с одной стороны, поражен размерами Фамагусты. Он говорит, что вместе с пригородами город вполне сравним с Нюрнбергом. В самом городе он находит многочисленные прекраснейшие дома и "здание", под которым, вероятно, понимается дворец капитана (die schonsten Hause und das schonste Gebauw). В то же время, он не может не отметить, что и пригороды и многие районы в самом городе разорены и превращены в заброшенное и пустынное место (die Vorstatt ist gar zerstort; den mehrerteil stehet alles einod und wüst)[722]. В 1476 г., т. е. вскоре после отвоевания города кипрским королем Жаком II (1464–1473), венецианец Антонио Лоредано пишет, что город безлюден и разрушен[723].

Кроме материальных потерь, разрушения экономики и инфраструктуры Кипрского государства война оставила глубокий след в сознании киприотов и генуэзцев, исключительно негативно повлияв на их взаимные представления друг о друге. Генуэзцы нередко жаловались на плохое к ним отношение на Кипре. Кипрские хроники также переполнены словами ненависти и обвинений генуэзцев во всех несчастьях Кипра. Леонтий Махера называет их жадным, злопамятным, нечестивым (οι πόνηροι Γενουβίσοι), жестоким (δύνατοι), высокомерным и коварным народом, «который всегда пытался прибрать Кипр к своим рукам и всегда старался найти и нашел предлог для ссоры». Кипрская земля, с его точки зрения, стала объектом зависти генуэзцев, и потому была ими разорена[724]. Филипп де Мезьер также обвиняет генуэзцев в упадке Кипрского королевства и говорит, что великая трагедия и плач произошли на Кипре из-за дожа Генуи и его коммуны. Это они разрушили королевство Кипр на христианском Востоке[725].

Невозможно посчитать количество погибших во время войны киприотов. О многочисленных жертвах среди населения, видимо, было хорошо известно папе Григорию XI. Незадолго до окончания войны, в августе 1374 г., он призывал генуэзцев воздержаться от действий, приводящих к гибели населения[726]. Сильно пострадала и кипрская аристократия, что также находит свое подтверждение в папских документах. Григория XI сильно тревожила судьба кипрских нобилей, захваченных в плен и отправленных в Геную. Папа упоминает о высокой смертности среди пленников[727]. Исключительно пострадало и купеческое население Фамагусты. Некогда известные купеческие фамилии города, богатствам которых поражались иностранцы и о которых рассказывали легенды, были полностью разорены. Некоторые были вынуждены заняться мелкой розничной торговлей в городе. Обеднела некогда богатейшая семья Лакка. «Когда генуэзцы захватили Фамагусту, — пишет Махера, — разграбили ее и захватили в плен население… Георгий (Лакка — С.Б.) убил человека в Фамагусте, затем бежал в Никосию и поступил в Госпиталь. Он был так беден, что обычно звонил в колокола в Госпитале, и за это ему давали еду. Иосиф (Лакка — С.Б.) занимался торговлей в Фамагусте. Он ездил по деревням, торгуя в розницу сладостями. Он часто приезжал в столицу и оставался со своим бедным братом»[728]. Как видно, незавидная судьба постигла не только греческое купечество, но и сирийское, с которым прежде генуэзцы традиционно имели активные торговые отношения[729].

Положение осложнялось к тому же продолжающимися распрями при дворе между Элеонорой Арагонской и принцем Антиохийским[730]. Король по-прежнему находился между двумя политическими полюсами. Несамостоятельность короля в принятии решений, судя по всему, была всем известна. Не случайно в чрезвычайно ответственный для кипрской политики момент заключения мира с Генуей папа пытается как бы оправдать молодого короля и возложить ответственность за случившееся на «чужую дерзость и прегрешения»[731]. В 1375 г. принц Антиохийский был убит в результате заговора, в организации которого почти открыто обвиняли Элеонору Арагонскую. Последняя, устранив конкурента, получала прямой доступ к власти[732]. Король оставался под влиянием матери почти до своей смерти в 1382 г. Лишь в 1380 г., повинуясь требованию своей жены Валентины Висконти, он решился отстранить мать от кипрской политики и отправить ее назад в Арагон. Вот в таких политических условиях, в октябре 1374 г. между Кипром и Генуей был подписан мирный договор.

Согласно миру 1374 г., Пьер II Лузиньян помимо передачи генуэзцам уже оккупированной ими Фамагусты брал на себя и своих преемников на троне следующие обязательства: 1) выплачивать Генуэзской республике по 40 тыс. флоринов в год в качестве компенсации ее затрат, предназначенных для усмирения острова Кипр и подавления мятежей, т. е. эти деньги предназначались для утверждения системы безопасности генуэзцев на острове; 2) в течение 12 лет Кипр должен был выплатить Маоне Кипра, которая финансировала войну генуэзцев против королевства, контрибуцию в 2 012 400 золотых флоринов. 3) выплатить к 1 декабря 1374 г. 90 тыс. золотых флоринов для содержания генуэзского флота, находящегося на Кипре; 4) ежегодно выплачивать обещанные феоды генуэзцам; 5) возместить убытки, которые генуэзские граждане понесли на Кипре в результате войны; 6) генуэзцам разрешалось свободно передвигаться и жить на острове, иметь своего консула и сохранить за собой все прежние привилегии, гарантированные им королями Кипра XIII–XIV вв. 7) генуэзцам позволялось свободно приобретать недвижимость на острове и гарантировалась защита со стороны короля им и их имуществу; 8) король в качестве гарантии выполнения договора отдает генуэзцам Фамагусту со всей юрисдикцией над ней, за исключением налоговых доходов от города и порта. Кроме того, обещает выплачивать ежегодно 120 тыс. золотых флоринов на содержание города и крепости. 9) Цвет кипрского рыцарства во главе с коннетаблем Иерусалима Жаком Лузиньяном отправляются на Родос, а затем в Геную в качестве заложников. 10) В случае невыполнения условий договора в залог могло быть отдано все королевство Кипр, и Фамагуста осталась бы в руках генуэзцев. В случае же полной выплаты всей суммы Фамагуста могла снова перейти королю Кипра. 11) Для обеспечения большей безопасности на Кипре Генуя требует передать крепость Буффавенто под контроль рыцарей госпитальеров[733]. Таким образом, в течение 12 лет киприоты должны были выплатить генуэзцам 4 022 400 золотых флоринов (или 16 089 600 белых безантов Кипра). Все это не исключало выплат генуэзцам ежегодной ренты за их феоды и компенсации ущерба частным гражданам, сумма которых не называется. Сразу же после подписания мира некоторые граждане Генуи не замедлили выдвинуть претензии к королю о компенсации ущерба, понесенного во время войны[734]. Понятно, что уплатить такую контрибуцию Кипрское королевство было не в состоянии. Для сравнения: пленение Англией французского короля Иоанна II во время Столетней войны и наложение выкупа за него в 1360 г. в три миллиона экю поставило на колени экономику такой страны как Франция[735]. Кипр подобное финансовое бремя осилить не мог. Следовательно, генуэзцы имели блестящие перспективы установить свой контроль над всем островом[736].

Кроме того, за Пьером II сохранялись долги его отца Пьера I, которые тот должен был выплатить своим прежним сторонникам. Из Римской курии постоянно звучали призывы сначала к регенту королевства Жану Антиохийскому, а затем к Пьеру II возвратить все прежние долги частным лицам. Среди них граждане Генуи, Венеции, папский нунций Иоанн Ласкарь Калофер, принц Галилейский Гуго Лузиньян. Причем папа Григорий XI не уставал повторять эти требования как до, так и во время войны[737]. Долги исчислялись тысячами и тысячами белых безантов. Всем было очевидно, что их выплата в сложившейся ситуации абсолютно невозможна. Вышеназванные требования были невыполнимы.

Киприоты не могли не осознавать всю опасность ситуации, в которой они оказались. Поэтому уже в следующем 1375 г. возникает, во-первых, идея искать финансовую помощь у другого государства, которым вполне логично могла стать Венеция, во-вторых, попытаться силой отвоевать Фамагусту у генуэзцев, поскольку реально это была единственная возможность возвратить город кипрской короне.

Что касается попыток отбить у генуэзцев Фамагусту, то они предпринимались всеми кипрскими королями, начиная с 1375 г. Однако осуществить эту мечту удалось только последнему из Лузиньянов, правивших на Кипре, Жаку II в 1464 г. При Пьере II предпринимались две попытки осады Фамагусты — в 1375 и 1378 гг. Причем первую из них можно считать частной инициативой кипрского рыцаря Тибальта Бельфаража, который, собрав войско, состоявшее по большей части из наемников, и получив благословение короля, направился к стенам Фамагусты. Кипрские источники говорят, что Бельфараж своей осадой довел генуэзцев Фамагусты до полной нищеты[738]. Тем не менее, город выстоял и остался генуэзским. Т. е. сообщения кипрских хронистов являются явным преувеличением. Однако поход Бельфаража на Фамагусту, видимо, имел резонанс в Авиньоне. В декабре 1375 г. папа просит Филиппа де Мезьера отправиться в Геную для урегулирования кипро-генуэзских отношений. В папском письме даже сказано «для достижения мира между королем Кипра и генуэзцами» (ad tractandam pacem inter regem Cypri et Januenses)[739]. Вторая весьма слабая попытка была предпринята в 1378 г. совместными силами короля и Венеции, к которым присоединились каталонцы. В задачу короля входила осада Фамагусты с суши. Эта попытка также закончилась неудачей. Венецианский флот отступил к берегам Сирии, а затем вернулся на Запад. В провале же операции венецианцы обвинили короля Кипра Пьера II[740]. Безнадежные усилия Пьера II переломить ситуацию с помощью экономических мер также оказались безрезультатными. Согласно Махере, король отправил на Родос нарочного с заявлением, что любой купец, который придет в гавань Кирении, не должен будет платить никаких налогов[741]. Несомненно, была сделана попытка создать противовес Фамагусте и переориентировать иностранное купечество, которое прежде концентрировалось в восточном кипрском порту, на Кирению. Согласно королевскому плану, поток товаров и капиталов отныне должен был бы проходить через Кирению, и новый международный порт был призван приносить те же доходы в королевскую казну, какие прежде поступали из Фамагусты. Однако этому плану не суждено было осуществиться.

В XV в. особенно опасны для генуэзцев были две осады города: при Янусе в 1402 г. и при Жаке II в 1464 г. Первая из них спровоцировала экспедицию против Кипра маршала Бусико и завершилась для короля неудачей; вторая — положила конец генуэзскому господству на острове. Между названными событиями однако киприотами был предпринят еще ряд достаточно серьезных атак. В 1408 г. неугомонный король Янус предпринял второй поход на Фамагусту. В ответ генуэзцы напали на Лимассол и, по сведениям кипрских хронистов, нанесли городу значительный ущерб[742]. В 1441 г., в правление Жана II (1432–1458) была сделана очередная попытка отвоевать Фамагусту. Киприоты предприняли три штурма города. После их провала король Кипра вновь был вынужден заключить с генуэзцами мир[743].

Генуя со своей стороны предпринимает ряд мер для того, чтобы обезопасить себя от враждебных действий со стороны короля, которых, видимо, постоянно ожидали и в любой момент были готовы к новым военным столкновениям. Так, 29 ноября 1374 г., т. е. сразу же после подписания мира, Папа Григорий XI призывает правительство Генуи отложить отправку на Кипр двух галер с воинами, потому что король отправляет нунция, Тибальта Бельфаража (того самого, который в скором времени будет атаковать Фамагусту), для заключения с ними «согласия» (concordia). После выполнения миссии Бельфараж должен был явиться с отчетом к папскому двору[744]. Однако лучшим способом для достижения цели укрепления своих позиций на Кипре было: 1) опутать короля долгами и 2) взять в заложники представителей самых знатных кипрской родов. В Геную отправились Жак Лузиньян — будущий король Жак I (1382–1398), два сына принца Антиохийского, от 60 до 72 рыцарей из сорока четырех кипрских аристократических фамилий. Цифры, приводимые хронистами несколько разнятся. Махера говорит о 65 заложниках, Амади, Флорио Бустрон и Страмбальди называют цифру 75, Стелла свидетельствуют о 60 киприотах знатного происхождения[745]. Список пленников, сохранившийся в рукописном собрании Баварской Государственной библиотеки, содержит 60 имен[746], что согласуется с данными Джорджо и Джованни Стелла. Назад на Кипр из них возвратятся далеко не все. Восемнадцать знатных фамилий навсегда исчезнут из списков кипрского нобилитета. Среди самых знатных родов Латинского Востока, чей закат приблизила война, был род Ибелинов[747]. В Генуе, предположительно в конце 1374 г. или начале 1375 г., у Жака Лузиньяна родился сын Янус. Таким образом, заложником Генуи стал еще один будущий король Кипра Янус (1398–1432). Кто-то из пленников женился и осел в Генуе. Махера сообщает о браке Яното де Нореса и дочери адмирала Генуи Пьетро Кампофрегозо, а Луи де Висконти породнился с известной фамилией Чибо[748]. Однако и к ним свобода пришла далеко не сразу: только после избрания Жака I Лузиньяна королем и достижения договоренности о его возвращении на Кипр[749]. Так, брак Яното де Нореса и Андриолы Кампофрегозо был заключен в июне 1383 г.[750]

После смерти Пьера II в 1382 г. Совет баронов Кипра провозгласил королем Жака Лузиньяна. Но прежде чем отпустить новопровозглашенного короля на Кипр, Генуя выдвинула ряд условий. 19 февраля 1383 г. был заключен новый договор, условия которого были для Кипра еще более обременительными, чем по договору 1374 г.: 1) Фамагуста и прилегающая к ней округа полностью переходили к Генуе со всеми правами, ранее принадлежавшими королю, налогами и габеллами. 2) Кирения отдавалась генуэзцам в залог; 3) Фамагуста стала единственным портом на Кипре, куда имели право заходить иностранные корабли, за исключением тех, которые следовали из Турции. Им разрешалось сделать пристань в Кирении. 4) Продукция местного производства могла загружаться на корабли в Лимассоле. 5) Король обещает восстановить генуэзцам все их фьефы на Кипре. Плюс к прежней сумме добавлялись еще 5 % в год за все прошедшее время. 6) Генуэзцы в свою очередь обещали кипрской стороне не строить и не восстанавливать на острове какие-либо крепости, кроме Фамагусты; 7) Кипрские рыцари также сохраняли за собой все свои владения. 8) Сумма, которую король должен был заплатить как выкуп, составила 952 тыс. золотых флоринов[751]. Допускалась выплата денег в рассрочку. Был составлен своеобразный календарь выплат, согласно которому король был обязан производить оплату дважды в год: в январе и июле. Сумма выплат для каждого года оговаривалась особо. Полное погашение задолженности планировалось произвести к 1395 г. График выплат был следующий[752]:

Чуть позже однако, в 1386–1387 гг., в результате переговоров адмирала Кипра Пьера де Кафрана, как представителя короля Жака I, с генуэзцами, прежде всего с протекторами Маоны Кипра, была достигнута договоренность о выплате денег в рассрочку — по 50 тыс. флоринов в год[753]. За освобождение второго наследника престола Януса Кипру вскоре пришлось платить дополнительно 125 тыс. золотых флоринов в качестве выкупа. Янус возвратился на Кипр из Генуи только в 1392 г.[754] Итак, кажется, после подписания договора 1383 г. Генуя действительно становилась бесспорным победителем. Король был опутан такими долгами, что он навсегда попадал в финансовую зависимость от Генуи. Республика могла рассчитывать на значительные доходы от Кипра, диктовать условия кипрской стороне, обустроить свою колонию в Фамагусте и, таким образом, контролировать торговые пути и рынок Восточного Средиземноморья. Следовательно, после войны складывается совершенно новая политическая ситуация не только на Кипре, но и во всем Левантийском регионе. Генуэзцы, закрепив официально за Фамагустой статус единственного международного порта на острове, становятся главными посредниками в левантийской торговле. Они берут на себя ту роль, которую прежде играли кипрские короли. Перспективы складывались для Лигурийской республики как нельзя лучше. Однако получила ли она все, на что рассчитывала, и оправдались ли надежды генуэзских граждан, которые с таким энтузиазмом приняли участие в войне?

Судьбы отдельных людей, участников войны, позволяют судить о последствиях войны именно для конкретных людей, о ее влиянии на их частную жизнь. Среди тех, кого война не обошла стороной, оказываются и граждане Генуи, и подданные короля, и сам король. Некоторые участники войны, действительно, не только прославились сами, но и обеспечили себе и своим потомкам сильные политические позиции в самой Генуе. После войны стремительно растет политические влияние рода Кампофрегозо. Пьетро Кампофрегозо, принесший Генуе победу в войне, называется в генуэзских источниках не иначе, как славным, смелым, честным, добродетельным и т. п. Его сын, Томмазо, в девятнадцать лет стал капитаном Фамагусты, а в сорок пять, в 1415 г., - дожем Генуи[755]. Стелла при этом отмечают, что помимо его собственных заслуг и достоинств, не последнюю роль в его избрании дожем сыграла слава его отца[756]. Однако для многих война стала не триумфом, а катастрофой, обернулась чрезвычайными убытками не только для короля Кипра, но и для многих из тех генуэзцев, которые отправились к берегам острова, мечтая прославиться, обогатиться, получить на острове земли и доступ к доходам от кипрской экономики, а в результате, — пережили крушение своих надежд: вместо славы, богатств и земель они обрели многолетнее хождение по судебным инстанциям, материальные потери и постоянные моральные терзания.

Тяжба Дамиано Каттанео, героя войны 1373–1374 гг. — показательней всего. Выше мы уже говорили о его весьма заметной роли в прошедшей войне. Однако через двадцать лет после ее окончания мы видим этого человека среди пострадавших. Он выступает в роли истца против дожа Антониото Адорно. Каттанео, присоединившись со своей эскадрой к флоту Пьетро Кампофрегозо, оставался в Совете адмирала в течение 23 месяцев, не получая, по его словам, за службу никакого жалования. По возвращении в Геную он претендовал не только на компенсацию затрат, связанных с экспедицией и пребыванием у берегов Кипра, но и на значительное вознаграждение в 2000 золотых флоринов, которое ему явно было обещано. Однако очевидно и то, что на его экспедицию были выделены средства. Документы дела Каттанео упоминают свидетельства об этом, содержащиеся в картулярии Маоны Кипра за 1373 и 1374 гг., сделанные рукой нотария Антонио де Гави. Судьи, рассматривавшие казус, включили эти факты в документацию как относящиеся к делу. Это неудивительно. Маона являлась главным финансистом войны, и названные свидетельства из ее бухгалтерии, несомненно, должны были касаться именно финансирования экспедиции Каттанео. Утверждение Дамиано, что он за время войны изрядно поиздержался и не получал никаких средств на еду и одежду, выглядят, мягко говоря, не совсем правдоподобно. По возвращении в Геную (скорее всего в июле-августе 1375 г.) он, судя по всему, получил и положенное ему жалование, и названную премию, о чем распорядился дож Доменико Кампофрегозо. Затем, после прихода к власти в 1378 г. Антониото Адорно, который, согласно словам Дамиано, разжег против него ненависть, истец был лишен премии, и названные 2000 флоринов были с него удержаны на основании закона, что «Ректоры или официалы не могут принимать премии или exenia"[757]. В начале XV в. архиепископ Генуи будет обвинять губернатора Бусико в том, что он принимал дары и разнообразные подношения от короля Кипра, чем наносил ущерб и королю Франции, от имени которого правил, и самой Генуэзской республике[758]. Однако капитаны галер — не ректоры и не представители генуэзской администрации. Поэтому, строго говоря, данный закон к ним не относился. В 1385 г., т. е. при очередном отстранении Адорно от власти, Каттанео попытался вернуть отобранное, подав первый иск. Поначалу его жалобы оставались тщетными. И только в 1393 г., т. е. почти через 20 лет после войны, дож Антонио де Монтальдо и Совет старейшин Генуи вынесли постановление о незаконности наказания Дамиано Каттанео. Согласно их решению, удержанные с него 2000 флоринов должны были быть возвращены. Другими словами, «война с Кипром» для Дамиана Каттанео тянулась почти 20 лет. Понятно, что при таких обстоятельствах вряд ли можно говорить о ее благополучном для него исходе. Кстати говоря, Дамиано был не единственным представителем рода Каттанео, принимавшим участие в войне. Махера называет еще двух членов этой семьи: Бернабо Каттанео и Антонио Каттанео, которые прибыли к берегам Кипра вместе с Дамиано и были капитанами галер, входивших в его эскадру[759].

Некоторые граждане республики получили после войны от короля Кипра денежные феоды. Новый тип продвижения своих экономических интересов на Кипре породил и проблемы, ранее незнакомые генуэзской дипломатии. Выдача королем феодов генуэзским гражданам и возмещение ущерба, понесенного ими во время войны на острове, предусматривались условиями мирного договора между Кипром и Генуей, заключенного в октябре 1374 г.[760] Теоретически, за королем сохранялось право выкупа фьефов, переданных генуэзцам. Однако практически, это было нереально. Огромная послевоенная контрибуция, наложенная на королевство, и постоянно пустая государственная казна не позволяли даже мечтать об этом. Кроме того, в том же договоре 1383 г. предусматриваются меры, способные оградить генуэзских граждан от нежелательных выкупов. Сами генуэзцы считали, что король не обладает правом выкупа феодов, поскольку он сам «должен и обязан передать эти феоды названным генуэзцам в Фамагусте и других местах, которые были уступлены коммуне Генуи»[761].

Правительство Генуэзской республики всячески поддерживало стремление своих граждан получить феоды и доходы на острове, считая их, несомненно, частью компенсации материального и морального ущерба, понесенного во время войны. Можно было бы ожидать, что для получивших такие феоды война завершилась как нельзя лучше. Однако реальность оказывалась иной. Попытки воспользоваться редкими для Европы этого времени денежными фьефами Лузиньянов породили многочисленные неудовольствия. Король, и без того опутанный колоссальными долгами самой Генуэзской республике, был практически не в состоянии выполнять финансовые обязательства перед отдельными ее гражданами, как бы принятыми на королевскую службу. В то время граждане республики через свое правительство требовали от короля их оплаты; генуэзские послы также делали все, что от них зависело, чтобы заставить короля выполнять свои обязательства не только перед республикой, но и перед ее гражданами. Каждый раз во время переговоров и при заключении нового межгосударственного договора они не забывали напомнить об этом королю. Пункт о возвращении генуэзцам всех их фьефов был включен в кипро-генуэзский договор, утвердивший аннексию Фамагусты от 19 февраля 1383 г. В качестве гарантии интересов держателей фьефов устанавливался размер пени в 5 % годовых[762]. В этой связи следует заметить, что только по названной статье долги короля тянулись десятилетиями. Соответственно — «счастливые» обладатели фьефов, как и сама республика, десятилетиями ждали возврата долгов. Однако, по сравнению с генуэзским правительством, положение граждан формально было более выгодным. Им было куда жаловаться. Они и жаловались, и десятилетиями ходили по инстанциям с исками против короля. Это ярко демонстрируют наши источники.

Самый ранний имеющийся в нашем распоряжении документ о предоставлении генуэзцам фьефов на острове после кипро-генуэзской войны, относится к 1395 г., последний — к 1453 г. Однако почти в каждом из них речь идет именно о событиях, последовавших за войной, и о заключении частных договоров с Пьером II Лузиньяном о получении фьефов. Один из этих документов был составлен 29 мая 1374 г. в Фамагусте рукой вице-канцлера короля Джакомо де Сан Микеле[763], т. е. еще до окончания войны и официального подписания мирного договора между Кипром и Генуей в октябре 1374 г. Документ говорит о предоставлении фьефа генуэзцу Клименту де Премонторио ценой в 1000 белых безантов Кипра. Такой доход должна была приносить красильня и мастерская по производству камелотов, находившиеся в Фамагусте. Подчеркнем, что Климент де Премонторио приобрел названный фьеф сам, купив его у кипрского аристократа и вассала короля Симона де Монтолифа за 6000 белых безантов Никосии. Итак, наиболее расчетливые граждане республики начинают самостоятельно приобретать собственность на острове, вероятно, понимая, что исход войны уже предрешен. Король в сложившейся обстановке этому не сопротивлялся. Климент после уплаты денег Симону де Монтолифу получил королевскую грамоту о привилегии, скрепленную королевской печатью. Впоследствии генуэзцы, имевшие привилегии на Кипре, подобно Клименту де Премонторио, ссылаясь на условия мирных договоров Кипра и Генуи от 1374 и 1383 гг., требовали их выполнения на совершенно законных основаниях. Однако, как оказалось, получить привилегию совсем не означало ее реализовать. За 21 г., т. е. с 1374 г. по август 1395 г., к моменту подачи иска в Оффицию Меркантие, Климент де Премонторио вместо положенной 21 тысячи безантов смог получить только 100 безантов, да и те только при посредничестве своих прокураторов, через доверенных лиц и особенно благодаря ходатайству генуэзских послов перед королем Кипра, о чем он сам и говорит в иске. За двадцать лет Климент де Премонторио написал не одно письмо королю Кипра; поручения по названному делу давались капитанам Фамагусты и послам; Климент обращался с жалобой и к дожу Франческо Джустиниани. Однако на протяжении многих лет все просьбы оставались без ответа, а король наотрез отказывался выполнять договор. Потерявшему терпение истцу оставалось только просить право репрессалий против короля и его подданных, которое и было ему предоставлено членами названной Оффиции в августе 1395 г. Однако уже в марте 1396 г. оно было аннулировано дожем Антониото Адорно и Советом старейшин[764]. Текст о кассации репрессалий был написан и приложен к делу Климента де Премонторио.

Конечно, дело Премонторио можно рассматривать как частное и попытаться все объяснить личной неприязнью короля или его понятным нежеланием выплачивать ренту за фьеф, находящийся в Фамагусте, которая ему уже не принадлежала, или антипатией к истцу генуэзского дожа, отказавшим в репрессалиях. Однако в подобной ситуации оказалось множество людей. Практика невыплат предоставленных фьефов характерна не только для Пьера II, но и для его преемников: Жака I, Януса, Жана II. Эта же участь постигла и фамилию Кампофрегозо. В июле 1377 г. герой кипро-генуэзской войны, бывший адмирал генуэзского флота Пьетро Кампофрегозо получил на острове фьеф-ренту. В 1397 г. уже его потомки и наследники, подобно Премонторио, ведут судебное дело против короля Кипра и требуют выплаты 14800 белых безантов за названный фьеф[765]. В 1438 г. Томмазо Кампофрегозо, дож Генуи, поручает своим прокураторам обратиться к королю и потребовать выплаты феода за 18 лет. Этот феод в 2 тыс. безантов в год был гарантирован ему королем Янусом[766]. Заметим, что речь идет не о наследстве его отца Пьетро Кампофрегозо, который имел на острове значительные финансовые интересы, а о приобретении феода им самим. Однако он не получил ни одного безанта за все это время, и к 1438 г. сумма долга достигла 36 тыс. безантов. Доверенные лица дожа требуют возместить весь долг за прошедшие годы. Что же касается будущего, то источником выплат фьефа, по мнению генуэзцев, может стать доход от одной из кипрских казалий[767], что предоставило бы прекрасную возможность для граждан республики проникнуть еще и в аграрную сферу кипрской экономики. В 1453 г. знатный генуэзец, доктор медицины Томас Бальби через своего прокуратора также заявляет протест королю Кипра Жану II из-за просроченной оплаты его феодов 1) с 1441 по 1444 гг. в размере 2158 безантов 8 каратов (по 616 безантов 16 каратов в год) от мансионариев Ордена св. Иоанна на Кипре; 2) от кипрского аристократа Пьера Лазе за 1435–1452 гг. в размере 812 безантов (47 безантов 18,5 каратов в год); 3) от Джованни де Мартини за 1450–1451 гг. в размере 2026 безантов (1013 безантов в год)[768]. Несмотря на то что феоды получены не от короля, а по существу переданы в субаренду третьей стороной, претензии по долгам предъявляются непосредственно кипрской власти.

Проблемы, связанные с получением доходов от фьефов, не были единственными. Генуэзцы многократно сталкивались с тем, что короли Кипра не возвращали долги кредиторам. Фактов кредитования ими кипрских королей в документах немало[769]. Естественно, генуэзские граждане оказывали помощь кипрскому монарху отнюдь не из альтруизма. В каждом подобном случае от него ждали не только возвращения кредита, но и хорошего вознаграждения в виде пожалования земель, производственных площадей (мастерских по производству камелотов и красилен), доходных статей кипрской экономики. Так, в 1441 г. король Жан II Лузиньян при посредничестве и активном участии кардинала Гуго Лузиньяна передал во фьеф с доходом 1000 безантов Никосии озеро Агро и две казалии, расположенные в районе Фамагусты, Маттео Ломеллини с правом передачи их по наследству[770]. Некоторых из генуэзцев, действительно, становились жертвами несправедливости или, можно сказать, королевской неблагодарности. Однако последние категории — моральные, но отнюдь не финансовые.

В 1440-е годы исключительно активными в торгово-политических делах на острове были представители знатной генуэзской фамилии Грилло. Первых представителей этой династии мы встречает в Фамагусте сразу же после ее аннексии. В 1376 г. патроном кокки, которая курсировала между Александрией, Фамагустой и Генуей был Джованни Грилло[771]. В 1440-г годы его потомок Антонио Грилло практически полностью контролировал торговые потоки между Никосией и Фамагустой и был одним из основных кредиторов короля Жана II и нес при этом ответственность за свою деятельность перед Маоной Кипра[772]. После смерти Антонио в процессе дележа его имущества с королем Кипра стало известно, что Грилло был еще и "благодетелем" короля Януса. В 1450 г., т. е. спустя много лет после освобождения Януса из египетского плена и уже при его преемнике Жане II, наследники Антонио, его братья, подают жалобу дожу и Совету старейшин, в которой рассказывают свою печальную историю. В 1426 г. Грилло при посредничестве Бенедетто Палавичино вложили деньги в комменду для выкупа Януса из плена у султана Египта. Об этом были сделаны соответственные записи в картулярии о выкупе. За «помощь» король обещал вознаграждение и письменно это подтвердил. Однако после освобождения, по словам Грилло, Янус не только отказался вернуть деньги, но и ничего не сделал, чтобы освободить из плена одного из представителей семьи Грилло, который сам оказался в плену в Дамаске. Произошло это якобы из-за короля. В результате, родственники дамасского пленника сами были вынуждены отправиться в Сирию и выкупать его за собственные деньги. Поскольку Грилло, как они считали, понесли из-за короля Кипра значительный ущерб, они отправились искать правды к своему правительству. Однако в 1450 г. мы видим уже их потомков и наследников, которые добиваются компенсации по названному делу как от нового короля Жана II, так и содействия от генуэзского правительства. Заметим, что Грилло излагали историю с выкупом в свою пользу и были, видимо, не всегда справедливы по отношению к кипрскому монарху. В их жалобе сказано, что в 1437 г. Янус передал Бенедетто Палавичино сроком на десять лет доходы от каких-то королевских казалий. Из них Палавичино смог компенсировать собственные затраты и должен был расплачиваться с кредиторами, в том числе и с Грилло. Однако король, не дождавшись истечения десятилетнего срока «вырвал из рук наследников» Палавичино те казалии и доход и передал их другим лицам. В результате Грилло понесли значительный ущерб. Тем не менее, нам известно, что позднее договор о владении казалиями был подтвержден Жаном II. Таким образом, должны были возобновиться и поступления от них семье Грилло. Вероятно, по каким-то причинам этого не произошло. Но, наверное, в несчастьях Грилло следовало бы обвинять не только короля, но и собственного компаньона Бенедетто Палавичино, получившего, по их же словам, все? Тем не менее, они решили добиваться права репрессалий против короля и его подданных. В этой просьбе им было отказано на основании вышеназванного закона об оказании гражданами услуг иностранному государю[773].

Итак, граждане Генуи обращались обычно за помощью к своему правительству, но сами же осознавали, что его возможности весьма ограничены. Генуя не могла и не хотела прибегать к крайним мерам против кипрских королей. Граждане же на свой страх и риск готовы были прибегнуть к «точечному» силовому воздействию, т. е. к ограблению кого-то из подданных Лузиньянов, чтобы компенсировать свои убытки. Для этого требовалось немного: 1) получение права респессалий против короля и его подданных, т. е. формальное согласие дожа и Совета старейшин на пиратские действия, и 2) уверенность в собственных силах.

Право репрессалий являлось ничем иным, как письменным одобрением генуэзского разбоя на Кипре. Правительство Генуи снимало с себя всякую ответственность за решение проблем граждан и перекладывало все на их собственные плечи. Как гражданин будет практически осуществлять нападения на подданных короля Кипра, на суше или на море, генуэзское государство не интересовало. Единственное, что делали генуэзские власти, — уведомляли, как было положено по закону, о праве репрессалий его получателя и всех чиновников Генуи в заморских колониях и факториях. Заметим, что дож и Совет весьма неохотно шли на предоставление репрессалии. Их считали, действительно, крайней мерой, применимой лишь тогда, когда все другие способы убеждения были исчерпаны, а также, когда сама Генуя не опасалась нежелательных последствий. Генуэзская администрация на Кипре и в других областях Романии ставилась в известность о решении дожа и Совета и была обязана следить за его выполнением[774]. При первой же возможности право репрессалий аннулировалось. В праве репрессалий всегда отказывали генуэзцам, которые находились при дворе иностранных государей или как частные лица оказывали им финансовую поддержку, продавали им драгоценности, предоставляли средства для выкупа государя из плена, как это было в случае с Янусом Лузиньяном[775]. Подобные услуги граждан Генуи другому государю считались частной инициативой, за которые правительство ответственности не несло. В данном случае, действия генуэзского правительства не удивляют. Генуя всегда поддерживала частные контакты своих граждан с местными правителями на Востоке, как христианскими, так и мусульманскими. Она никогда ничего не имела против их службы иностранным государям. Более того, всегда охотно использовала их личные контакты в собственных интересах: в политических и дипломатических отношениях с государствами Востока. Однако если подобные личные отношения граждан с местными государями осложнялись, правительство обычно не вмешивалось[776].

Для того, чтобы репрессалии стали ultima ratio, требовался не один год после подачи иска. Реализация названного права всегда была связана для его обладателя со значительным риском. Он рисковал не только невыплаченным ему долгом, но и деньгами, которые он должен был вложить в реализацию своего права. Предпочитали совершать разбойное нападение на киприотов на море с целью захвата товаров, ибо суммы, подлежавшие компенсации, всегда были значительными. Для этого нужно было как минимум нанять корабль и его команду. Успеха, естественно, никто гарантировать не мог. Если уверенность в нем была слабой, то лицензия на разбой могла использоваться как средство устрашения и давления на короля Кипра, как последнее «дипломатическое оружие». Таким образом, репрессалии как средство решения финансовых проблем применялись скорее не в юридической и внешнеполитической практике Генуэзского государства, а в жизни отдельных его граждан, вынужденных постоять за себя сами. Право репрессалий можно рассматривать как своего рода средство «народной дипломатии», легко претворявшееся в вооруженное столкновение.

Пострадать, однако, можно было не только от короля Кипра, но и от родной республики, которой постоянно требовались средства для защиты своих владений на острове. В связи с этим правительство было не прочь воспользоваться возможностями собственных граждан. Иногда граждане фактически принуждались к тому, чтобы финансировать государство. Например, в 1409 г. капитан генуэзской армады Конрад Дориа заставил гражданина Генуи, патрона корабля Мелькиона Марозо (Marozus, Marosus, Maroxus) дать в камбий огромную сумму — 1765 лир и 15 солидов, необходимую для «нужд генуэзского флота», посланного против короля Кипра. Дориа официально уведомил о заключении сделки губернатора и Совет старейшин Генуи. Согласно документам, составленным в Генуе в 1410 г., названные деньги должны были возвращены кредитору. Однако этого не случилось. Спустя несколько десятилетий, в 1440–1442 гг., наследники Мелькиона Марозо добиваются от правительства компенсации названной суммы[777]. В деле Мелькиона Марозо есть любопытная ссылка на декрет от 1415 г., согласно которому, кредитор коммуны не может добиваться какой-либо оплаты во время войны[778]. Поскольку Генуэзское государство находилось, фактически, в состоянии перманентной войны, то названное постановление, видимо, было вполне законным основанием для невозвращения полученного кредита. Очевидно, сам Мелькион не надеялся на скорое возвращение долга, поэтому, недолго думая, решил компенсировать ущерб собственными силами. В порту Родоса он ограбил другого купца флорентийца Конрада де Альбертиса, захватив его корабль и находившиеся на нем товары. В качестве оправдания своих действий Мелькион использует довод «государственной важности»: товары необходимы для нужд генуэзского флота под командованием Конрада Дориа, посланного против короля Кипра. Обращение флорентийца за справедливостью к правительству Генуи тоже оказалось безрезультатным[779].

При чтении генуэзских документов остается ощущение удивительной бесцеремонности и даже цинизма кипрских королей по отношению к гражданам Лигурийской республики. Лузиньяны с легкостью раздавали фьефы генуэзцам, подписывали привилегии, но при этом, кажется, заранее не собирались что-либо платить. Понимали ли эту игру сами получатели фьефов или кредиторы короля? На что они надеялись, если неуплата долгов королями была обычным явлением? Чем реально могла грозить подобная тактика Кипру в его отношениях с Генуей? Надо ли считать, что поведение королей Кипра выходило за рамки их личных контактов с гражданами республики и касалось именно отношений между государствами? Наконец, до какой степени доходило терпение Генуи и что реально она могла предпринять, кроме бесконечных уговоров и дипломатической риторики о необходимости платить по долгам не только отдельным гражданам, но и множества государственных долгов королевства[780]. Ведь генуэзское правительство, Маона Кипра и Банк Св. Георгия тратили не меньше сил и времени на взыскание возрастающих год от года долгов с королей Кипра, чем частные лица.

Не следует однако думать, что Генуэзское государство ничего не получало по долговым обязательствам кипрских королей. При Жаке I и в первые годы правления Януса долги выплачивались достаточно регулярно. Согласно Массарии Фамагусты 1391 г., в 1390 г. массарии получили в счет королевского долга 229460 белых безантов, из них 11470 безантов и 6 каратов составили королевские доходы от габелл ворот Никосии[781]; за 1388 г. было получено 229708 белых безантов и 53 карата[782]; за 1387 г. оставались неоплаченные счета, по которым массарии получили от Кипра 22438 безантов. Из них 14000 безантов были собраны от названной габеллы (rex dedit nobis pro cabelle quas colligere facit in Nicosia omnibus januensibus impediendo in kalendis marcii proxime preteriti de LXXXVII ad racione de bisantiis 14 000 de Nicosia in anno[783]). Остававшиеся по предыдущим счетам долги, естественно, обрастали процентами. Так, в 1387 г. король должен был заплатить по одному из счетов 23000 безантов. Однако по каким-то причинам деньги не были выплачены полностью. Остался долг в 666 безантов, который в 1390 г. был возвращен с учетом процентов и составил 743 безанта 8 каратов Фамагусты[784]. Следовательно, в случае несвоевременной уплаты долга его сумма увеличивалась на 3, 86 % в год. В массарии 1407 г. сказано, что ежегодно король должен выплачивать коммуне Генуи 14 тыс. безантов Никосии[785].

Финансовые проблемы Кипра особенно усугубились в правление короля Януса после его неудачной попытки атаковать Фамагусту в 1402 г.[786] 7 июля 1403 г. был подписан новый договор между кипрским монархом и губернатором Генуи, маршалом Бусико, по которому к прежним долгам добавлялась новая контрибуция "за все потери и затраты, которые понесли генуэзцы". Согласно названному соглашению, Янус обещал Новой Маоне Кипра постепенно выплатить 150000 золотых дукатов. Ежегодная выплата составляла 15000 дукатов. Кроме того, кипрский монарх должен был оплатить расходы на экспедицию Бусико на Восток[787] до момента подписания договора. В качестве гарантии Янус был вынужден заложить Великому магистру Родоса и госпитальерам драгоценные камни, золото и серебро на сумму 70000 дукатов. Эта собственность должна была вернуться Лузиньянам только после выплаты всей суммы. Имущество короны служило залогом остальных 80000 дукатов. Гарантом соглашения выступал Великий магистр Родоса. Пленников и захваченное имущество во время осады Янусом Фамагусты в 1402 г. стороны возвращали друг другу. Помимо этого, Янус обещал выплачивать 121000 "золотых безантов Никосии" Старой Маоне Кипра. Это были старые долги короны генуэзцам. В данном случае долг также растягивался на несколько лет[788].

В 1426 г., помимо выплат Генуе, Кипр будет вынужден искать деньги на выкуп своего короля из египетского плена. Сумма выкупа составляла 200000 дукатов[789]. Однако Генуя и во время, и сразу после войны с Египтом требует с разоренного королевства ежегодную плату за причиненный ей ущерб (ex summa peccunie dannificatorum). В современной историографии даже встречается мнение, что выкуп, требуемый султаном, не идет в сравнение с "вымогательствами христианской Генуи"[790]. Так в январе 1426 г., капитан и массарии Фамагусты переводят через Джакомо Джустиниани в Геную 3125 безантов (ок. 488 генуэзских лир), в то время как номинальные выплаты должны были быть несравнимо выше. В феврале-июле 1426 г. правительство Генуи приказывает капитану и массариям Фамагусты передать Джакомо и Винченцо Ломеллини 17500 безантов (2734 генуэзских лир). Деньги предполагалось получить от Кипрского королевства в счет уплаты контрибуции и доставить их в Геную. 12 марта 1427 г. правительство Генуи приказывает капитану Фамагусты выплатить Лодизио Грилло или Андреа Палавичино 800 золотых дукатов, полученными в счет долга короля республике[791]. Таким образом, мы видим, что переводимые в 20-е годы XV в. в счет погашения долгов суммы ничтожно малы по сравнению с концом XIV в.

Следует, однако, отметить, что в дипломатии с Кипрским королевством Генуя скорее использует тактику психологического давления, чем предпринимает реальные и грубые меры по взысканию долгов. Конечно, она периодически требует их своевременной оплаты, посылает ради этого к королю своих чиновников, ведет бесконечные переговоры с королем, идет на уступки, иногда мягко угрожает, но чаще взывает к добрым чувствам. Блестящей иллюстрацией этого служат длительные переговоры Лигурийской республики о погашении долга короля Януса, имевшие место на Кипре и в Генуе в 1423–1430 гг.[792] Суть дела состояла в следующем: в 1424 г. представитель Генуи, Банка св. Георгия и Новой Маоны заявил прокуратору короля Кипра Януса, что, согласно трем публичным актам, король является должником. Он потребовал от Януса предоставить все документы, касающиеся выплат Старой Маоне Кипра. Общая сумма долга составляла 150 тыс. дукатов. Король был обязан выплачивать в счет этой суммы Новой Маоне Кипра ежегодно 15 тыс. дукатов. Это условие, как мы видели выше, вытекало из договора от 7 июля 1403 г., подписанного между Янусом и маршалом Бусико. Затем данное обязательство короля было дважды документально подтверждено: в 1410 и 1416 гг.[793] Кроме того, в 1410 г. при подписании в Никосии очередного договора о мире и согласии Янус подтверждает генуэзской стороне все прежние обязательства Кипра, зафиксированные в «старых и новых мирных соглашениях и конвенциях, заключенных покойным Пьером де Кафраном, в прошлом адмиралом Кипра, с представителями Маоны Кипра в Генуе[794]. В 1425 г. сумма долга в 150 тыс. дукатов зафиксирована также в актах Банка св. Георгия[795]. Однако из документов из собрания "Diversorum Comunis Ianue" видно, что названные договоры имели продолжение. В них сказано, что республика "из милосердия, человеколюбия и доброты" сначала увеличила втрое срок выплаты долга, согласившись на то, что король будет платить Новой Маоне по 5 тыс. дукатов ежегодно. Затем этот срок был продлен еще вдвое, и сумма ежегодных выплат упала до 2500 дукатов[796]. Несложный подсчет показывает, что выплата только одного этого долга должна была растянуться на 60 лет! Понятно, что никто реально не надеялся получить названную сумму обратно. Тем не менее, Генуя активно использовала это дело как способ давления на короля, как напоминание о его финансовой зависимости от республики, как возможный повод для вмешательства во внутренние дела Кипрского государства.

Ведя своеобразную психологическую атаку, Генуя постоянно напоминала королю, что он родился в Генуе, поэтому должен питать к ней дружеские чувства, тогда как он, напротив, не только не платит по счетам, но еще и замышляет ограбить республику и Новую Маону. Янус, забыв об уважении к самому себе, о королевской добродетели, нарушает собственное слово и мирный договор, заключенный между его отцом Жаком I и Генуей, неоднократно возобновлявшийся во времена его отца и ратифицированный им самим. Республика подчеркивала, что не подобает ей брать на себя судебные разбирательства и заставлять короля заботиться о соблюдении условий мирных договоров, ибо их нарушение грозит королевству многочисленными бедами и разорением. "Пусть Янус подумает", — предупреждает Генуя, — какие опасности выпадали на долю этому королевству по сравнению с королевством его предшественников, из-за неподобающего и негуманного обращения с генуэзцами на Кипре. Генуя призывает короля также подумать, "…при каких простых обстоятельствах возникают крупные разногласия, когда не только разрушались частные дома, но и приходили в упадок обширнейшие территории, богатейшие королевства и могущественные империи, как растущие разногласия не только стесняли эти государства, но и как на самом деле их уничтожала дряхлость, прежде чем они давали побеги". Не стоит доводить дела до того, чтобы "раздувались людские разногласия, распространялся и разливался их яд…, поскольку растущая рана вряд ли лечится железом и огнем". Генуя при этом неоднократно утверждала, что давала деньги исключительно из доброго отношения к королю, веря его королевскому слову, невзирая на враждебность, которую генуэзцы ощущают в Фамагусте, хотя в ответ любая другая коммуна, завоевав Фамагусту, срыла бы ее стены, ввела войско и навела порядок силой оружия. Справедливости ради нужно отметить, что подобная риторика не соответствовала интересам самой Генуи. Стены крепости Фамагусты гарантировали безопасность ее собственных граждан, а рынок приносил прибыль. И это было понятно всем.

Генуэзское государство мирилось (или было вынуждено мириться) с существующим положением вещей, возможно, потому, что Кипр мог просить о помощи против него третью сторону, например, Венецию или Родос. Теоретически такой ход событий был не исключен, но практически маловероятен. В мирное время, особенно в XV в., мы нередко видим и рыцарей Ордена, и венецианцев при дворе кипрских королей. Они являлись посредниками в переговорах, сотрапезниками монарха, его советниками, юристами, иногда состояли на военной службе. И Венеция, и Родос, как правило, охотно принимали участие в любого рода переговоров Кипра с другими странами, в том числе и с Генуей, но, как показала кипро-генуэзская война, в военные конфликты предпочитали не вмешиваться. Теоретически Кипр мог обратиться (и обращался) к Венеции за материальной помощью. Однако и в финансовых отношениях с Кипром Адриатическая республика занимала очень осторожную позицию. Если оказание помощи Кипру грозило осложнением и без того непростых отношений с Генуей, Венеция предпочитала отойти в сторону и найти предлог для отказа. Так было во время кипро-генуэзской войны, когда королю было отказано и в военной, и в финансовой помощи. Так случилось и позднее, когда в 1390 г. кипрский посол Пьер де Кафран напрасно просил в Венеции денег для выкупа у Генуи королевского сына Януса[797].

Проявленное Генуей терпение в отношениях с Кипром было ее платой за обладание Фамагустой. Ведь помимо долгов, Генуя опасалась за соблюдение королями статьи договора 1383 г., дававшей исключительный статус порту Фамагусты: разгрузка кораблей в любом другом порту Кипра, кроме Фамагусты, была недопустима. Исключение составляли лишь случаи, когда товары предназначались для личного пользования короля и его семьи. Так, в 1424 г., когда генуэзским властям стало известно, что во владениях Корнаро в Пископи были разгружены какие-то венецианские корабли, они заявили решительнейший протест и в очередной раз указали, что единственным портом на Кипре является Фамагуста. Заверениям Януса, что требования Генуи несправедливы, т. к. на этих кораблях были привезены грузы для него самого, правительство Лигурийской республики явно не верило[798].

Обеспокоенность Генуи была вполне объяснима и имела чисто финансовую подоплеку. Совершенно очевидно, что во время войны 1373–1374 гг. Генуя без особого труда могла завоевать весь остров. Однако она этого не сделала. Более того, как только была взята Фамагуста, генуэзцы поспешили подписать с королем мир и закончить войну, но специально заложили в договор 1374 заведомо невыполнимые для кипрской стороны финансовые условия. Завоевание всего острова не входило в планы торговой нации. Торговые контракты, заключенные едва была взята Фамагуста, являются лучшим доказательством тому, что все мысли генуэзцев были сфокусированы на городе, а не на острове. Им нужен был именно рынок Фамагусты, с его налаженными связями с левантийскими коммерческими центрами и стабильными, высокими доходами. Так, нотариальные акты Ладзарино де Ерценис (Lazzarino de Erzenis) свидетельствуют о том, что генуэзские воины уже в 1374 г. активно заключали в городе договоры камбия, комменды, mutuum, ожидая, несомненно, от них прибыли[799]. Территориальное завоевание всего острова потребовало бы существенной перестройки всей экономики метрополии, создание сложной системы управления, значительных материальных затрат, урегулирования отношений с местным населением. А в результате — весьма сомнительная негарантированная отдача от кипрского сельского хозяйства[800]. Генуэзцы никогда не были склонны к длинным и долгоокупаемым инвестициям, коим являлась аграрная экономика. Поэтому фьефы генуэзцев на Кипре, о которых часто упоминается в договорах и юридических документах, есть не что иное, как денежные ренты или производственные площади (мастерские по выработке камелотов и красильни) в самой Фамагусте и ее округе. Генуэзцы предпочитали не отдаляться от Фамагусты, несмотря на то, что имели полную свободу передвижения по всему острову. Стены крепости охраняли и защищали от любых опасностей, подстерегавших на территории королевского Кипра. В результате генуэзцы не вкладывали большие капиталы в кипрскую деревню, не заботились об организации в ней производства продукции, ориентированной на международный рынок. Их фьефы — есть чисто техническая, механическая эксплуатация кипрской земли, формальные держатели которой сами ею не управляли. Отсюда постоянные разговоры в источниках о фиксированном, гарантированном королем доходе: 500, 1000, 2000 безантов в год. Владелец собственной земли при расчете ее доходности не мог не учитывать уровень урожая, который не может быть из года в год одинаковым хотя бы потому, что зависит от капризов природы. Генуэзского "феодала" на Кипре эти вопросы не интересовали. Он имел договор о фиксированных ежегодных выплатах и требовал его исполнения. Ответственность же за выплату фьеф-ренты, с его точки зрения, несет власть независимо от того, кто является реальным собственником земли или кто ею управляет. Власть же должна заботиться о сборе дохода от земельных владений и передачи его генуэзскому "держателю".

Лигурийская республика избежала лишних проблем, связанных с организацией аграрной периферии острова, получив весомый и наиболее доходный сектор кипрской экономики: международный рынок, уже сконцентрированный и обеспеченный инфраструктурой в Фамагусте. Генуя получила в свои руки главный экономический и финансовый узел острова. Победа в войне и условия договоров 1374 и 1383 гг. дали ей контроль над всеми потоками западноевропейской торговли с Ближним Востоком. Поэтому удержание Фамагусты (следовательно — сохранение доминирующих позиций в восточносредиземноморской экономике) было, несомненно, более важным, чем взыскание королевских долгов или организация сельского хозяйства. Финансовая зависимость Лузиньянов эксплуатировалась генуэзским правительством, чтобы обезопасить себя от любых претензий с их стороны на Фамагусту и чтобы обеспечить покой для генуэзцев, пребывающих на острове. Долги короля стали прекрасным инструментом политического давления, используемым генуэзской дипломатией. Однако реальным источником постоянной прибыли должна была стать для генуэзцев именно Фамагуста, как когда-то для королей Кипра[801]. Обладание Фамагустой и ее нормальное функционирование как торгового центра стоило большего, чем долги Лузиньянов. Именно этим объясняется долготерпение Генуи, когда дело касалось долгов короля ей и ее гражданам.

Дипломатия генуэзцев в отношении Кипра была полна психологической риторики. Претензии Генуи пересыпаны заверениями в добрых намерениях, призывами к прощению и умиротворению с намеками на возможность применения силы. Подобный стиль общения устраивал и кипрскую сторону. Король на словах охотно соглашался с претензиями противоположной стороны и делал вид, что всячески готов к сотрудничеству, дабы оттянуть время выполнения обязательств. Однако за дипломатическими словопрениями и той и другой стороны стояли конкретные прагматичные цели: киприотам были необходимы мир, хотя бы относительный, генуэзские капиталы и доступ к их хорошо отлаженной финансовой системе, а генуэзцам — кипрский порт и рынок в Фамагусте.

Таким образом, кипро-генуэзская война положила конец экономическому процветанию Кипрского королевства, навсегда поставив его в долговую зависимость от других государств, принесла разорение городов и инфраструктуры. Многие разрушенные и заброшенные во время войны земли полностью так и не возродились. Экономический коллапс обусловил политический упадок государства. С конца XIV в. Кипр перестает восприниматься на политической арене Средиземноморья как сильное государство, способное участвовать в крупных военных союзах и крестовых походах европейских государств против турок или Египта, как это было во времена Гуго IV и Пьера I. Кипрское королевство смогло просуществовать еще немногим более столетия только благодаря дипломатической игре киприотов на интересах генуэзцев на Кипре, а также их конкурентов из других средиземноморских государств, особенно Венеции. Однако последствия войны были далеко не однозначны и для победившей стороны — для Генуи. Ее отношения с местной властью складывались далеко не гладко. Тем не менее, большинство проблем долго и трудно, но все же решалось на дипломатическом уровне. Экономические перспективы, связанные с Фамагустой, казались слишком заманчивыми и должны были компенсировать проблемы отношений с киприотами.