Королевство Кипр и итальянские морские республики в XIII–XV веках

III.1.1. Принципы управления колонией

Об организации управления Фамагустой следует сразу сказать то же самое, что и о любой законодательной и политической активности центрального правительства: ее конечной целью было обеспечение процветания и могущества Генуэзской республики. Отсюда одна из задач историка, посвятившего себя изучению не только истории Кипра, но и истории левантийской торговли итальянских морских республик в целом, заключается в том, чтобы, отдавая себе отчет в том, какова была эта конечная цель, понять, почему средневековые управители считали, что предпринимаемые ими организационные меры работают на процветание республики, и какие экономические, социальные и политические механизмы были ими задействованы при законодательном регулировании жизни генуэзских поселений на Востоке.

В работах, посвященных и генуэзской, и венецианской торговой экспансии на Леванте, анализирующих экономические условия и даже бюджеты отдельных торговых форпостов, всегда опускается одна очевидная составляющая — все эти предприятия были частью общегосударственной экономики, и их значимость для государства нельзя осознать, прибегая лишь к внутрирегиональному анализу.

Целесообразность административных и военных вложений на Востоке определялась не тем, как складывается судьба Фамагусты, Хиоса или Каффы, а тем, какую отдачу имеет их существование в точке фиксации прибыли, т. е. в самой Генуе. Политическая, военная и дипломатическая активность метрополии при любом режиме преследовала в конечном итоге лишь одну цель — обеспечить гражданам республики условия для наиболее продуктивного обогащения себя, а посредством этого и самого государства. Экстенсивный путь реализации цели — увеличение числа колонистов, был столь же приемлем, как и интенсивный — увеличение объемов капиталов на Востоке. Этими двумя путями разные социальные слои коммуны в обстановке, которую они сочли для себя более перспективной, нежели на родине, не только поддерживали свое существование, но и умножали ее могущество.

Способствовать обогащению граждан по мере возможностей было обязанностью центрального правительства, и оно не могло не применить к своим заморским владениям те административные наработки, которые зарекомендовали себя либо в самой Лигурии, либо в прошедшие годы на Леванте. Сразу же надо сказать, что, не отказываясь от основополагающих принципов администрирования, власти Генуи коррелировали свою позицию в соответствии с запросами времени и историческими реалиями. Административное устройство Фамагусты является лишь одним, пусть и немаловажным, показателем для иллюстрации приведенного тезиса.

Первое, о чем нельзя забывать и что упускают из вида те исследователи, которые описывали "коммуну Каффы" или "коммуну Фамагусты", — генуэзские поселения на Леванте не были коммунами. За термином «коммуна» стоит вполне определенный для Италии тип государственного и политического устройства, из которого вытекают дочерние формы организации административного управления. «Коммуна Фамагусты», как и «коммуна Каффы» по сути лишь наукообразное определение городских общин, способное затемнить суть их административного устройства. Официальное и полностью отражающее статус этих поселений название было «Communa Ianue in Famagusta», «Communa Ianue in Caffa». Те органы управления и должности, которые возникали в Левантийских поселениях, даже если они назывались по аналогии с коммунальными (как подеста или Совет), формировались по принципам, ничего общего с собственно коммунальными не имевшими.

У Советов не было прерогатив по избранию глав администрации. Наоборот, на главу генуэзской администрации возлагались обязанности по формированию технических административных Советов. Главы администраций, как бы они не назывались, подеста, консул или капитан, были чиновниками, ответственными перед центральным правительством; именно центральное правительство их и назначало. Наделение Советов колоний правом (и обязанностью) выбирать главу администрации в случае кончины действующего капитана или консула, естественно, нельзя рассматривать как нарушение прерогатив метрополии. Подобная процедура была технической, призванной обеспечить преемственность административного управления, и любой избранный по нужде, должен был либо пройти утверждение в Генуе, либо уступить место присланному вновь главе администрации. Подобное правило действовало не только применительно к высшим официалам колоний, но и по отношению к рядовым социям или среднему звену администрации: писцам и нотариям курии, кастелянам, капралам, министралам, членам оффиций. Следует, конечно, отметить, что для Фамагусты оно было более актуально, чем, скажем, для Каффы, которая, в отличие от Фамагусты, при формировании корпуса социев в значительно большей степени могла опереться на полиэтничные людские ресурсы консулата на регулярной основе[804].

Воспроизводя в Фамагусте привычную для себя административную структуру, метрополия не могла не повторить там привычное распределение функций между членами администрации. Подобно избираемому дожу, назначаемый капитан был в пределах своей юрисдикции верховным главой генуэзцев, прибывавших на Кипр и проживавших там. Еще не реализованный в XIV в. принцип разделения властей (его впрочем, в анклаве Фамагусты и не было бы смысла проводить) оставлял главе генуэзской колонии полномочия, как в административных, так и в судебных или фискальных делах. Сохранившийся за ним с довоенной поры 1374 г. титул подеста объемлет все перечисленные функции. И все же утвердившееся накрепко именование главы Фамагусты — "капитан Фамагусты" — определяет и подчеркивает тот вид деятельности, который был первым для главы генуэзского форпоста, находившегося в недружелюбном окружении.

Даже поэтому провести строгое разграничение между административной системой Фамагусты и системой ее обороны трудно. В действительности мы имеем дело с системой, военно-административной по своему характеру или, по выражению Л. Баллетто и Дж. Пистарино, военно-политической[805]. Более того, в подчинении у капитана находятся не только военные специалисты, но и генуэзцы с профессиями двойного назначения. Труженики вполне мирных профессий: цирюльники и врачи, плотники и сапожники, портные и скорняки, — становились стипендиатами коммуны наравне с арбалетчиками и бомбардирами, поскольку армию и флот нужно было обеспечивать обмундированием, такелажем, ремонтировать суда и укрепления, лечить матросов и военных. Двойственность положения ряда других официалов: массариев или капитана ворот Лимассола, — как хорошо известно, выражается в том, что на одних возлагались фискально-финансовые, а на других — военные обязанности. Тем не менее, казалось бы, по сути военные должности кастеляна (коменданта "Замка") и капитана ворот Лимассола трактуются в документах как должности не военные, а чиновничьи, и перечисляются в ряду прочих официалов Фамагусты.

Все чиновники Фамагусты: капитан, его викарий, два массария, кастелян, капитан ворот Лимассола, писари курии, массарии и министралы назначались только в Генуе и только на один год[806]. В редчайших случаях чиновник мог получить назначение на должность сразу на два года. Например, таковое назначение получил в 1426–1427 гг. Карло Пинелли на должность капитана Фамагусты, или Якопо Кастаньоло на должность министрала, или Доменико де Телиа на должность капрала[807]. Как правило, все вновь назначенные чиновники отправлялись на Кипр вместе с новоизбранным капитаном Фамагусты и завербованными на Кипр военными[808]. Оффиция попечения Романии, следившая за исполнением ими своей должности, могла лишь рекомендовать граждан на исполнение должностей. Они двигались по служебной лестнице и могли, в конце концов, даже получить должность капитана города. Путь от массария к капитану прошли в 1422/1424 гг. Джованни де Андреа, Джорджо де Франки в 1427 г., Лука Джамбоно в 1428 г., Пьетро де Вернациа в 1433 г.[809] У граждан Генуи была также возможность купить одну из должностей, как это сделал в 1424 г. Дамиано де Виали, купивший за 150 лир должность кастеляна Фамагусты сроком на один год[810]. Когда граждане республики покупали должности в Фамагусте, у них, естественно, была не только задача вернуть вложенные деньги через стипендию, но и надежда хоть на какие-нибудь дивиденды. Практика продажи должностей в Фамагусте была запрещена только в 1447 г. Банком св. Георгия, не столь чувствительным к проблеме кредитования, как само правительство, ибо покупка с последующей выплатой стипендии была не чем иным, как кредитом частного лица государству[811].

Итак, общим правилом при избрании высших должностных лиц главных генуэзских поселений на Леванте была их ежегодная сменяемость. С одной стороны, это был способ удовлетворить запросы множества группировок внутри генуэзского истэблишмента, а с другой — очередная защита от кумовства и коррупции, которые непрестанно взрастали на почве заморской торговли. Независимый подбор членов административной команды, которая ежегодно должна была отправляться в Фамагусту вместе с вновь назначенным капитаном, в какой-то мере также служил этой цели. Кроме того, чтобы избежать коррупции и использования служебного положения в личных интересах, чиновникам Фамагусты — капитану, массариям, субмассариям, писцу курии — было запрещено принимать участие в габеллах или в торговых операциях в Фамагусте или других городах Кипра. Они не имели права этого делать ни сами, ни при посредничестве третьих лиц[812]. Существовало также правило, что генуэзские чиновники и ректоры не могут получать за службу какого-то вознаграждения или премии. Данный закон был зафиксирован 2 августа 1373 г. синдиками в отношении адмирала Пьетро Кампофрегозо, командовавшего генуэзским флотом при взятии Фамагусты[813]. Статуты Фамагусты 1448 г. добавляют к этому еще и запрет принимать подарки стоимостью дороже 10 безантов[814]. Помимо этого, исполнение некоторых должностей сразу двумя лицами: два массария, два субмассария, четыре синдика, работавших парами, — связано не с тем, что один человек был не в состоянии справиться с объемом работ, но было призвано обеспечить взаимоконтроль чиновников и, таким образом, "морализировать" их деятельность.

На назначениях чиновников, которые производились в Генуе, не могли не сказываться политические и групповые интересы. Отдавая себе отчет в том, что эти интересы могут усложнить успешное управление заморскими территориями, метрополия пыталась выработать процедуры, которые позволили бы обезопасить Фамагусту от некомпетентного руководства. Очередной механизм выбора капитана расписан в статутах Фамагусты, составленных в связи с передачей города в управление Банку св. Георгия сроком на 29 лет в 1447 г. Хотя последнее слово, выбор, оставались за дожем, кандидатов предлагали лица, непосредственно заинтересованные в получении кипрских доходов. Семеро из держателей компер, выбранных, так сказать, в первом туре попечителями Банка св. Георгия, выбирали для второго тура семерых кандидатов на должность капитана. Достаточно длинный список должен был гарантировать, что среди них не окажутся лишь члены одной группировки. Другие двадцать четыре человека, призванные для того, чтобы послужить перстом Божьим, и очищенные клятвой, тянули жребий, после которого число кандидатов сокращалось до четырех. Из них дож должен был сделать окончательный выбор, а протекторы Банка ратифицировать избрание[815].

Тем же целям служила и процедура избрания капитана в непредвиденных, но нередко случавшихся обстоятельствах. Выборы капитана могли проводиться на Кипре в случае кончины капитана для исполнения обязанностей. Чтобы город не остался без главы, в течение четырех дней администрация вместе с генуэзскими купцами Никосии и Фамагусты — Consilium omnium mercatorum Ianuensium hic Famagusta existentium, а также виконт курии сирийцев, выбирали временного капитана. Он исполнял свои обязанности до прибытия из Генуи очередного капитана, выбранного по описанной выше процедуре[816].

За рамками процедуры, описываемой и предписываемой законодательством Генуи, остаются более существенные моменты, необходимые для понимания положения капитана Фамагусты. Они уводят нас далеко за пределы проблемы левантийской торговли. Речь идет о функционировании политической системы средневековых государств в целом. За ответом на, казалось бы, малозначимый вопрос — требовалось ли согласие граждан на выдвижение их кандидатуры на должность капитана — скрыты объяснения того, чем была эта должность. С одной стороны, мы можем ожидать, что исполнение должности капитана Фамагусты сулило множество благ, что от желающих занять этот пост не было отбоя, оставалось лишь подобрать наиболее достойных. С другой стороны, хотя мы, наверное, можем представить себе какого-нибудь венценосного государя, испрашивающего согласия у своего вассала при назначении того на какую-нибудь должность, считать это нормой монархического устройства трудно. Республиканское устройство Генуи, естественно, предполагало иную степень свободы для индивида, нежели в сугубо феодальной иерархии, но почему мы должны считать, что формирование государственного аппарата в республике зависело лишь от желания "низов"? На наш взгляд, наоборот, члены генуэзской элиты представляли собой интеллектуальный ресурс, которым администрация республики, как и монарх, была вправе распоряжаться по своему усмотрению.

Сохранившиеся в регистрах коммуны и Банка св. Георгия сообщения о том, что кто-то из избранных кандидатов отказывался от должности, говорят нам сразу о двух вещах. Во-первых, гражданин, действительно, не был обязан принимать назначение (неважно по какой причине), но то, что здесь важнее — процедура избрания не базировалась на желании кандидата; то есть администрация априори предполагала, что принятие назначения — долг каждого гражданина. Такая постановка вопроса принципиально меняет подход исследователя к вопросам формирования колониальной администрации. Выполнение гражданского долга никогда не рассматривалось в историографии в качестве причины, побуждавшей нобилей, ремесленников и торговцев отправиться на Левант в качестве официалов коммуны. Историкам было достаточно думать, будто те наверняка знали, что их высокий статус открывает для них в Фамагусте и Каффе, на Хиосе и в Пере бескрайние возможности для обогащения.

Каковы были "бескрайние" возможности нам неплохо известно из расследований, которые проводили синдики. "Бескрайними" они становились тогда, когда чиновник не просто переступал через те препоны, которые законодательство ставило на пути кумовства и коррупции, а отбрасывал их в сторону напрочь. Положение высших магистратов, чья деятельность обязательно проверялась синдиками, рассматривавшими любые жалобы рядовых граждан и негоциантов, с финансовой точки зрения было весьма зыбким. Не столь уж велики были после издержек на исполнение должности остатки жалованья, чтобы покрыть драконовские штрафы, налагавшиеся при любом сомнении в законности распоряжений капитана. Любой капитан, отправляясь в Фамагусту, должен был осознавать, что он рискует вернуться оттуда не с прибылью, а разоренным. Тем не менее, каждый год все новые и новые официалы ехали на галерах и посуху в левантийские форпосты. В действительности они не могли не поехать: только таким способом они могли готовить себе карьеру или оставаться в среде элиты, исполняя ее предназначение. Не согласись когда-то Томмазо Кампофрегозо стать капитаном Фамагусты, вряд ли бы мы знали о таком доже.

Подобное положение вещей, когда самодержавный за удаленностью от метрополии правитель служил сначала за честь, а потом за деньги, было принципиальной установкой в республике. Старейшины и правители Генуи были уверены, что власть, основанная на достоинстве, и в какой-то мере страхе, более эффективна, чем нацеленная на получение дохода. Поэтому практикуя продажу второстепенных должностей с целью уменьшить дефицит бюджета колоний, метрополия даже при жесточайшей нужде редко шла на то, чтобы продавать желающим высшие посты в заморских владениях. Нам неизвестны примеры продажи должности капитана Фамагусты, хотя попытки ее покупки у нас есть. Например, в 1440 г. братья Бардис, долгое время проживавшие в Фамагусте, хотят даже продать свой дом в Генуе, вознамерившись купить на вырученные деньги должность капитана Фамагусты[817]. Попытка не увенчалась успехом, но для нас важно понять другое — граждане не исключают такой возможности для себя, хотя это и возбраняется генуэзским законом. Деньги при вступлении в должность капитана, как в случае Фамагусты, а также консула Каффы, подеста Перы или любой другой колонии, кроме консула Александрии, новоизбранному действительно были необходимы. Согласно правилам дожа Габриэле Адорно 1363 г., новоиспеченный глава колонии в качестве гарантии своей верной службы и покорности решениям синдиков вносил взнос от 500 до 3000 генуэзских лир[818]. Позволить себе подобные траты мог далеко не каждый. Следовательно, правительство Генуи, помимо всего прочего, устанавливает для высших должностных лиц колоний имущественный ценз и берет залог, чтобы обезопасить себя от чрезмерного лихоимства и растрат чиновников на местах.

Синдикаты. Жизнь первых лиц администрации Фамагусты никогда не была простой и безоблачной. Ежегодно деятельность администрации Фамагусты, прежде всего капитана и массариев, как уже упоминалось, подвергалась тщательной проверке со стороны центрального правительства. С этой целью в Генуе назначалась комиссия, sindicamentum, которая направлялась непосредственно в Фамагусту, была призвана проверить все финансы, счета, собрать жалобы и претензии со стороны жителей города, провести расследование злоупотреблений. Капитан и массарии были обязаны предоставить ревизорам коммуны, а впоследствии протекторам Банка св. Георгия, всю необходимую документацию. После подобной ревизии капитан нередко приговаривался к уплате значительных штрафов за различные нарушения и злоупотребления. Частные лица — жители города, как генуэзцы, так и негенуэзцы, спешили подать их синдикам и через них непосредственно дожу и Совету старейшин Генуи[819].

Институт синдиков не был чисто генуэзским явлением и, тем более, кипрским. Синдикаты (ревизии) деятельности чиновников были характерны и для других итальянских городов: Флоренции, Болоньи, Венеции. В восточные колонии своих синдиков отправляла и Генуя, и Венеция[820]. В Генуе институт синдиков впервые упоминается в источниках еще в 1231 г., когда назначаются ревизоры для контроля подеста Уголино де Парма[821]. В королевстве Кипр нам известно о присутствии синдиков в 1328–1330 и 1337–1338 г. Однако тогда синдики коммуны Генуя выполняли разнообразные задачи. Они являлись не только, и не столько, ревизорами, но и послами, прокураторами и нунциями коммуны одновременно: ambaxator, sindicus, procurator, nuncius. Им доверялось вести переговоры с королем и римским папой о кипрских делах в 1329–1330 г. и подписать кипро-генуэзский договор 1338 г.[822] Только в законах дожа Габриэле Адорно 1363 г. впервые были сформулированы юридические правила процедуры для синдикатов как в самой Генуе, так и в колониях. В первую очередь институт был призван контролировать и ограничивать власть высших должностных лиц государства: дожа, Совета старейшин, подеста, ректоров. Синдики принимали участие в выборах восьми членов Оффиции монеты, однако, не имели права контроля счетных книг Оффиции. Согласно правилам 1363 г., деятельность самих синдиков также контролировалась и ограничивалась государством. Четыре генеральных синдика коммуны (generales sindicatores Communis) выбирались всего лишь сроком на один год. Кроме того, эти четверо делились на две группы и работали парами по шесть месяцев каждая. В случае вынесения приговора было необходимо их большинство в ⅔ голосов. По истечении срока службы в свою очередь уже деятельность самих синдиков контролировалась их преемниками[823]. В одном из документов предельно ясно сформулирована их глобальная задача: "… четыре синдика, избранные для проведения ревизии, исправления ошибок и наказания официалов восточных областей… (quatuor sindicatores nuper electi ad sindicandum, corrigendum et castigandum officiales partium orientalium…")[824].

Синдики (ревизоры) коммуны, назначавшиеся в Генуе, а после передачи Фамагусты Банку св. Георгия его протекторами[825], находились за штатом чиновников Фамагусты, но вместе с тем в рамках системы управления колонией и одновременно над ней. Их регулярные и экстраординарные миссии, несомненно, были нацелены и способствовали поддержанию законности на Леванте как в сфере гражданского, так и коммерческого права. Их предназначение заключалось не только в том, чтобы вскрывать допущенные чиновниками правонарушения; синдики выполняли роль арбитров и апелляционной инстанции, независимой от местной власти, с одной стороны, с другой — заинтересованной в раскрытии правонарушений, ибо исполнение синдиката вознаграждалось из сумм штрафов наложенных на нарушителей. Более того, синдикат становится высшей судебной инстанцией, а решения синдиков практически оказываются обязательными для исполнения всеми другими структурами. Выше синдиков стояли только структуры непосредственно их назначавшие и, таким образом, курировавшие: "Нельзя каким-либо образом апеллировать, протестовать, кассировать или жаловаться на решения, обвинения или оправдания синдиков светлейшему господину дожу, Совету старейшин или какой-либо оффиции или магистратуре коммуны Генуи; но следует в таком случае обращаться с протестом к господам протекторам; при подобной рекламации следует незамедлительно рассмотреть судебное решение синдиков.

Протестующий не может добиваться удовлетворения протеста прежде, чем было вынесено решение о вышеназванном обвинении"[826]. Статуты Фамагусты также фиксируют процесс работы синдиков в колонии. Во-первых, они были чрезвычайно ограничены во времени. Синдики, так же как и все другие чиновники администрации города: капитан, массарии, викарий и члены оффиций, — должны были быть избраны/назначены в течение трех дней после сложения с себя полномочий прежним капитаном. В следующие восемь дней принимались иски. В течение трех дней обвиняемый имел право под присягой представить оправдания, а затем еще восемь дней давались для сбора доказательств обвинения. Следующие восемь дней давались для защиты с предоставлением дополнительных доказательств и возражений. Наконец, в течение двенадцати дней синдики должны были свершить правосудие и вынести приговоры. Решения принимались двумя третями голосов названных четырех синдиков. Итого, на всю работу синдиков отводилось 34 дня[827]. Выполнение синдиками вышеназванных условий подтверждается на практике во время синдикатов деятельности капитанов Пьетро ди Марко (25 ноября — 23 декабря 1448 г.), и Наполеоне Ломеллини (5 сентября — 5 октября 1459 г.). Далее лишь принимались апелляции на уже обнародованные решения синдиков[828].

Для капитанов, равно как и всех других чиновников города, тот период, который начинался сразу после окончания срока их службы в Фамагусте, когда проводился синдикат их деятельности, был, по видимости, наиболее неприятным. Обвинений в злоупотреблениях, а равно и последующих штрафов, наверное, не избежал ни один капитан Фамагусты. Второй, кто находился под пристальным вниманием синдиков и против кого обыкновенно выдвигались обвинения, был викарий капитана. Далее следовали два его кавалерия[829]. Как видно, в первую очередь проверке подлежала деятельность свиты (commitiva) капитана. Sindicamentum Пьетро ди Марко и Наполеоне Ломеллини, представляют собой ярчайшие примеры. Синдики имели право приговорить обвиняемого не только к уплате денежного штрафа, но и к телесным наказаниям (sindicatores habeant potestatem et arbitrium puniendi… tam corporaliter quam pecunialiter…)[830]. Заслуженные бывшими капитанами наказания нельзя не проиллюстрировать примерами, говорящими уже не о всевластии, а о зыбкости положения высшего официала Фамагусты.

Например, в 1451 г. и в 1454 г. Пьетро ди Марко, капитан Фамагусты в 1448–1449 гг., подал жалобу правительству Генуи. В ней он отмечает, что он в период исполнения своей должности был вынужден выплатить Симону де Чева жалование из собственных денег, поскольку последний имел от дожа письма с предписанием произвести для него оплату из массарии Фамагусты. Деньги, 160 венецианских золотых дукатов (360 генуэзских лир) он взял в камбий от имени дожа Генуи, Совета старейшин и Оффиции Романии. Практически, Пьетро ди Марко совершил доброе дело для только что избранного на должность нового массария Баттисты де Тома, сделав за него заем. Соответствующую запись об этой сделке камбия Баттиста должен был внести в массарии Фамагусты, чтобы личные расходы капитан мог компенсировать из казны Фамагусты. Однако, по каким-то причинам, этого сделано не было. В результате капитан понес значительный убыток, и в 1451 и 1454 г. он подавал прошения о компенсации названной суммы из имущества массария Баттисты де Тома. Правительство, тем не менее, не было склонно торопиться с решением уже частных проблем бывшего капитана. Дважды принималось решение о рассмотрении дела, назначалась комиссия для его расследования. Однако и через пять лет после окончания срока службы Пьетро ди Марко дело еще не было решено[831]. И это был далеко не единственный процесс, связанный с этим капитаном. Только один Симон де Чева — сборщик габелл в Фамагусте, в 1449 г. подал синдикам коммуны большое число жалоб против Пьетро ди Марко, в которых обвинял бывшего капитана в многочисленных злоупотреблениях[832]. Не меньше недовольства вызвала у жителей города деятельность некоторых других капитанов: Агостина Скварчафико, Наполеона Ломеллини, Оберто Джустиниани. Кажется, дож и Совет старейшин были просто завалены петициями против них. В случае же смерти экскапитана дела еще больше осложнялись и затягивались. Так произошло, например, с исками против Агостина Скварчафико, который умер вскоре после возвращения из Фамагусты в Геную. В таких случаях, как оказывается, претензии предъявлялись наследникам покойного, и на них возлагалась, по крайней мере, материальная ответственность за действия их предка[833].

Итак, на Кипре активность синдиков была ориентирована в первую очередь на те инстанции, которые были связаны с судопроизводством в Фамагусте. Известные именно по их деятельности казусы оттеняют как нельзя лучше две на первый взгляд противоречащие особенности жизни и деятельности купечества в левантийском городе. Несмотря на опасности и злоключения, подстерегавшие рядовых граждан в городе, управляемым всесильным капитаном, несмотря на судебные разбирательства и потери, которые сулил самому капитану и другим его подчиненным институт синдиков, в гражданах и чиновниках, стремившихся в Фамагусту, недостатка не ощущалось.

Администрация колонии и городская община. Состав имеющихся источников позволяет обсуждать, каким образом строились отношения местной генуэзской общины с администрацией колонии в период, предшествовавший войне 1374 г., лишь в общих чертах, подразумевающих и учитывающих судебно-административный иммунитет генуэзцев в Кипрском королевстве. Аннексия Фамагусты ab inicio поставила самоуправление в жесткие рамки военно-административного устройства. Consilium omnium mercatorum Ianuensium hic Famagusta existentium[834] — технический совет, как правило, собирался в экстренных случаях и изначально был жестко подчинен власти капитана города. В Совет привлекались лучшие граждане города (cives), купцы и "burgenses", отличавшиеся благоразумием, достоинствами и хорошей репутацией (boni cives, mercatores et burgenses intendentes ad bonum inter quos propter virtutes et famam… non diminuentes… commendamus). В последний период истории генуэзской Фамагусты среди них могли оказаться и белые генуэзцы. В статутах 1447 г. среди них, как это ни странно, назван Иоанн Биби[835] — представитель известнейшего кипрского рода сирийского происхождения, многие члены которого, имея статус белых генуэзцев, одновременно несли службу кипрскому королю.

Апелляция к властям метрополии, подача петиций дожу и старейшинам оставалась одним из тех рычагов, которые оставались у граждан Генуи в Фамагусте. Как и по всему генуэзскому Леванту, они активно его использовали для того, чтобы отстаивать свои финансовые интересы. Казус 1439 г. весьма объемно рисует конфликт, родившийся из обязанностей и возможностей капитана Фамагусты, обратившегося за помощью к общине. Андреа Чибо, отказавшийся выплачивать жалование солдатам-стипендиариям (stipendiariis) на том основании, что в казне города не было денег, вступил в конфликт с гвардией. Следуя букве закона, требовавшего от него поддержания обороноспособности города, чтобы удовлетворить требования военных и погасить в их среде враждебные настроения по отношению к власти, капитан, заручившийся поддержкой Совета и Оффиции Монеты, обратился за кредитом к горожанам (burgenses). Заключив с ними договор в форме займа (mutuum), он обязывался возвратить долг из налоговых поступлений. Однако город терпел тогда нужду и лишения, и когда пришел срок, в казне были деньги, достаточные для очередной подоспевшей раздачи жалованья, но не было других денег, которые можно было вернуть заемщикам. Руководствуясь все той же буквой и ставя свои должностные обязанности выше обязательств перед частными гражданами, Андреа Чибо благополучно платит войску и предлагает кредиторам подождать. Последние, однако, были не согласны с такой точкой зрения и начали настоятельно требовать оплаты счетов. Они обратились к синдикам коммуны с жалобой против Андреа Чибо. Синдики, рассмотрев суть дела и выслушав стороны, постановили, что Андреа должен выплатить burgensibus 500 дукатов. При этом было сказано, что если бы властями Генуи были бы направлены соответственные письма об оплате, тогда они освободили бы его от этой суммы. Но поскольку никаких официальных писем в Геную не приходило, Андреа Чибо было запрещено возвращаться на родину до оплаты названных счетов. И сделать это он был должен из собственных средств. Собственно, проступок капитана состоял в его излишней самостоятельности: если бы он испросил одобрения займа в метрополии, уведомив о чрезвычайной ситуации, денежных претензий лично к нему не возникло бы. Надеясь на здравомыслие генуэзской администрации, бывший капитан, в свою очередь, ищет другого правосудия для компенсации собственных затрат у самого дожа и у Совета старейшин Генуи[836].

Описанный прецедент, естественно, не единственное свидетельство тому, что займы у частных лиц были у администрации города регулярной практикой[837]. Объяснение кроется в том, что ритм денежных поступлений и ритм денежных выплат из казны не совпадали. В Фамагусте не прижилась схема, практиковавшаяся, по крайней мере с 1380-х годов, в Каффе. Там к обслуживанию текущих платежей привлекались на постоянной основе местные банкиры[838], что позволяло решать проблемы с недостатком наличности. О спорадических займах, к которым прибегали власти Фамагусты, нам известно по большей части из жалоб, поданных синдикам и дожу, поэтому описывать практику как априори порочную, нам не следует. Архивы сохранили именно тяжбы, а не массив сделок по кредитованию бюджета Фамагусты. Однако, благодаря им мы можем судить о том, что кредиторы коммуны или капитана Фамагусты не имели абсолютных гарантий по возврату средств, и не были гарантированы от убытков.

Прекрасной возможностью не платить по долгам коммуны становилась смерть официального заемщика, т. е. капитана Фамагусты. Однако следует заметить, что генуэзский закон в принципе защищал интересы кредитора. Последние имели реальную возможность выиграть дело в суде. Впрочем, как видно из тех же источников, они далеко не всегда были честны до конца, выдвигая обвинения и выступая с претензиями к администрации Фамагусты. Некоторые кредиторы пытались извлечь и незаконную выгоду из смерти капитана. Именно в этом был обвинен в 1437 г. гражданин Генуи Бенедетто Маруффо, кредитор капитана Агостина Скварчафико, по причине смерти не успевшего вернуть Маруффо 400 золотых дукатов. После смерти последнего был создан полномочный совет, в состав которого вошли представители семьи покойного, его прежние доверенные лица и попечители, а также официальные лица коммуны: Монтано де Мари, Альберто Каттанео, Пьетро де Нигро и Антонио Скварчафико. Бенедетто Маруффо, который был далеко не единственным кредитором умершего, вероятно, также претендовал на место в совете. Во всяком случае, он предъявил совету закон, согласно которому он имел право наблюдать за его деятельностью. Однако в названных претензиях ему было отказано. Члены совета были готовы выплатить все долги бывшим кредиторам покойного, как предписывали закон и правительство Генуи. Но совет при этом заявил, что названный Бенедетто, согласно генуэзскому законодательству, был обязан оставить в качестве налога в Фамагусте из требуемых им денег по 5 солидов за каждую лиру. Как заявляли члены совета, согласно закону Генуи, этот платеж не мог быть востребован никоим образом, и это было ясно и очевидно Бенедетто. Однако он продолжал требовать, жаловаться, обвинять совет в злоупотреблениях и подавать иски с такой невероятной настойчивостью, что добился прямо противоположного результата. Члены совета фактически выступили против него в суде с обвинениями в совершении очевидного правонарушения и попытке прибрать к рукам имущество покойного капитана[839]. Неудивительно, что генуэзское правосудие отказало в иске, законном по сути, но не обеспеченном соблюдением закона.

При чтении дел о злоключениях чиновников в Фамагусте не покидает вопрос, почему ехали туда люди, на что они надеялись и как могли компенсировать свои затраты? Весьма сомнительно, что кто-то надеялся обрести богатство только благодаря жалованию чиновника. Представления о Фамагусте, как о процветающем городе, где оборотистый негоциант не мог не умножить свой капитал, толкали многих генуэзцев на Кипр. Целые генуэзские кланы: Кампофрегозо, Спинола, Дориа, Ломеллини, Скварчафико, де Мари, Каттанео, Грилло — были связаны с Фамагустой и имели там постоянные финансовые, торговые или политические интересы. Выходцы из этих кланов неоднократно занимали высшие должности в колонии, и нельзя сомневаться в том, что они представляли себе реалии службы на Кипре. Несмотря на упомянутый категорический запрет на занятие торговлей для высших официалов, законодательство не отторгало их вовсе от экономической деятельности.

Посредством операций камбия[840] они могли инвестировать деньги в торговлю через третьих лиц, как это делал, например, капитаны Пьетро де Вернациа или Антонио де Франки, и иметь доход отнюдь не коррупционный, ибо доходность камбия была завязана на банковский процент[841]. Запрет не распространялся на членов семьи и рода, и эти граждане Генуи, сыновья капитана[842], реализовывали свое право на торговлю в Фамагусте и Сирии, имея гарантии того, что никто не осмелится их притеснять и отягощать их бизнес мздоимством.

В 1424 г. гражданин Генуи Дамиано де Виали, купивший за 150 лир должность кастеляна Фамагусты, подал иск против массариев Фамагусты. В своей петиции он жаловался, что в течение шести или семи месяцев ему пришлось ждать выплаты жалования, и лишь после обращения в оффицию массарии Фамагусты и обжалования действий массариев была проведена оплата за одиннадцать месяцев службы. Однако в последний месяц по неизвестным причинам Дамиано де Виали был отстранен от должности дожем Томмазо Кампофрегозо и вынужден был вернуться в Геную, хотя за ним, по его словам, не было какой-либо вины, и он исполнял свои обязанности добросовестно и исправно. Соответственно, за двенадцатый месяц срока службы массарии не выплатили ему жалования (с чем Дамиано был справедливо не согласен, поскольку оставил службу не по своей воле), хотя писарь массарии Фамагусты и сообщил дожу, что Дамиано получил жалование за весь период службы, т. е. за целый год. Вследствие этого дож поначалу даже распорядился удержать с него деньги за этот последний месяц. Правда, после долгих разбирательств последнее решение было отменено. Нас здесь должно заинтересовать не то, что иск подал покупатель должности, с лихвой возместивший потраченные средства. В петиции сказано, что находясь в Фамагусте, Дамиан де Виали стал вдобавок кредитором коммуны на сумму 1500 белых безантов, которые к моменту подачи иска ему также не были возвращены[843]. Грустная история с мытарствами Дамиано де Виали исключительно важна не только для демонстрации неприятностей и трудностей, которые подстерегали любого стипендиата в Фамагусте. Она рисует нам, что у достаточно состоятельных и знатных граждан коммуны (Дамиано таковым был), поступивших на службу коммуны, был вполне законный путь обогащения на должности: они могли быть, и действительно становились, кредиторами коммуны с гарантированными, как в банке, дивидендами. Подобные примеры позволяют судить о том, что покупка должностей рассматривалась как надежный способ вложения капиталов именно людьми досконально представлявшими себе реалии Фамагусты.

Итак, мы можем выделить три канала получения прибыли для чиновника: предоставление кредитов коммуне или вложение денег в торговлю через доверенных лиц, устройство родственников в коммерческой системе в Фамагусте и злоупотребления властью. В жизни чиновника Фамагусты видны две стороны: повседневная и политическая. Его повседневная жизнь полна проблем: криминал, клевета, обвинения, скандалы, недовольства и жалобы со стороны жителей Фамагусты. Вторая сторона — обеспечивала политико-экономические интересы не только его самого, но и всей его большой семьи. Находясь на вершине власти в Фамагусте, он создавал поле деятельности для своего клана, зону его экономической безопасности на Кипре, базу для собственного политического роста, политических связей и карьеры: из капралов в массарии, из массариев в капитаны, из капитанов в члены Совета старейшин, а там и до трона дожа оставался один шаг. Кроме того, практически неограниченная власть и постоянные злоупотребления также позволяли генуэзскому чиновничеству компенсировать и транспортные расходы, и затраты на покупку должности, если таковая имела место быть. Вторая сторона жизни стоила риска и необходимости мириться с бытовыми неурядицами. Именно она обеспечивала источники богатства, к которым так стремились граждане республики. Именно ради нее они были готовы терпеть опасную и полную лишений жизнь чиновника на Кипре. Доходность была больше там, где было больше риска.

Однако если мы говорим о системе управления генуэзской Фамагустой в целом, главным должен быть вопрос не наличия или отсутствия четко отлаженных управленческих механизмов, чиновничьих должностей, обогащения, злоупотреблений или, наоборот, честности исполнявших их людей, а проблема их эффективности. За построением административных структур нельзя упустить из виду их главную задачу и смысл их существования: обеспечить бесперебойное функционирование рынка, за который и вела войну Генуя в 1373–1374 гг., при максимальной его безопасности. За решение данной задачи несла ответственность прежде всего высшая власть колонии.

III.1.2. Капитан Фамагусты и его "свита"

Титул, который носил глава генуэзцев на Кипре до войны 1374 г. и после нее — подеста, с одной стороны, не представлял собой чего-то необычного. Точно так же именовались главы лигурийских коммун и многих других итальянских городов. До некоторой степени он отражал значимость Фамагусты в левантийских делах республики. Коллеги этого официала в крупнейших генуэзских центрах, в Пере и на Хиосе также были подеста. О том, что обозначение высокого ранга чиновника было традицией, можно судить по тому, что глава генуэзцев в Золотой Орде, ничем не уступавший капитану Фамагусты, а тем более, подеста Перы, по старинке продолжал именоваться консулом. С другой стороны, после войны к традиционному титулу подеста был добавлен военный титул капитана. Хотя глава Фамагусты и удержал после победы в войне все те управленческие, политические и хозяйственные функции, которые возлагались на генуэзских подеста и консулов, его полное титулование «capitaneus et podestas civitatis Famaguste et omnium Ianuensium in regno Cipri»[844] прямо указывает на его основные обязанности. То, что военный титул "капитан" вытеснил гражданский в делопроизводстве, а не редко и в формулярах посланий к главе Фамагусты, не может не говорить нам о том, как в метрополии оценивали его основное предназначение. Отныне его главным долгом была защита Фамагусты от внешней опасности и обеспечение внутреннего порядка в городе. А обстановка в нем, судя по всему, всегда была неспокойной. Не случайно в 1448 г., сразу после передачи Фамагусты Банку св. Георгия, капитан жалуется протекторам Банка на постоянные грабежи и насилия, совершаемые в городе[845].

Капитан Фамагусты, опиравшийся в своей деятельности на помощь массариев и викария, на советы членов оффиций, хотя и не был государем, имел свою commitiva: это одновременно и аппарат, и нечто, напоминающее двор. То содержание, которое коммуна, а позднее Банк св. Георгия ему выплачивали, не были, собственно говоря, только его жалованьем. В массарии прямо говориться: "жалование для господина капитана с его свитой" (salario pro domino capitano cum sua comitiva)[846]. На эти деньги капитан должен был содержать и кормить небольшой штат помощников, обеспечивавших исполнение его прямых обязанностей. Годовое жалование капитана Фамагусты вместе со "свитой" составляло от 12400 до 22 тысяч белых безантов в год[847]; массария — от 2500–3400 белых безантов[848]; нотария и писца массарии — 1400–1600 белых безантов в год[849]. Как видим, жалование капитана значительно превышало выплаты любому другому чиновнику колонии. До передачи Фамагусты Банку св. Георгия капитан находился в непосредственном подчинении дожа Генуи. После 1447 г. он был поставлен в зависимость от протекторов Банка, которая, как представляется, была более жесткой и стеснительной для него хотя бы ввиду их практически постоянного присутствия в городе[850]. В самой Фамагусте власть капитана в определенной степени контролировалась и ограничивалась массариями, членами Оффиций монеты и попечения и в какой-то степени "Советом всех генуэзцев" города. Во всяком случае, они все были обязаны принимать решения коллегиально, будь то сдача в аренду недвижимости, продажа габелл или назначение на должность. Формула массарий: "in presentia dominorum capitanei, massariorum et officii monete", — абсолютно стандартна и не меняется на протяжении почти столетнего господства генуэзцев в Фамагусте. Предписания, посылавшиеся из Генуи в Фамагусту, всегда направлялись не только капитану, но и массариям, членам оффиций и Совету. Более того, в ряду адресатов называются, пусть и формально, вся коммуна и общество города, что должно было хотя бы символически напоминать о коммунальном устройстве колонии: "… capitaneo et massariis… Consilio, communi et universitati civitatis nostre Famaguste…"[851]. Таким образом, на каждого члена "коммуны" формально возлагалась своя доля ответственности за их исполнение.

Судить о составе штата капитана (хотя трудно судить о том, какие изменения этот штат претерпевал за век) можно по инструкции, составленной в Оффиции попечения Романии в начале 1427 г. для капитана Пьетро Дориа и по статутам Фамагусты 1448 г.[852]. Первым, кого следует упомянуть среди членов этого "двора", был викарий — специалист-правовед, "юрист с хорошей репутацией" (iurista bone fame)[853], как правило имевший степень доктора права, призванный помогать капитану в суде. По каким-то причинам он считается вторым лицом в администрации генуэзских колоний. Далее следуют двое кавалериев, которых капитан привозил с собой из метрополии и которые осуществляли приговоры и наказания. Они следили за состоянием карцеров и исполнением наказаний, словом: выполняли различные полицейские функции[854]. Десять упомянутых в инструкции хорошо подготовленных "servientes", по-видимому, также были задействованы при этом. От двух до четырех слуг, которых из-за военного звания капитана следует назвать денщиками, обеспечивали быт, а повар — пропитание коммитивы. Наконец, двое мальчиков на побегушках (regacii) могли исполнять всякие поручения капитана и его подручных. Кроме всего прочего, капитану также полагались четыре лошади. Статуты Фамагусты 1448 г. называют в свите капитана еще двух трубачей (tubicines)[855]. Кавалерию в свою очередь полагался слуга, который состоял на службе у коммуны и, как соций и стипендиарий, получал жалование из казны приблизительно в 20–25 безантов в месяц (famulus cavalerii… socius et stipendiarius)[856]. На более низкой ступени стояли два субкавалерия, также упомянутых в статутах, которых К. Оттен называет оруженосцами[857]. Они одновременно считались социями и стипендиариями коммуны с ежемесячным содержанием в 30–40 безантов[858]. Весь свой "двор" капитан привозил с собой из Генуи[859]. Что касается оплаты службы викария и таких социев коммуны, как кавалерии, субкавалерии, трубачи, то здесь ситуация двоякая: с одной стороны, они служат лично капитану, с другой — коммуне города. В связи с этим викарий, например, получал жалование как от капитана лично (800 безантов в год)[860], так и из казны ("de pecunia massarie" — 1000–1200 безантов в год), что фиксируется массариями и документами синдикатов[861]. К социям коммуны, находившимся на личной службе у капитана, применялось то же правило (socii, ad Famaguste stipendium)[862]. Каждый из них имел свое место в массарии, и каждого из них вносили в соответственный список стипендиариев, которым массарии с регулярностью раз в месяц выплачивали жалование. Что касается скрибы (писца) капитана, то его не следует отождествлять с писцом коммуны (scriba commune, scriba curie) и писцом массарии (scriba massarie), которые являют собой самостоятельных исполнителей в администрации города, имевших свои бюрократические структурные подразделения: "scribania curie", "scribania massarie"[863]. Им также был положен слуга, получавший жалование в размере около 300 безантов в год из казны города: "…famulus.. notarii et scribe massarie Famaguste… ad racionem 300 bisantiorum in anno…"[864].То же самое следует сказать о кавалериях. Если проводить аналогии с другими генуэзскими колониями Каффой и Перой, то помимо кавалериев капитана (cavalerii Ianuenses capitanei Famaguste), в городе существовали кавалерии в других административных структурах (Оффиции провизионис), либо они находились на службе у коммуны. Все они считались чиновниками и составляли мелкую бюрократическую единицу "cavalaria" с правом своего голоса: cavalerii Peyre; cavaleria Officii provisionis Caffe; Officium cavalerie Officii provisionis Caffe[865]. Подобная оффиция "cavalaria" фиксируется и в Фамагусте[866].

Попытаемся сначала абстрагироваться от обязанностей капитана как военачальника (этому посвящена отдельный раздел нашего исследования) и подумаем в первую очередь о его судебных функциях. Сразу по прибытии новому главе Фамагусты приходилось включаться именно в эту деятельность. Новоприбывшие официалы рутинно приступали к проверке деятельности своих предшественников не только потому, что первые должны были принять большое хозяйство, а вторые сдать его в порядке, но и потому, что генуэзская практика управления требовала непременных ревизий. В повседневной жизни, т. е. в перерывах между синдикатами, посылаемыми из метрополии, и когда положение дел в колонии не требовало экстраординарных миссий, капитаны и массарии сами выполняли функции ревизоров и синдиков. Согласно статутам Фамагусты, капитан был обязан дважды в месяц собирать курию для судебных разбирательств. В конце года он же вместе с массариями должен был проверить все счета массарии[867]. Иногда капитан имел степень доктора права (legum doctor): "Enricus de Illionibus (Ilionibus), legum doctor, capitaneus et potestas Famaguste" — (1391 г.)[868]. Наличие ученой степени для капитана, впрочем, было совершенно не обязательно, но не могло не приветствоваться при выборе чиновника в Генуе, ибо явно повышало его авторитет и профессионализм в судебных делах. В случае с Энрико де Илионибус, например, массарий не забывал отметить его ученую степень, хотя, казалось бы, к бухгалтерским делам города она не имела никакого отношения. Как видно из нижеприведенной таблицы, практически все капитаны были знатного происхождения. Социальное происхождение капитанов Фамагусты полностью соответствует социальному статусу высших генуэзских чиновников в других колониях, например, консулов Каффы, сплошь состоявших из генуэзского нобилитета[869]. Назначение на названные должности представителей знати было, судя по всему, в Генуе правилом. Однако указание статуса "nobilis" для капитана Фамагусты в массариях и даже нотариальных документах было отнюдь не обязательным. Этот пункт биографии капитана не имел принципиального значения в его практической жизни. Следовательно, генуэзское правительство при выборе капитана Фамагусты руководствовалось в первую очередь личными качествами кандидата как воина, защитника, способного организовать оборону и противостоять врагу в случае осады города, а затем уже авторитетного лица и администратора. С другой стороны, удержание за собой должностей капитана Фамагусты или консула Каффы знатными генуэзскими фамилиями на протяжении столетия свидетельствует о ее почетности и важности и для отдельного человека, и для всего рода.

^{¹Lercaro — древний генуэзский род. Возможно, фамилия происходит из Армении. Известна в Генуе с начала XIII в. Поднимается и входит в альберги нобилей в XVI в. — Sforza A.M/G/ Le famiglie… P. 122.}

^{²Скобки означают, что знатное происхождение фамилии не было указано в наших источниках, а установлено по Dizionario biografico degli Italiani; Sforza A.M.G. Le famiglie nobili genovesi. Genova, 1924 (Repr. prefazione di G. Airaldi. Genova, 2003).}

^{³Фамилия по происхождению из Сардзано, 1300 г. В 1528 г. была приписана к фамилии Форнари. Sforza A.M.G. Le famiglie… P. 115.}

^{⁴Здесь и далее в таблице: Bliznyuk S.V: Die Genuesen…; Otten-Froux C. Une enquête…; Balletto L. Liber Officii Provisionis Romanie.}

^{⁵Альберго "De Franchi" сформировалось в 1393 г. из фамилий: Figone, Tortorino, della Torre, Vignosi, Lusardi, Magnerri, Sacchi, Pagano. - Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 95.}

^{⁶Giambone da Levanto (1300 г.) — в начале XVI в. фамилия входит в состав альберго де Марини — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 104.}

^{⁷Фамилия становится особенно влиятельной с XVI в. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 145–146.}

^{⁸Фамилия известна с 1300 г. В 1528 г. вошла в альберги Сальваиго, Кальви и Спинола. — Sforza A.M.G. Le famiglie. P. 220.}

^{⁹В 1528 г. фамилия приписана к Империале. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 171.}

^{¹⁰De Marchi — фамилия происходит из Рекко. Известна с 1300 г. В 1528 г. приписаны к де Марини. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 132.}

^{¹¹Возможно, имеется в виду фамилия Giberti, известная в Генуе с XIV в. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 104.}

^{¹²Вероятно, da Cassana — происходят из одноименнго места в Лигурии, в 1528 г. приписаны к де Мари и Чигала. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 60.}

^{¹³Фамилия известна с 1300 г. Происходит из Лигурии, из места с одноименным названием на Ривьере Поненте. Занимались огородничеством. В 1528 г. приписаны к Чибо. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 20.}

^{¹⁴Фамилия известна с 1300 г. Происходит из Лигурии из места с одноименным названием. В 1528 г. вошли в состав фамилии Кальви. — Sforza A.M.G. Le famiglie.. P. 127.}

К правосудию вновь прибывшего апеллировали жители и купцы Фамагусты на решения предшественника. В рамках своей компетенции капитан был первой судебной инстанцией, в которой спор между истцом и теперь ответчиком, а прежде судьей, прежним капитаном, мог быть разрешен. В Фамагусте в полной мере действовали нормы генуэзского права и те полицейские и судебные функции, которые возлагались на главу колонии и его аппарат и позволяли следить за порядком в городе. В поселении, напоминающем по нынешним меркам большую деревню, все знали обо всех все, и сокрыть даже мелкое правонарушение было трудно.

Фискально-финансовая функция в смысле ответственности за собираемость налогов, своевременной выплаты жалования социям коммуны, контроля над работой массариев также возлагалась на капитана. Бюджет Фамагусты формировался далеко не только за счет прямых вливаний из центра, но в значительной степени за счет собранных налогов и штрафов, из которых в частности выделялись деньги на содержание гвардии. Штрафы, налагаемые капитаном, викарием, чиновниками оффиций на жителей, становились одной из доходных статей бюджета Фамагусты[871]. Уже приводимый нами пример, когда капитан Фамагусты Андреа Чибо берет в долг у горожан для выплаты жалования стипендиариям с обязательством возвращения денег из налоговых поступлений, яркое тому доказательство[872].

Постоянной обязанностью капитана было и исполнение норм законодательства, связанного с наследованием имущества. Издревле главы колоний должны были обеспечивать права и передачу наследства умерших на Леванте граждан. Им вменялось в обязанность реализовывать имущество на торгах и переправлять суммы наследникам. Проведение аукционов всякого рода, как и упомянутых, так и тех, которые были связаны с откупом налогов, было постоянной и весьма значимой обязанностью капитанов, принимая во внимание финансовое значение их результатов для бюджета и самого существования колонии. О ходе аукционов мы можем судить не только по стандартным формулировкам в соответствующих счетах массарий или по аналогиям. Наблюдать процесс "изнутри" дает возможность сохранившаяся в Государственном архиве Генуи небольшая тетрадь, озаглавленная «Cartularum inventariorum et callegarum argentorum et aliorum bonorum Nicoxiensium existentium in presente civitate Famaguste» 1463 г.[873] Содержание картулярия связано с фиксацией результатов торгов имуществом покойных граждан и белых генуэзцев из Никосии. Каждый раз капитан, после того как ему или его викарию были представлены (в опечатанном виде) ценности, объявлял аукцион по их реализации.

Прямой обязанностью капитана, не оговоренной, впрочем, специально в источниках юридического характера, было проведение кадровой политики. Всецело подчиненные ему как главе администрации и командиру стипендиаты в зависимости от своей квалификации и опыта могли перемещаться по служебной лестнице в рамках того контракта, который они заключили с коммуной. Бухгалтерия Фамагусты пестрит пометами о том, что кто-то из гарнизона получил прибавку к жалованью, а кто-то, наоборот, потерял в деньгах. Нередко подобные заметки сопровождаются пояснением, что соция перевели на другой, явно более ответственный участок обороны: с бетрески на башню, на сторожевую гриппарию, — или, более того, доверили ему уже не военную, а административно-фискальную должность министрала. Подобная практика лишний раз подтверждает всевластие капитана в делах Фамагусты.

Полновластие капитана подтверждается уже тем, что в период капитаната горожане не рисковали на него жаловаться. Все имеющиеся у нас иски поданы по истечении срока действия полномочий прежнего капитана или после его смерти. Только тогда генуэзскому правосудию, дожу и Совету старейшин становилось известно о деспотизме, должностных преступлениях, своеволии и самоуправстве высшего чиновника колонии. Весьма часто из жалоб обиженных жителей вытекает факт вины именно капитана в трагедиях и личных драмах, которые полны эмоций и человеческих страданий. Петиции простых граждан, как кажется в таких случаях, написаны не чернилами, а горькими слезами, ядом, желчью и ненавистью к чиновникам Фамагусты. Перед правосудием предстают как простые люди, так и монахи и даже иерархи латинской церкви, «безвинно пострадавшие» от карающей руки капитана. Т. е. простые граждане не рисковали жаловаться на беззакония действующего капитана Фамагусты. А это значит, что капитан, находясь в должности, в течение года был фактически неподконтролен центральной власти, обладал всеми полномочиями, в том числе судебными, и чувствовал себя полновластным и независимым хозяином города. Приведем несколько наиболее ярких примеров.

Пожалуй, самую невероятную историю о произволе капитана Фамагусты Оберто Джустиниани поведал в своей петиции к генуэзскому правительству житель Фамагусты, некий Джованни из Модона. В 1448 г. он умоляет дожа Януса Кампофрегозо и Совет старейшин о помощи и рассказывает следующее. Однажды, когда капитаном Фамагусты был Оберто Джустиниани, он отправился в море, оставив дома свою жену. Когда он вернулся в город, оказалось, что Джустиниани ее просто украл и спрятал в своем замке. Напрасно Джованни требовал ее вернуть. Капитан не только не выполнил, казалось бы, законного требования, но приказал бросить несчастного мужа в карцер и дать ему пять ударов плетьми. Через некоторое время несчастный был освобожден, потому что, по его словам, капитан и сам понимал, что он действительно нарушил закон и согрешил против Бога. Тем не менее, как видно из петиции, названного «понимания» оказалось недостаточно. Капитан посадил свою жертву на корабль некоего Марка, названного корсаром, и выслал из Фамагусты. В море он был ограблен пиратами, а затем, вероятно, продан в рабство. В петиции сказано, что шесть лет он провел в неволе. После своего освобождения за выкуп, истец просит правительство Генуи наказать виновного во всех его бедах Оберто Джустиниани. Дело было принято к рассмотрению[874]. Чем оно закончилось, мы, к сожалению, не знаем. Тем не менее, эта история со всей очевидностью доказывает, что капитан действительно обладал фактически неограниченной властью в городе и не чувствовал никакой опасности для себя с чьей бы то ни было стороны. На что мог надеяться похититель чужой жены? — только на смерть законного супруга или на собственную власть и полную безнаказанность.

С именем Оберто Джустиниани, судя по всему, было связано много скандальных историй. Согласно нашим источникам, это был рисковый, упрямый, авторитарный человек неукротимого нрава, склонный к авантюризму. В 1442 г. другой пострадавший от него гражданин Генуи Джакомо Чентурионе, называвший себя также купцом из Никосии, через своего прокуратора подал петицию дожу и Совету старейшин, в которой утверждал, что между ним и бывшим капитаном Фамагусты Оберто Джустиниани неоднократно возникали ссоры и разногласия. Часто дело доходило до драк, скандалов и открытой вражды. Исключительно из-за зависти и ненависти к себе со стороны капитана истец был приговорен к уплате штрафа в 500 дукатов. Данный факт, свидетельствует истец, был зафиксирован в массарии Фамагусты. Пока Джустиниани находился на должности капитана, истец, по словам его доверенных лиц, не имел никакой возможности подать против него жалобу. Однако он не получил избавления от долга и после отставки Джустиниани, поскольку, согласно массарии, являлся должником. В связи с этим новый капитан и синдики коммуны не могли, по их утверждениям, отменить прежний приговор, несмотря на то, что и они, и генуэзский консул в Никосии признавали его незаконность. Сторона истца просила правительство Генуи восстановить справедливость, признать его жертвой бывшего капитана и назначить для него сатисфакцию[875].

В 1433 г. в роли истца против капитана Фамагусты Агостина Скварчафико выступает клирик — викарий Ордена св. Августина на Кипре, магистр Франческо де Казали. Он обвинял к тому времени уже покойного Агостина Скварчафико в принятии против него непродуманного и дерзкого приговора. А именно: мало того, что капитан приговорил монаха к уплате значительного штрафа в 300 золотых венецианских дукатов, он приказал еще и заковать его в кандалы и бросить в тюрьму до тех пор, пока не будет выплачена вся сумма. Официальное обвинение состояло в том, что викарий похитил у брата своего же Ордена некие важные бумаги, чтобы воспользоваться ими в личных целях и занять таким способом должность приора церкви св. Антония в Фамагусте. Полученные в качестве штрафа деньги капитан, согласно массарии, намеревался использовать для нужд города. По словам истца, эта была абсолютная ложь, и капитан совершил это злодеяние исключительно из зависти к нему и из-за горячего желания получить от него как можно больше денег. Поскольку клирик не мог, или не хотел, заплатить столь значительную сумму денег, капитан обошелся с ним исключительно жестоко. Мало того, что он бросил его в тюрьму, он еще и оставил его там без воды, хлеба и даже «воздуха», из-за чего несчастный монах чуть не умер. Дело, наверное, действительно имело бы летальный исход, если бы «честные люди и купцы Фамагусты» не заплатили бы названный штраф и не освободили несчастного. Действия Агостина Скварчафико открыто называются в петиции незаконными. Они характеризуются как преступление и вымогательство. Вполне понятно, что истец, имея подобные представления о деле, просит дожа и Совет старейшин восстановить его честное имя и потребовать с наследников покойного капитана возвращения ему названных денег. Интересно, однако, что он требует предоставить компенсацию лично ему, а не тем «честным людям», которые заплатили за него штраф. Правительство Генуи признало законность данного иска и обязало наследников Агостина Скварчафико выплатить пострадавшему компенсацию. Для расследования названного дела была даже назначена специальная комиссия, главная задача которой однако было выяснить «действительно ли коммуна Фамагусты наживалась непонятным и нечестным способом (quod comune Famaguste… nullo evidenter et nephario [lo]cupletaretur")[876].

В 1437 г. петицию против капитана Фамагусты Агостина Скварчафико подает епископ Фамагусты Николай. Епископ, как и предыдущий герой, был «незаконно» приговорен капитаном к уплате штрафа. Епископ фактически обвинялся в превышении полномочий: он не законно, а из дружеских чувств освободил из епископской тюрьмы некоего клирика первой тонзуры Антонио Мансура. За что и был приговорен к штрафу в 1000 золотых дукатов. Однако чиновники Оффиции провизионис Романии, которые расследовали дело по поручению дожа и Совета старейшин, решили его в пользу истца и признали неправомочность действий капитана[877]. На самом деле, капитан, как представляется, был абсолютно прав в своих действиях. Однако его преемникам не удалось этого доказать. Мы не знаем, какую «нечестную выгоду» получил епископ за освобождение Мансура. Однако последний еще в 1428 г. обвинялся в убийстве человека. За это преступление он был арестован и отправлен в тюрьму. Поскольку он был клириком первой тонзуры, он был препровожден не в городской, а епископский карцер. Откуда, как мы видели, чудесным образом освободился[878]. Капитан, таким образом, оказался бессильным против высшего клира города.

Известный генуэзский нотарий Антонио Фольетта также стал жертвой административного произвола в Фамагусте. В 1450 г. он подал жалобу дожу Генуи и Совету старейшин против викария капитана Фамагусты Джованни де Ибертис (Iohannes de Ibertis). В иске Антонио рассказал, что он подвергся несправедливым притеснениям со стороны названного викария. Затем, во время синдиката капитана Фамагусты Джованни де Ибертис был приговорен к уплате истцу 200 белых безантов. Однако прежде сам истец был оштрафован викарием на сумму в 500 белых безантов. Возвращения разницы и требовал от бывшего викария Антонио Фольетта. Кроме того, он добивался отмены несправедливого приговора, который был вынесен против него. Дож и Совет старейшин приказывают синдикам коммуны выслушать обе стороны и разобраться в деле, чтобы восторжествовала справедливость. Тогда, вероятно, Антонио Фольетте удалось выиграть процесс, потому что мы видим, что он еще в течение долгого времени, вплоть до 1458 г., после названного инцидента остается и работает в качестве писца курии, а также нотария на Кипре: в Фамагусте, Никосии и Лимассоле[879].

Другой, менее повседневной, но не менее заметной функцией капитана Фамагусты была его работа как дипломата, можно сказать, постоянного представителя Генуэзской республики на Кипре. Речь в данном случае не идет о проведении дипломатических переговоров, подписании каких-либо договоров или особо важных документов. Для этого из Генуи, как положено, прибывали специальные полномочные послы. В таком случае в задачу капитана Фамагусты входило лишь сопровождение делегации до столицы королевства и обеспечение ее безопасности. В массариях Фамагусты была специальная статья расходов на отправку посольств или их прием[880]. Но зачастую капитан лично, или через генуэзского консула в Никосии, или отправленных им самим посланников вел переговоры с королем Кипра об оплате королевских долгов, отвечал за их поступление в генуэзскую казну, улаживал мелкие и повседневные конфликты с монархом и его подданными. Послы короля принимались в Фамагусте, конечно, лично капитаном. Он же, открывая ворота человеку короля, от которого всегда исходила потенциальная угроза, отвечал за безопасность города[881]. В Никосию из Фамагусты могли отправляться доверенные лица капитана, в том числе его близкие родственники. Например, во время капитаната Наполеоне Ломеллини в 1458 г. таковым был его сын Лука[882]. Для проведения переговоров, составления необходимых писем и документов или, наоборот, для чтения корреспонденции, а также для связи с местным населением в курии капитана служили переводчики (interpres; turcimanus comunis)[883], логично предположить, с греческого и арабского языков. То, что у генуэзцев Фамагусты периодически возникала необходимость официальных контактов и переговоров с султаном Египта, нет сомнения. Так, в 1425 г. капитан Фамагусты отправил посольство к султану, и в Александрии его посол занял денег (mutuum), а именно 150 безантов, которые следовало вернуть из казны коммуны города[884]. Данное посольство отправлено в период кипро-египетской войны, и капитан, несомненно, пытается договориться с султаном о гарантиях безопасности для своего города. Иногда посольства от султана Каира прибывали в Фамагусту, и капитан должен был выступать в данном случае как самостоятельный правитель генуэзской колонии. Расходы на прием иностранных послов скрупулезно фиксируются массариями города[885]. В случае пребывания послов короля в Фамагусте коммуна также брала на себя расходы, обеспечивая их всем необходимым: сукно, чистый воск, куры, поросята, барашки и все, что было положено, согласно сложившемуся правилу (ut moris est)[886]. Вынужденная самостоятельность капитана как дипломата проявляется и в 1444 г., когда нужно было срочно спасать генуэзцев, плененных во время рейда султана к берегам Кипра и Родоса в 1443 г.[887] Важно подчеркнуть, что капитан принимает иностранных послов, направляет своих, ведет переговоры без участия метрополии. Это ли не доказательство его права участвовать во внешнеполитических делах, самостоятельно принимать политические решения и его долге нести личную ответственность в ситуациях, когда речь шла о защите и покое вверенной ему колонии.

На капитана Фамагусты также возлагалась обязанность следить за сохранением статуса Фамагусты как единственного порта острова Кипр, согласно кипро-генуэзскому договору 1383 г. В статутах Фамагусты специально и прямо сказано, что капитан не имеет права разрешить кому бы то ни было сделать пристань в каком-либо порту Кипра, кроме Фамагусты. В случае невыполнения данного условия ему самому грозил штраф от 200 до 500 золотых флоринов[888]. Единственным кипрским портом, который мог бы соперничать с Фамагустой, при соответственном обустройстве мог бы стать Лимассол. Чтобы не допустить нарушения названного пункта договора и появления нового порта в королевстве, в Лимассоле постоянно находился генуэзский консул[889]. Думается, это была его главная задача в Лимассоле, выполнение которой заставляло генуэзские власти финансировать его присутствие на юге острова, где генуэзское население было минимальным и при других обстоятельствах не требовало бы присутствия одного из высших чиновников колониальной администрации. В данном случае важно подчеркнуть, что речь идет именно о присутствии генуэзского консула в королевском городе Лимассоле на юге острова. Не следует путать названного чиновника с защитниками "Замка Лимассола" (castrum Limisso; castrum Limisonis) — одного из оборонительных сооружений Фамагусты, часто упоминающегося с генуэзских источниках[890]. Консул Лимассола не имеет никакого отношения к гарнизону и военным задачам "крепости Лимассола", а генуэзцы, занятые ее защитой, никак не связаны с теми, кто находится в королевском городе Лимассоле, как это, к сожалению, иногда воспринимается современными исследователями[891].

Генуэзскую администрацию в Никосии представлял консул, который в отличие от капитана Фамагусты мог занимать свою должность в течение нескольких лет. По статусу он был вторым человеком после капитана Фамагусты в генуэзской административной иерархии на Кипре. Поэтому в случае смерти капитана он являлся первым кандидатом для временного исполнения обязанностей главы генуэзской администрации на Кипре до прибытия из метрополии вновь избранного/назначенного капитана Фамагусты. Именно в такой ситуации оказался консул Никосии 1456–1459 гг. Чиприано де Вивальди после смерти капитана Бартоломео де Леванте (Леванто). К слову сказать, названный представитель рода Вивальди далеко не первый генуэзский консул в Никосии. В 1438 г. ему предшествовал на этом посту Паоло де Вивальди[892]. С 7 января по 6 мая 1457 г. консулу Никосии Чиприаноу де Вивальди пришлось взять на себя управление всеми генуэзскими делами на Кипре пока не прибыл новый капитан Фамагусты Наполеоне Ломеллини. В этот период службы консулу полагалась зарплата капитана и соответственное обращение (magnificus et generoxus dominus) и почести как полноправному капитану[893]. На консула Никосии возлагались ответственейшие задачи: 1) следить за действиями, особенно военными приготовлениями короля, чтобы в случае его наступления вовремя предупредить соотечественников в Фамагусте; 2) требовать от короля оплаты долгов; 3) переправлять полученные от короля деньги в метрополию; 4) управлять генуэзской общиной и вести судебные дела соотечественников в кипрской столице[894]. Консул Никосии играет роль коллектора и казначея генуэзского правительства и Маоны Кипра, которой король задолжал большую сумму денег. Именно консул принимал серебро (6750 дукатов), которое, согласно договору 1441 г., он получал от габеллы ворот Никосии, переправлял его или товары на указанную сумму: сахар, камелоты, дорогие ткани, — в Геную[895]. Для ведения бухгалтерской отчетности в Никосии в его подчинении находился массарий[896]. Функция резидента, вынужденного иногда действовать в зависимости от обстоятельств, делала консула Никосии достаточно самостоятельным чиновником по отношению к капитану Фамагусты. Как представитель генуэзской администрации на Кипре с ежемесячным жалованием 80–90 безантов[897], он формально и по закону, естественно, был подчинен капитану, обязан исполнять его приказы и находился на довольствии массарии Фамагусты, но в ежедневной политической практике был тесно связан с королем. Консул Никосии назначался непосредственно в Генуе; после передачи Фамагусты Банку св. Георгия оффицией банка[898]. Ему могло быть поручено довести до сведения короля претензии своего правительства и даже объявить о возможном экономическом бойкоте Кипру. Он же отвечал за потенциальную эвакуацию всех генуэзцев из Никосии. Подобные заявления делались как во дворце короля, так и в доме самого консула. Именно это произошло в 1452 г., когда капитан и подеста Фамагусты Антонио де Ингимбертис (Antonius de Ingimbertis) отдал приказ консулу Никосии Бальдазаре Леркарио (Baldasare Lercarius, Baldassare Lercari) провести эвакуацию из кипрской столицы всех генуэзцев без исключения вместе с их семьями и товарами. Граждане Генуи должны были проследовать из Никосии в Фамагусту. В случае невыполнения приказа генуэзскому консулу Никосии грозил штраф в 1000 дукатов[899]. Таким образом, генуэзский консул в Никосии работал вместе с капитаном Фамагусты, приказ которого был для него законом. Он являлся, прежде всего, своеобразным резидентом-разведчиком, дипломатом, казначеем и, само собой, администратором для граждан Генуи в кипрской столице.

На капитана также возлагалась обязанность следить за санитарно-гигиенической обстановкой в городе и отвечать за здоровье служащих коммуны. С этой целью в город из Генуи присылался врач, как правило, имевший степень доктора медицины и нанимавшийся на службу на длительный срок (пять лет). В период управления городом Банком св. Георгия его избирали семь протекторов Банка. Согласно статутам города и массариям 1450–1457 гг., жалование врача составляло 150 дукатов в год. Выбор протекторов был обязателен для исполнения капитаном и Оффицией монеты, которые были обязаны принять новоизбранного и поставить его на довольствие массарии. Совмещать службу официального врача коммуны с коммерческой деятельностью, в частности — покупать габеллы, не возбранялось[900].

Думается, мы привели достаточно примеров, чтобы почувствовать и понять все полновластие капитана в Фамагусте, разнообразие его функций и задач во время его непродолжительного, всего один, максимум два года, но очень активного и значимого для жизни города и отдельного индивида капитаната. Это был карьерный лифт, важнейшая ступень на карьерной лестнице в жизни одного человека, а также возможность обогатить и прославить весь свой род. Значимость должности нивелировала связанные с ней административно-судебные риски.

III.1.3. Массарии и финансово-административные структуры Фамагусты

Избрание двух массариев Фамагусты было также прерогативой властей Генуи. Круг обязанностей массария был весьма широк и мало отличался от обязанностей, которые исполняли чиновники в других генуэзских форпостах[901]. Само слово массарий не должно вводить в заблуждение. Первое значение слова — бухгалтер, который вел любую бухгалтерскую книгу. В Фамагусте помимо массариев города встречаются массарии оффиций (massarii Officii Provisionis Famaguste), Маоны Кипра (massarii Mahone Cypri), протекторов Банка св. Георгия (massarii protectorum Officii Sancti Georgii), флота и кораблей (massarii navigiorum; massarii gallearum armatarum)[902]. Оффиции, Маона Кипра, командующие флотом вели собственные бухгалтерские книги, также называвшиеся массариями, имели не только собственных массариев, но и писцов (scriba massariorum Officii Provisionis Famaguste, scriba massariorum Mahone Cypri)[903]. Массарии оффиций и Маоны вели свой счет деньгам, в том числе и королевским долгам. Например, согласно одной из таких записей, именно эту обязанность исполняет массарий Оффиции попечения в 1424 г., принимая ежегодный платеж короля в размере 7200 белых безантов[904]. Однако к высшему чиновничеству Фамагусты, несомненно, относились только два массария города (massarii Famaguste). Сама массария мыслилась как административная структура со штатом чиновников: массарии, субмассарии, нотарий, писец. Должности, относящиеся к массарии, было категорически запрещено продавать под страхом штрафа и потери места "продавцом". За исполнением правила, как обычно, должны были следить капитан, массарии и Оффиция монеты[905]. Массариев Фамагусты всегда было двое. Лишь в 1443 г. в штате появилась должность третьего массария[906]. Старшинства одного массария над другим никогда не допускалось. Их должностное равенство обеспечивало своеобразный взаимоконтроль друг друга, нацеленный, как представляется, на максимальное сокращение возможностей казнокрадства и коррупции внутри основной финансовой структуры города. С этой же целью массариям было категорически запрещено выполнять роль консулов для какой-либо "нации", выступать защитниками для кого бы то ни было или, наоборот, вести судебные тяжбы (Massarii Famaguste non possint quovis modo essere consules alicuius nationis nec pro aliquo advocare seu litigare in judicio)[907]. Т. е. коммуна делает все возможное для сохранения непредвзятости людей, обличенных властью и, тем более, имевших непосредственный доступ к казне, а также недопущения использования должности в личных интересах.

Появление отдельной должности массария Фамагусты было, безусловно и в первую очередь, связано с масштабом задач, которые перед ними стояли. Естественно, на них возлагалась ответственность за бухгалтерию генуэзской коммуны в Фамагусте: массарии, как везде, управляли финансами города, контролировали приход денег и их расход, следили за ведением особых бухгалтерских книг "массарий". В книгах казначейства фиксировались выплаты жалованья чиновникам города и его военному контингенту, закупки продуктов питания, оружия, снаряжения, расходы на строительные работы, дипломатическую деятельность и представительство и т. п. Массариям поручалось принимать и учитывать королевские долги, которые записывались как в бухгалтерскую книгу города[908], так и в книгу Оффиции попечения[909], собирать доход от габелл рынка Фамагусты, когда чиновник прямо выступает в роли коллектора (collector)[910].

Однако забота о хозяйстве коммуны Фамагусты была не единственной их обязанностью, и бухгалтерия не была специальностью граждан, назначавшихся на пост массариев. Как и в случае с должностью капитана города, поста массария возможно было достичь добросовестной службой, связанной с совсем другим родом деятельности. Так, в 1427 г. один из капралов Фамагусты Георгий де Франки становится массарием города[911]. Реально массарии были вторыми по рангу лицами колонии, и всегда были потенциальными кандидатами на пост капитана города. Такая практика складывается с самого начала истории генуэзской Фамагусты. Более того, выбор/назначение бывшего массария, знавшего все хозяйство города, капитаном было мудрым и рациональным решением генуэзского правительства. Когда кандидат удовлетворял всем требованиям и массария и капитана, из Генуи в Фамагусту отправляли одного человека с условием его двухгодичной службы массарием, а на третий год капитаном[912]. Таким образом, прежде чем стать капитаном, человек получал важнейшие практические знания и навыки управления колонией. Обычно же, как и в случае капитана, массарии избирались на должность сроком на один год с возможным ее продлением еще на год.

Должность автоматически делала массария Фамагусты членом двух базовых оффиций — Оффиции попечения (Officium provisionis) и Оффиции монеты. В бухгалтерских книгах оффиций Фамагусты производилась спецификация расходов на хозяйственные и оборонные нужды, отчего у названия оффиции закономерно возникает смысловой оттенок: "provisionis" — Оффиция по снабжению. Массарии вместе с капитаном города и членами оффиций, как уже отмечалось, принимали все решения, касающиеся жизни города. Здесь сразу следует оговориться, что названные оффиции не были "изобретением" Фамагусты. Это государственные структуры, учрежденные и находящиеся в метрополии. Их члены присутствовали во всех генуэзских колониях. Представители других государственных оффиций, упоминаемых в источниках: Оффиция войны (Officium guerre), мира (Officium pacis), моря (Officium maris), и других, — не присутствуют в Фамагусте постоянно, а скорее участвуют в обсуждении дел колоний, находясь в метрополии, и дают распоряжения, обязательные для исполнения их администрацией[913]. Если же члены центральных оффиций находятся в Фамагусте и исполняют свои обязанности на месте, они называются оффициями Фамагусты и на их деятельность выделяются деньги из бюджета города. Так, в 1391 г. Оффиция войны Фамагусты (Officium guerre civitatis Famaguste) получила от массариев 11590 безантов[914]. То же самое, например, касается Оффиции по делам торговли, которая является как центральной, так и местной финансово-торговой структурой: Officium mercantie, Officium mercantie Famaguste[915]. Следует, однако, иметь в виду, что за исключением Оффиций монеты и попечения Фамагуста других регулярных государственных административно-финансовых учреждений не знала. Хотя горожане, исполнявшие определенные задачи, и называются в документах официалами, а их служба — оффициями, считать их управленческими структурами невозможно. В массариях встречаются оффиция продовольствия (officium victualium), оффиция зерна (officium granorum), оффиция кавалерии (officium cavallarie), капралов (officium caporarie), капитаната и массарии (officium capitanatus et massarii), министралов (officium ministrarie), капитаната ворот Лимассола (officium capitanatus porte Limisso), кастелянии (officium castellanie), цензоров (officium censivarum), oффиция милосердия/помилования (officium misericordie) и др., словом: все находившиеся на службе коммуны стипендиаты/соции распределялись по оффициям в зависимости от рода их деятельности. Названные оффиции являются низшими бюрократическими, структурными, но не управленческими единицами. Сами названия оффиций говорят об их функциях. Каждая из этих оффиций получает свое место в бухгалтерских книгах, и все их финансовые дела также фиксируются массариями города. Служащие местных структурных оффиций (например, officialis victualium, officialis censivarum, officialis ministarrie, officialis grani), по существу, не являлись чиновниками аппарата, вполне могли заниматься коммерцией и брать на откуп габеллы города[916], что было запрещено для членов высших административных Оффиций: монеты и попечения.

Статуты Фамагусты определяют, что массарии города в разных своих ипостасях вместе с капитаном и представителями Оффиции монеты были обязаны следить за обеспечением города продовольствием и поддержанием системы безопасности. Наряду с другими чиновниками они проводили ревизию инвентаря, состояния жилого фонда и других построек города[917], часть которых могла сдаваться коммуной в аренду и, таким образом, приносить прибыль городу. Договоры аренды и счета за нее также оформлялись массариями Фамагусты[918]. Вместе с капитаном массарии несли ответственность за криминальную обстановку в городе. Статуты 1447 г. предписывают как капитану, так и двум массариям сдерживать "грабеж, насилие и неподобающие действия" в городе[919]. Будучи неразрывно связанными с капитаном, массарии так или иначе участвовали в военно-политических делах и разделяли ответственность с главой генуэзской администрации за сохранение города в руках Лигурийской республики в целом. Так, в 1427 г., т. е. после кипро-египетской войны и пленения короля Януса, когда губернатор Генуи в лице кардинала св. Евстахия и Совета старейшин решили направить к берегам Кипра дополнительные корабли для защиты города и острова, капитану и массариям Фамагусты приказано сохранять неусыпную бдительность[920]. В 1440-е годы, когда коммуна начала испытывать значительные финансовые трудности и была вынуждена экономить в том числе и на жаловании официалов, на массариев в полной мере были возложены обязанности военных, а именно: кастелянов "Замка", — поскольку должности последних, как следует из записей массарии 1443 г., были сокращены ("Custodia vero castri loco castellanorum anullatorum"). Тогда же в замен поста кастеляна была введена должность третьего массария[921]. Это было сделано исключительно ради исполнения военной обязанности, ибо для осуществления финансовых функций во все времена и во всех колониях хватало двух массариев.

В случае смерти массария, так же как и в случае смерти капитана, было необходимо срочно найти ему замену непосредственно в Фамагусте. Капитан Фамагусты, оставшийся массарий и Оффиция монеты с согласия и одобрения граждан города (Consilium omnium mercatorum Ianuensium hic Famagusta existentium[922]) выбирали нового кандидата на вакантную должность[923]. На исходе истории генуэзского присутствия в Фамагусте вместо должности массария появилась должность субмассария. Исследователи связывают ее введение с необходимостью сокращения расходов на содержание бюрократического аппарата[924]. Действительно, если жалование массария, как мы уже знаем, доходило до трех с половиной тысяч безантов в год, то жалование субмассария при сохранении за ним всех функций предшественника составляла приблизительно 70–80 безантов в месяц, т. е. 840–960 безантов в год[925]. Согласно массарии 1443 г., книги казначейства Фамагусты еще вели массарии. Однако одновременно у них появляются двое помощников в лице субмассариев, жалование которых составляло всего лишь 40 безантов в месяц и которым, в частности, давались поручения по сбору налогов[926]. Упразднение должности массария явно происходит в самое последнее десятилетие пребывания генуэзцев в Фамагусте. В статутах Фамагусты 1448–1450 гг. Банк св. Георгия еще дает распоряжения капитану и массариям. Массарии города 1447–1449 гг. также еще ведут массарии[927], а массария 1456 г. уже находится в руках субмассариев, которых было двое, как и прежде массариев[928].

Несмотря на то, что массарии являлись распорядителями финансов, они не могли абстрагироваться от того бедственного положения, в котором оказывалась колония. В отличие от бунта простых социев, оставшихся без стипендии, грозившего оставить город беззащитным, бунт массариев представить трудно. Им, как сознательным гражданам, за это и выдвинутым на почетную должность, оставалось надеяться на справедливость и управленческую рутину.

Истории, подобные той, которая была рассказана выше про злоключения Дамиано де Виали, случались нередко. Другой гражданин Генуи, Джованни де Андреа, также отправившегося в Фамагусту на поиски счастья, в 1424 г. подает петицию дожу и Совету старейшин. В ней он обращает особое внимание генуэзских властей на значительные затраты, личные потери, злоключения и смертельную опасность, которые он претерпел по пути в Фамагусту. На Кипре, однако, он занял весьма почетную должность массария и пребывал в ней в течение семи месяцев. Затем он получил приказ из Генуи, согласно которому был вынужден до срока вернуться назад в метрополию. Каких-либо объяснений причин отстранения от должности он не получил. Обратный путь на каком-то венецианском корабле сначала до Венеции и далее по суше до Генуи уже бывший массарий был вынужден проделать за свой счет. В 1424 г. он требует от правительства Генуи восстановить его в должности или, по крайней мере, выплатить ему жалование за весь период его службы в Фамагусте[929]. В связи с тем, что в том же 1424 г. Джованни де Андреа стал капитаном Фамагусты, его иск был полностью удовлетворен, и его апелляция к правосудию дожа была как нельзя успешна.

В 1454 г. знатный гражданин Генуи Дамиано Ломеллини также стал жертвой финансовых проблем а Фамагусте. При капитане Пьетро ди Марко он являлся массарием города[930]. В 1454 г. однако ему показалось, что за свою службу "bagatarii granorum" он не получил вознаграждения. В связи с этим Ломеллини подал петицию протекторам Банка св. Георгия. В ней он потребовал компенсации в 600 золотых флоринов из компер Банка. Кроме того, Ломеллини обращает особое внимание протекторов на свои заслуги перед отечеством, а именно, на свое участие в экспедиции против короля Кипра[931] и проявленный им героизм в битве у ворот Лимассола в Фамагусте. По его словам, во многом именно благодаря его мужеству и ловкости крепость Лимассола была удержана и впоследствии перешла в руки Банка св. Георгия. За это Ломеллини требовал отдельного вознаграждения в 100 флоринов. Вместо награды однако он понес в Фамагусте материальные потери, как он утверждал, и претерпел невероятную нужду, которую подтверждали свидетели по его делу[932].

По завершении службы массарий был обязан сдать дела вновь прибывшему из Генуи чиновнику, а новичок, соответственно, их принять. Деятельность массариев подвергалась тщательной проверке во время ревизий синдиками республики службы капитана города. После сложения с себя всех обязанностей чиновника некоторые уже бывшие массарии продолжали проживать в Фамагусте, занимаясь коммерцией. Знание финансов и хозяйства города, что называется "изнутри", наверное, немало этому способствовало.

Итак, массария — важнейшая финансово-административная структура Фамагусты, находившаяся под жестким контролем центрального правительства, заботой которого было не только получение через нее денег, но и недопущение коррупционных схем обогащения для ее членов. Массарии, как высшие чиновники города, являясь членами городского совета и основных оффиций, исполняли обязанности, далеко выходящие за рамки только управления финансами.

III. 3.1 Городской пейзаж торговой колонии

Королевский город-порт Фамагуста с 1291 по 1373 гг. играл особую роль в истории государства Лузиньянов и всего Восточного Средиземноморья в целом. Необыкновенно удобное географическое положение, близость к египетским и сирийским рынкам, тесные контакты с европейским и мусульманским купечеством, а также политическая ситуация, сложившаяся в регионе (завоевание сирийского побережья мамлюками и уничтожение ими последних государств и владений крестоносцев в Сирии в конце XIII в.), создали все условия для быстрого роста, развития, экономического процветания и политического влияния этого города. Благодаря дальновидной политике кипрских королей конца XIII ― начала XIV вв. Генриха II и Гуго IV, сумевших использовать потерю латинянами сирийских портов в интересах своего государства, Фамагуста превратилась в основной для христиан международный центр транзитной торговли на Леванте. Отныне именно Фамагуста стала главным источником доходов кипрской короны. Отныне туда сходились торговые пути всего Восточного Средиземноморья, там аккумулировались капиталы и концентрировались товары купцов Востока и Запада. Однако процветание Фамагусты нельзя связать только с выгодой ее географического положения и хорошими контактами с рынками азиатского побережья. Это явление объясняется, прежде всего, мудрой торговой политикой Лузиньянов в первой половине XIV в. Смогли ли генуэзцы впитать эту мудрость и использовать уже созданную до них и, как оказалось, для них, инфраструктуру для получения прибыли?

Фамагуста конца XIV–XV в. была небольшим городом, расположенным на самой восточной границе христианского мира. Она была преимущественно городом воинов, защищавших его, купцов и чиновников, занятых организацией и обслуживанием коммерции. Она утратила роль и значение "нового" Иерусалима, где с 1291 г. проходило венчание кипрских королей иерусалимской короной. Городские стены прежней Фамагусты стали слишком просторными для Фамагусты генуэзской, поэтому целые кварталы обезлюдели и были заброшены прежними местными жителями. Таков был взгляд на город Никола де Мартони в конце XIV в., таким же, как мы уже знаем, его застал Стефан фон Гумпенберг в 1449–1450[1095]. Итак, город стал прежде всего военной крепостью. Вся его жизнь была подчинена требованием военного времени. Однако это не означает, что с генуэзской аннексией он полностью утратил былую славу крупного торгового центра Леванта. В конце концов, контроль рынка и международной торговли в Фамагусте был единственной целью войны Генуи и Кипра за этот порт. Генуэзцы не были бы торговой нацией, если бы, взвалив на себя город-крепость на востоке Кипра и массу политических проблем с ней связанных, не имели бы шансов получить от нее прибыль, причем солидную. Фамагуста и при генуэзцах продолжает оставаться важнейшим связующим звеном на пути европейского купечества в Сирию и Египет. Следовательно, в ее международном рынке оно было по-прежнему кровно заинтересовано. Юридически правильно оформленные и выстроенные отношения с королем Кипра позволяли Лигурийской республике установить контроль за всеми торговыми потоками, проходившими через остров. Это обстоятельство обеспечивало ее гражданам не только возможности для собственного существования в Фамагусте, но и для потенциального развития порта и рынка самого города.

Самой яркой иллюстрацией активности рынка Фамагусты и его разнообразия служат таможенные сборы с товаров поступающих с острова и, наоборот, отправляемых туда. Генуэзцы по-прежнему загружали на свои корабли в Фамагусте перец, имбирь, сахар и сахарный тростник, соль, оливковое масло, индиго (endecus), чернильные орешки (gallae), шелк, хлопок, шерстяные ткани камелоты, шелковые бокасины (bocasinus, bochasinus), камку (camocati) и везигаты (vesigati), другие восточные ткани (burdi)[1096], высококачественные кожи, дорогие меха (ermerini, ermellini)[1097], жемчуг, редкие специи типа драганты (dragancius, dragantus)[1098] и борраны (borayne, borrana, borragine)[1099], квасцы, лаки, ладан[1100].

В обратную сторону из Генуи везли европейские шерстяные ткани (panni), бархат (velutum), конопляное полотно (canabacium), золото и серебро, оружие и кораллы[1101].

Как видим, предложение генуэзского рынка восточному по ассортименту выглядит значительно скромнее. Товары перевозились в основном на крупнотоннажных кораблях кокках, иногда на галерах. Кораблей постоянно курсировавших между Фамагустой и Генуей никогда не было много. По данным той же генуэзской таможни, в 1376 г. буквально трех кокк вполне хватило для доставки всех грузов из Фамагусты в Геную. В 1377 г. к трем коккам добавляется еще одна галера. Можно говорить и о специализации патронов или даже целых семейств на данном маршруте. Так, в указанный период самыми активными были представители фамилии Бекиньоно (Bechignonus). Из семи занятых на данном маршруте кораблей три кокки принадлежало трем представителям названной семьи[1102].

Итак, основным занятием населения в Фамагусте по-прежнему оставалась торговля. Историю торговли можно рассматривать под различными углами зрения: с точки зрения истории экономики и экономической политики государства; с точки зрения функционирования и организации рынка; объемов торговли и ассортимента товаров. Однако возможен и другой ракурс: изучение истории торговли как повседневного занятия населения, как части повседневной жизни с ее радостями и трудностями. Изучению истории торговли с точки зрения истории экономики посвящено немало исследований. В прежних работах мы также не раз обращались к анализу особенностей кипрского рынка, его объемов, ассортимента, контрагентов и т. п.[1103]. Рассмотрение торговли как повседневного занятия в случае с Фамагустой это особенно важно, поскольку повседневная жизнь практически всех жителей города была неразрывно связана с рынком и торговлей.

Благодаря торговле до кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. богатело королевство Лузиньянов. После войны торговля должна была стать основным источников доходов и богатства и для Генуэзской республики и для генуэзского населения в Фамагусте. Генуэзская администрация всегда пыталась сохранить тот же порядок в городе и на рынке, который существовал при Лузиньянах. Международный рынок продолжал функционировать, несмотря на то что в генуэзской Фамагусте иностранцы сталкивались со значительно большими трудностями и ограничениями со стороны генуэзских властей, чем прежде. Тем не менее, как и прежде при Лузиньянах, в город прибывали купцы не только из Генуи, но и из разных стран Запада и Востока. Кроме генуэзцев здесь по-прежнему можно было встретить купцов из других городов и областей Европы и Романии: Венеции, Анконы, Флоренции, Пизы, Каталонии, Хиоса, Кандии, Перы, Каффы[1104], хотя их число по сравнению с предыдущим «лузиньяновским» периодом, несомненно, значительно уменьшилось. За торговцами в Фамагусту потянулись ремесленники и специалисты, призванные обслуживать порт и рынок. На рынке Фамагусты по-прежнему заключались торговые сделки. Покупался кипрский сахар, камелоты, хлопок, перец и другие специи, доставлявшиеся из Египта и Сирии. Генуэзские купцы по-прежнему привозили на рынок города шерстяные ткани из Англии, Фландрии, Шампани, Реймса, Бове, Кутре, Барселоны, Ломбардии, Флоренции и других городов и земель Западной Европы[1105].

Как прежде при Лузиньянах, основной торговый район города непосредственно примыкал к порту и находился между пристанью и собором св. Николая; вдоль побережья он простирался от латинской церкви св. Георгия до госпиталя св. Антония. Главная торговая площадь находилась в самом центре города между собором св. Николая и бывшим королевским дворцом[1106], ставшим резиденцией генуэзского капитана. Расстояние между королевским дворцом и собором около 150 м. Именно здесь на Дворцовой площади (Platea Palacii) и в непосредственно примыкающих к площади кварталах (contracta palacii, contracta sancti Nicolai) располагались самые дорогие торгово-ремесленные лавки, о чем свидетельствуют все сохранившиеся массарии Фамагусты с 1391 по 1459 гг. Как и прежде, из порта к площади вели торговые улицы, на которых располагались многочисленные торговые лавки, склады — фондаки, постоялые дворы, трактиры. Но главных торговых улиц в городе было две. Одна из них отходила непосредственно от площади св. Николая и вела к "Морским воротам", т. е. к порту. Эмануэль Пилоти говорит, что это была большая торговая улица с прекрасно оборудованными торговыми лавками, которые принадлежали христианам Запада. Самыми лучшими из них, как ему казалось, владели пизанцы[1107]. Именно здесь кипела торговля купцов, прибывших из разных стран Востока и Запада[1108]. Вторая улица вела от Морских ворот на север города. Тот же Пилоти утверждает, что именно на ней располагались лоджии западноевропейских государств[1109]. Помимо лоджии собственно генуэзцев (logia januensium, logia commune), источники фиксируют существование в городе пизанской (logia pisanorum), венецианской (logia venetorum), и каталонской лоджий (logia catalanorum)[1110]. Лоджия каталонцев, вероятно, была небольшой и непосредственно примыкала к генуэзской, если не занимала какую-то небольшую ее часть по договору с коммуной, ибо в массарии 1391 г. она названа как " logia januensium et calatanorum"[1111]. В массарии 1456 г. есть счета лоджии каталонцев[1112]. Следовательно, она находилась на балансе коммуны. Лоджия пизанцев располагалась в квартале коммеркия (contracta commerchii)[1113]. Однако к середине XV в. она перестала существовать. Согласно массарии 1443 г., ее взял в аренду Николо Спинола за 8 безантов в год, а по массарии 1456 г. администрация Фамагусты охотно и за те же деньги сдает ее, к этому времени уже пришедшую в упадок, в аренду другим людям. Арендаторы берут на себя обязанность отремонтировать и отстроить эту лоджию, что свидетельствует о ее плачевном состоянии (teneatur raparare et edificare dictam logiam)[1114]. Следовательно, к середине XV в. численность пизанцев в городе резко сокращается. Лоджии всегда были административно-судебными центрами торговых государств для их граждан. Их наличие в городе означало, что численность граждан из названных государств в данном месте была достаточно высока. Это обстоятельство требовало непрерывного присутствия в Фамагусте венецианской, пизанской, каталонской администрации, призванной обеспечивать своим гражданам максимально комфортные условия для ведения торговли, решать все их насущные проблемы и защищать от злоупотреблений местного чиновничества. Это означает также, что Венеция, Пиза, Барселона имели с генуэзским правительством соответственные договоры, позволявшие им иметь собственную администрацию с собственной юрисдикцией и по существу устраивать свои фактории в городе, как это было принято при Лузиньянах[1115].

То, что Фамагуста в конце XIV–XV вв. остается крупным торговым, военным и религиозным центром Леванта свидетельствует ономастика. Многие районы, площади или улицы города получили свое название 1) от находившихся в них торговых и административно-хозяйственных объектов, 2) от названий ворот, башен и укреплений городских стен, 3) от названий церквей, 4) от названий ремесленных профессий.

— Это уже упомянутая нами Дворцовая площадь и одноименный квартал (platea palacii, contracta palacii), портовый квартал (contracta Darsene)[1116], квартал лоджии коммуны (contracta logie communis) и улица рядом с лоджией генуэзцев и каталонцев (in carubeo iuxta logiam Januensium et catalanorum)[1117], квартал коммеркия, т. е. места, где собирались торговые налоги — коммеркии (contracta comerchii)[1118], квартал Спалиаква (contracta Spilii aque)[1119], квартал Плака (contracta dele Plache; contracta placarum)[1120].

— Во второй категории можно выделить ворота, башни, бетрески городских стен, которые также давали названия кварталам и площадям, расположенным рядом с ними: квартал Лимассола или квартал ворот Лимассола, примыкавший к юго-восточным воротам города (contracta Limisso, contracta porte de Limisso)[1121], кварталы, площади, улицы Каве (carubeo Cave, contracta Cave)[1122], Морфи (platea de Morffii, contracta de Morffii)[1123], Мачелли (contracta Macelli)[1124].

— Третью группу представляют улицы и кварталы Фамагусты, получившие свои названия от церквей, вокруг или около которых они разрастались. Самыми известными среди них, конечно, были площадь и квартал св. Николая. По существу, площадь св. Николая соединялась с Дворцовой площадью. Обе являли собой одно единое пространство с той лишь разницей, что площадь св. Николая занимала его восточную, а Дворцовая западную часть. В массариях часто встречается квартал св. Георгия[1125], св. Киприана[1126], св. Спасителя (contrata sancti Salvatoris)[1127], св. Косьмы и Дамиана (contracta sancti Cosme et Damiani)[1128], св. Доминика[1129], св. Иоанна[1130], св. Марии Кармельской горы (contracta sancte Marie de Montecarmela)[1131]. Как видно, кварталов, примыкавших к церквям и получивших от них свои названия, было немало. Тем не менее, топографию города вряд ли можно назвать "церковной".

— Наконец, в городе были кварталы компактного проживания ремесленников одной профессии, которые и дали им названия: квартал и улица цирюльников (contracta barberiorum, carubeum barberiorum)[1132], оружейников (contracta cultuliorum)[1133], кузнецов-ювелиров (contracta fabrorum)[1134], улица торговцев тканями (riga draperiorum)[1135].

Этнический пейзаж Фамагусты конца XIV–XV вв. мало изменился. По-прежнему здесь можно было встретить представителей самых разных этносов и конфессий. По-прежнему можно выделить группу местных жителей: греков, иудеев, сирийцев, армян, — и приезжих из самых разных уголков Западной Европы и Ближнего Востока. Можно лишь говорить о перераспределении соотношения численности того или иного этноса и иногда изменении их роли в городской жизни в генуэзской Фамагусте по сравнению с лузиньяновским периодом[1136].

Этнических кварталов, за исключением иудейского, т. е. получивших название от проживавшего в них народа — contracta Judeche (contracta Judacaeca)[1137], в генуэзской Фамагусте не существовало, как и при Лузиньянах. Небольшой иудейский квартал располагался в юго-западной части города и прижимался к воротам Лимассола. Иудеи издавна жили на Кипре и расселялись преимущественно в Никосии и Фамагусте, где, по словам Этьена Лузиньяна, их насчитывалось около двух тысяч[1138]. После иудейского погрома в Никосии середины XV в. представители названного этноса покинули кипрскую столицу и, перебравшись в генуэзскую Фамагусту, пополнили общину своего народа[1139]. Иудеев никогда не смешивали с сирийцами, и их этноним (judeus), как правило, указывался в документальных источниках[1140]. Их имена тоже весьма говорящие: Барух (Barochus), Баруэль (Baruel), Иисус (Isua, Isusi), Азарул (Azarul).

Несмотря на то, что названий кварталов, происходящих от названия того или иного этноса в Фамагусте более не фиксируется, можно выделить и другой этнический район. В северо-западном углу крепости по-прежнему действовала небольшая армянская церковь, вокруг которой концентрировалось армянское население. Армяне поселились на Кипре еще в ранневизантийское время, в V–VI вв. При византийцах они занимались на острове торговлей, ремеслом, из них набирали воинов в армию. Например, в 1191 г. Исаак Комнин противопоставил Ричарду Львиное Сердце армянский отряд[1141]. В армии Лузиньянов армян чаще всего использовали как пехотинцев. Армянских солдат в королевской армии мы встречаем и во время кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., и в войне против Египта 1425–1426 гг. Среди рыцарства армяне крайне редки. Лишь однажды о каком-то армянском рыцаре упомянул Леонтий Махера. Однако его имя осталось неизвестным[1142]. Несомненно, большое число армян прибыло в королевство Лузиньянов после взятия мамлюками Айяса в 1347 г. и особенно после окончательного покорения ими Киликийской Армении в 1375 г. Генуэзцы также рекрутировали армян в военный гарнизон города. Их немало было в отряде резидиев.

В остальных случаях все население расселялось в городе в значительной степени вперемешку. Даже греки и сирийцы, автохтонное или почти автохтонное население города, не занимали какие-то определенные обособленные районы. Концентрация греков вокруг греческого собора св. Георгия, несомненно, имела место. Однако трудно предположить, что район был моноэтничным. Подъем общины греков-киприотов Фамагусты начинается в 1360–1370-е годы. Материальное воплощение это процесс получил в строительстве православного собора св. Георгия в Фамагусте, который своими размерами, красотой и величием был призван потеснить латинский собор св. Николая. Православный собор св. Георгия находился в непосредственной близости к латинскому собору св. Николая. Это также не является случайностью. Греки, получившие это место для строительства своего собора, претендуют если не на равноправие, то, по крайней мере, заявляют о своих позициях в городе. Греко-православная церковь Кипра также способствовала выделению именно Фамагусты как своего культурно-религиозного центра. Еще в конце XIII в. епископ Фамагусты впервые заявил о своих претензиях на первенство в греческой церковной иерархии. Начиная с этого времени, он обычно проживал в Фамагусте. С усилением греческой общины его авторитет и влияние в городе постоянно возрастали. Греческий собор св. Георгия был построен на деньги богатых греческих купцов и судовладельцев Фамагусты в то время, когда епископом Карпаси/Фамагусты был Иоанн Манцас (Мацас). В 1360 г. Манцас был в числе тех греческих священнослужителей, которые были «обращены» в латинскую веру в Никосии папским легатом и ярым крестоносцем кармелитом Петром Томасом, когда тот силой согнал всех греческих священников, находившихся в городе, в латинский собор св. Софии, закрыл двери на замок и при поддержке других латинских священников начал обряд «посвящения»[1143]. Именно Манцас первым громко выразил свой протест и возмущение происходящим, чем воодушевил остальных. Очевидно, что около собора св. Георгия проживали в первую очередь греческие священнослужители и богатые греки города.

Генуэзцы в отличие от Лузиньянов не создавали препятствий для греков-киприотов в занятии предпринимательством. Среди лавочников и арендаторов недвижимости в городе иногда встречаются и греческие имена. Если имена Георгий, Иоанн, Феодор (Теодор) или Михаил равно распространены среди греков, европейцев, отчасти сирийцев, то Василий (Vasili, Vassillii) или Димитрий (Dimitri) вряд ли можно отнести к кому-либо другому, кроме греков. Например, в 1390 г. человек по имени Василий из Доминика (Vassilii de Dominicho), т. е., вероятно, из квартала св. Доминика, арендует у коммуны участок земли под огород (ortus). Его соседями при этом были латиняне (ortus positus in contracta "Sucii" ab uno latere ortus Leonardi Communalis et ab alio ortus Casparii)[1145]. Яркое доказательство смешенного проживания в Фамагусте представителей разных этносов. Социями и стипендиариями коммуны названы также некие Михалис Малаполи и Фаноли Манополи (Michali Malapoli, Fanoli de Manopoli)[1146], Dimitrius, magister axie, socius et stipendiarius[1147], т. е. эти люди находились на службе у коммуны и получал жалование. Михалис Аргерополос скорее всего занимался ювелирным делом, и его патроним можно воспринять как указание профессии. В массарии 1407 г. он упоминается среди арендаторов недвижимости коммуны[1148]. Имена и особенно патронимы, кажется, не позволяют усомниться в греческом происхождении вышеназванных персонажей. В массариях встречаются также греки с континента и других островов, проживавшие в Фамагусте: Theodorus de Salonichi[1149], Vasili de Metellino[1150], Jeronimus de Salonichi[1151], Costa de Candia, и Dimitri de Metelino, стипендиарии коммуны[1152].

Однако самым многочисленными и активным из представителей местного населения были не греки, а сирийцы Фамагусты. Кипро-сирийское купечество, столь многочисленное при Лузиньянах[1153], при генуэзцах в значительной массе покидает город, но, естественно, не исчезает совсем. На Кипре всегда проживало много сирийцев, и к XV в. сирийцев уже можно назвать почти коренными жителями острова. Они расселялись здесь рядом с греками с незапамятных времен. Кроме того, волны мигрантов на Кипр 1191 и 1291 гг. принесли с собой много новых выходцев из Сирии. Источники XII–XV в. подразумевают под сирийцами арабо- и сироязычных христиан Востока: не только паству православного Антиохийского патриарха, но и яковитов, маронитов, самаритян, несториан, мелькитов. Иудеи как мы уже отметили, всегда выделялись в отдельную группу. Многие сирийцы продолжали пользоваться на Кипре сирийским языком, наряду с греческим и французским. При Лузиньянах сирийцы, по сравнению с греками, находились в более привилегированном положении. Еще Ги де Лузиньян даровал им право платить лишь половину налогов при купле и продаже товаров, а также освобождение от подушного налога, обязательного для греков[1154]. Как и в самом Иерусалимском королевстве, при Лузиньянах на Кипре сирийцы имели свой собственный суд, свои общины, оформленные по религиозной принадлежности, церкви, сохраняли свои традиции, язык и не смешивались с остальным местным населением. Права каждой из общин регламентировались кипрским законодательством — "Ассизами Суда горожан Иерусалима и Кипра". Свидетелями по судебным делам на стороне пострадавшего могли выступать только члены его общины, т. е. у несторианина — несторианин, у яковита — яковит, а у самаритянина — самаритянин. Такая же практика существовала в судах для иудеев, армян, ромеев (греков) и сарацин (арабов-мусульман)[1155]. При генуэзцах сирийцы продолжают проживать в городе и среди неавтохтонного населения составляют в нем второй после генуэзцев этнос. Как и прежде, они сохраняют в городе свою курию (curia Siriorum, logia Sirianorum)[1156]. У сирийцев маронитов была своя церковь св. Анны, расположенная неподалеку от армянской в северном районе города. Наличие церкви иногда заставляет исследователей думать, что сирийцы проживали именно в этом районе[1157]. Однако, с нашей точки зрения, говорить о компактном проживании сирийцев в городе не приходится. Сирийцы в Фамагусте были столь многочисленны, что их просто невозможно сконцентрировать в одном месте. В топонимике Фамагусты не выделяется ни одного сирийского квартала или улицы. Ж. Ришар даже счел возможным назвать Фамагусту сирийским городом[1158]. Они активно арендовали помещения и землю под лавки, склады, дома, мельницы, сады. Если посмотреть по массариям на географию арендованных ими лавок у коммуны, то они, как правило, оказываются в центре Фамагусты. Сирийцы в значительной степени представляли слой мелких розничных торговцев и ремесленников города. Только среди арендаторов недвижимости коммуны в Фамагусте в массариях встречается 27 человек сирийского происхождения. При этом в редких случаях называется их этноним или принадлежность к конфессии: "сириец" (sorianus)[1159] или "несторианин" (nesturinus)[1160]. В большинстве случаев мы можем идентифицировать их по именам (Салиба, Амиза, Аис, Мисаут, Дауд, Давот сын Авраама, Ходжи, Ходжи Авраам) или по указанию мест, откуда они прибыли на Кипр (Акра, Триполи, Жиблет). Имена людей, прибывших из указанных сирийских городов, могут быть и вполне христианскими: Франциск, Симон, Косьма, Фома (Томас), Доминик. Сириец (или араб) из Дамаска по имени Давот (Дауд) встречается в массариях среди арендаторов лавки специария (аптеки) всего однажды[1161].

Однако не забудем, что Фамагуста 1373–1464 гг. была генуэзским городом, существовавшим, прежде всего, для генуэзцев. После кипро-генуэзской войны 1373–1374 г., едва нормализовалась политическая ситуация и был подписан мирный договор с королем Кипра, в Фамагусту, естественно, устремились генуэзские купцы. Все были полны надежд на богатство и процветание. Документы конца XIV в. свидетельствуют о расцвете генуэзской торговли в городе. Патроны кораблей охотно заключали договоры с генуэзским правительством о доставке в Фамагусту продовольствия, особенно пшеницы, оружия, воинов и официальных лиц, посылаемых на Кипр. Подобные соглашения были исключительно выгодны для судовладельцев, поскольку давали им не только возможность заработать на «официальной» доставке товаров и людей в новую колонию, но и сохраняли за ними значительную свободу действий. Как правило, они имели право оставаться в Фамагусте в течение нескольких месяцев, заниматься торговлей не только в городе, но и в Сирии и Египте. Единственное ограничение состояло в том, что в случае своего выезда из города или отъезда они были обязаны сообщать об этом капитану города и массариям[1162].

III.3.2. Аренда недвижимости в Фамагусте

Генуэзская Фамагуста была городом возможностей и для крупных купцов, и для мелких торговцев и ремесленников. Это был не только город-порт, в котором грузились на борт большие партии товаров, но и город многочисленных маленьких лавок мелкорозничной торговли. Местные жители охотно сдавали в аренду иностранным купцам дома и помещения под лавки и склады, что следует из текстов нотариальных актов[1163]. Арендодатель, согласно договору, брал на себя ответственность за состояние и качество сдаваемого объекта. Нарушение условий договора могло привести к серьезному ущербу для арендатора и многолетним судебным разбирательствам.

Простой дождь мог стать причиной не только личного несчастья и материальных потерь, но и спровоцировать политический конфликт между Кипром и Генуей. В 1440–1441 гг. гражданин Генуи Франческо Гримальди обратился к дожу и Совету старейшин с иском против короля Кипра и его подданных. Для решения проблемы одного лица была создана специальная комиссия, в которую вошли известные доктора права с обеих сторон. История Франческо Гримальди, между тем, была очень тривиальной. Франческо Гримальди вел в Никосии торговлю. В 1436 г. он заключил договор с неким киприотом, burgensis и civis Никосии по имени Яното, у которого он арендовал дом, склад и оборудование, необходимое для производства и рафинирования сахара. Согласно договору, Яното брал на себя обязательство привести дом и склад в порядок, провести необходимый ремонт и оснастить постройки водостоками, чтобы в случае дождя не пострадал сахар, который Франческо собирался хранить в названных помещениях. Арендатор со своей стороны обязался платить за пользование зданием по 16 белых безантов, или по два дуката, ежедневно. Когда все формальности были согласованы и договор вступил в силу, Франческо разместил в этом доме 600 ящиков сахара самого лучшего качества. Однако Яното, видимо, надеясь на сухой и жаркий кипрский климат, не сделал соответствующего ремонта крыши, чтобы защитить помещения от дождя. В результате произошло то, что должно было произойти. Сахар, исключительно дорогой и ценный товар, намок. Значительная часть товара просто пропала, и его обладатель, Франческо Гримальди, понес ущерб в 900 дукатов. Кроме того, Яното был ему должен еще 82 дуката, и 18 кантаров сахара третьей варки стоимостью 1270 дукатов, которые были предназначены специально для короля Кипра. Сам Яното, вероятно, был крупным торговцем сахаром или даже его производителем на Кипре. Почему Яното должен был передать Франческо Гримальди сахар самого лучшего качества, остается неясным. Однако следует заметить, что этот товар можно было продать иностранцам, только имея особое позволение на то короля Кипра, поскольку вся торговля сахаром высшего качества являлась королевской монополией. Возможно, передача генуэзцу Франческо Гримальди названного сахара есть ни что иное, как оплата сахаром королевских долгов. Ситуация в XV в. нередкая. Однако вскоре после заключения договора к несчастью для Франческо и, вероятно, к счастью для короля Яното умер, и требовать компенсацию за ущерб, казалось бы, было не с кого. Тем не менее, после смерти Яното Франческо обратился за правосудием непосредственно к королю и к кардиналу Кипра Гуго Лузиньяну, который в то время находился при королевском дворе и реально управлял всеми делами.

Франческо Гримальди заявил о своих правах, представил свидетелей и документы, их подтверждающие. Король со своей стороны не только не отказался принять дело к рассмотрению, но и назначил для этого пять человек из своей курии. Они должны были во всем разобраться и свершить правосудие от имени короля. В итоге, королевские судьи, которые получили от Гримальди все доказательства и необходимые бумаги, не долго думая, решили, что все имущество покойного Яното должно быть конфисковано в королевскую казну. Франческо Гримальди, таким образом, был лишен всякой надежды на возмещение понесенного им ущерба. Вполне естественно, что Гримальди тогда обратился за помощью к своему правительству. Кипрская сторона долго тянула время, однако ничего не делала, чтобы компенсировать ущерб несчастного генуэзца, пока дело не дошло до международного скандала. Король вынужден был отправить в Геную своего представителя, маршала Кипра Жака ди Кафрано, который очень мягко и дипломатично, в свойственной для Кипрской дипломатии XV в. манере попытался отвести обвинения от короля и убедить противоположную сторону в необходимости дополнительного и внимательного изучения проблемы. «Изучение» продолжалось несколько лет, пока, наконец, терпение генуэзцев не было исчерпано, и дож и Совет старейшин Генуи не согласились предоставить Франческо Гримальди репрессалии против короля Кипра, его подданных и их имущества. Это означало, что Гримальди получил право компенсировать свои потери самостоятельно путем санкционированного государством разбоя, размер которого ограничивался 25 кантарами сахара по весу Никосии. Сахар оценивался в 1675 дукатов, а именно по 67 дукатов за каждый кантар. Кроме того, ему предстояло добыть таким способом 140 лир для покрытия судебных расходов[1164].

Не отставала от частных лиц по части предоставления недвижимости в аренду и коммуна Фамагусты. Если киприоты традиционно жили в городе в своих домах, то вновь прибывших иностранцев нужно было где-то расселять. Прежде всего это касается воинского гарнизона. Как ни странно, отток местного населения из города был, в какой-то степени, на руку генуэзской администрации. Заброшенные дома вполне могли служить временным жилищем для генуэзских военных. Кроме того, коммуна, видимо, быстро поняла преимущество существования свободной недвижимости и начала сдавать в аренду дома, лавки, таверны, бани. На оставленных участках земли разбивались сады, огороды, обустраивались мельницы. Некоторые постройки явно нуждались в капитальном ремонте. В массарии 1443 г. в одном случае прямо сказано, что в аренду сдаются «два разрушенных дома (domos duas dirruptas)»[1165]. А это значит, что арендатор сам брал на себя обязанность привести строения в порядок. Для него это было необходимостью, для коммуны — способом поддержания города в должном состоянии и возможностью получения прибыли. Его социальное или этническое происхождение для коммуны не имели никакого значения. Единственным критерием для арендодателя являлась платежеспособность арендатора. Среди последних встречаются и генуэзцы, и представители местных этносов: греки, сирийцы, иудеи. Арендованные площади служили не только жильем, но и приспосабливались под склады, торговые лавки (аптеки), ремесленные мастерские, таверны, мельницы, бани, приюты (госпитали), сады и огороды. В массариях Фамагусты сохранились списки арендованной недвижимости[1166], которые, ко всему прочему, дают возможность не только представить количество тех или иных ее видов, но и узнать, где, в каком районе, на какой улице кипела деловая или вечерняя жизнь, куда обращался житель города за товарами повседневного спроса, лекарственными средствами, где иностранец мог приобрести дорогие специи, или куда, наконец, многие жители города каждое утро отправлялись на работу и на какие средства они жили.

Фамагуста при Лузиньянах была крупнейшим рынком специй, дорогих восточных тканей, предметов роскоши Востока[1167]. Не стала исключением в этом плане и Фамагуста генуэзская. Торговые лавки, где можно было приобрести названные товары, назывались в Фамагусте аптеками. В средние века понятие аптека кардинально отличалось от современного. Можно сказать, что это были лавки, в которых продавались специи. Однако средневековое понятие "специя" также сильно отличалось от современного. Это особые, специальные, специфические, дорогие товары, поступавшие в Европу, как правило, с Востока. Это так называемые "тонкие" и "тяжелые" специи. К "тонким" относятся наиболее дорогие и легкие, т. е. не требовавшие много места для хранения специи, отличавшиеся особыми ароматами: лаванда, духи, благовония, мускатный орех. Чуть дешевле и соответственно тяжелее были перец, корица, гвоздика, имбирь, шафран. Их перевозили, хранили и считали, как правило, в корзинах. Однако были "тяжелые" объемные специи, которые в нашем понимании таковыми не являются: хлопок, сахар, красители, лаки, квасцы, металлы, некоторые породы дерева (эбеновое дерево), воск, рис, сухофрукты, сладости. Любое лекарственное средство также считалось специей, и владелец лавки — специарий — являлся в какой-то степени специалистом, разбиравшимся в лекарственных снадобьях.

Дорогие восточные ткани также могли относиться к специям. Для транспортировки большей части названных специй в Европу использовали мешки или ящики[1168]. Франческо Балдуччи Пеголотти в своей "Практике торговли" называет 283 специи, известные в Европе XIV в.[1169]. Средневековый купец, помимо всего прочего, подразделял специи не только по видам, но и по сортам одного вида. Пеголотти, например, выделяет 8 сортов хлопка, 8 сортов сахара, 11 сортов воска, 11 сортов квасцов. Понятно, что все сорта одной и той же специи вошли в вышеназванную цифру 283 специи. 90 % специй, названных Пеголотти, привозили с Востока. 53 % из них использовались в средневековой фармакологии[1170]. Не удивительно, таким образом, что лавка специария в Фамагусте называлась аптекой. Массарии Фамагусты позволяют дополнительно внести уточнение, что есть аптека. Дело в том, что среди их арендаторов встречаются отнюдь не только специарии, что, казалось бы, было бы логично. Это и собственно лавки специариев, торговавших специями в современном понимании этого слова, и лавки цирюльников, использовавших и, вероятно, торговавших лекарственными средствами, и лавки-мастерские портных, предлагавших покупателю дорогие и роскошные ткани и одежды, и лавки кузнецов-ювелиров, оружейников и мастеров мелкой пластики, готовых поразить посетителя своим искусством, словом: это лавка с особыми, дорогими, роскошными товарами.

Самые дорогие и известные лавки-аптеки располагались (совсем как когда-то в Константинополе "Книги Эпарха" X в.) в самом центре города на Дворцовой площади и площади св. Николая, а также в прилегающих к ним районах (in contracta palacii et sancti Nicolai). В Константинополе лавки специариев находились вблизи императорского дворца и на центральной улице. Кадки со специями, сказано в "Византийской книге эпарха", "должны стоять, расположенные рядом от чтимой иконы Христа, Бога нашего, что на Халке, вплоть до Милия, с тою целью, чтобы благовония возносились, как это приличествует иконе, а также на услаждение императорских дворцов"[1171]. Исходившие из лавок тонкие, пряные, благовонные, дурманящие ароматы Востока должны были завораживать любого прохожего, опьянять и зачаровывать впервые попавшего в город иностранца, услаждать души императора и знати, проживавших поблизости, одновременно демонстрируя всем величие и превосходство византийской столицы над любым другим городом мира. Генуэзская Фамагуста, бесспорно, не могла претендовать на роль столицы мира. Но благоухания специй, распространявшийся из расположенных в центре города лавок, блеск ювелирных украшений и роскошного оружия, наряды из восточного шелка и велюра, несомненно, также пленяли и околдовывали любого вновь прибывшего в Фамагусту купца, нежили и щекотали обоняние местной знати, притягивали взгляды любого прохожего, одновременно демонстрируя всем возможности местного рынка ароматов, пряностей и роскоши. Только в районе дворца и собора св. Николая, согласно счету массарии Фамагусты 1390 г. (racio apotecharum communis que sunt in contracta palacii et sancti Nicolai pensionate per duos massarios in publica calega), насчитывается 27 лавок. За сдачу их в аренду казна коммуны получила 1414 безантов[1172]. Оставшиеся шесть лавок располагались в других не менее престижных и центральных районах города следующим образом: 3 — около генуэзской лождии[1173], 2 — в квартале торговцев тканями (contracta draperiorum)[1174], 1 — в фондако, в котором продавались кипрские ткани камелоты (in fondaco ubi venditur clamelotos)[1175], местоположение трех лавок не указывается[1176]. Еще одна лавка-аптека (apotecha Guillelmi Saulli), расположенная в районе лоджии генуэзцев, появляется в массарии для уточнения месторасположения лавки, сдаваемой коммуной в аренду[1177]. Всего в городе в 1390 г. коммуна сдала в аренду 36 аптек. Стандартная годовая плата за одну лавку в районе дворца и собора св. Николая составляла 20–30 безантов в год. Однако встречаются и более значительные суммы в размере 50–60 безантов за одну лавку[1178]. Цены в других районах также колеблются от 15 до 40 безантов в год. Скорее всего, цена аренды зависела от размера арендуемого помещения и его местоположения. В массарии 1407 г. мы насчитали 37 лавок-аптек, сданных коммуной в аренду жителям города. В распределении аптек по территории города в 1407 г. появляются некоторые изменения. Их численность в традиционных районах их расположения Дворцовой площади и площади св. Николая, а также лоджии коммуны несколько сокращается, — 14 и 3 лавки соответственно. Зато в городе появились другие кварталы, где появились лавки специариев: квартал цирюльников (5 лавок), кузнецов-ювелиров (3), оружейников (1), ворот Лимассола (2). Квартал цирюльников, судя по всему, непосредственно примыкал к Дворцовой площади. В одной из записей массарии 1456 г. сказано: apotecha "posita fuit in contracta palacii in capite carubei barberiorum (в квартале дворца в начале улицы цирюльников)"[1179]. Среднестатистическая цена аренды лавки несколько снижается и составляет 15–25 безантов в год, с колебаниями от 8 до 40 безантов. Аренда лавки в районе Дворцовой площади обычно составляла 20–25 безантов в год. В послевоенной Фамагусте 1442–1443 гг., согласно массарии 1443–1447 гг., 45 аптек были сданы в аренду, т. е. в среднем — по 9 лавок в год. Конечно, это совсем не значит, что количество аптек в городе сокращается до столь малой цифры. Аптеки брались в аренду не на один год. Соответственно, в названный период времени город получал прибыль приблизительно от 45 лавок специариев. Стоимость аренды варьировалась от двух безантов за разрушенную лавку (apotecha dirupta) до 40 безантов за лавку около собора св. Николая[1180]. Cредняя цена колебалась в районе 10–20 безантов в год за одну лавку. Основные центры торговли специями поднимаются, как обычно, на Дворцовой и соборной площади св. Николая (23 лавки), а также в квартале цирюльников (16 лавок). В массарии 1456–1457 г. мы насчитали 41 лавку специариев. Места их расположения в основном остаются традиционными: 26 аптек в районе Дворцовой площади, 13 — в квартале цирюльников, и лишь по одной аптеке находились в квартале св. Спасителя и в квартале Пальмери. Среднестатистическая цена аренды опять же колебалась между 20 и 30 безантами в год, редко поднималась выше 36 безантов, но нередко опускалась и до 5 безантов в год. Как правило, один человек брал в аренду только одну лавку. В редких случаях в аренду брали сразу две или даже три лавки-аптеки[1181]. Длительность аренды не превышала 29 лет.

Социальное происхождение и этническая принадлежность арендаторов были очень разными. Среди них представители знатных генуэзских родов и никому неизвестные люди восточного происхождения, профессиональные торговцы специями и лица явно совмещавшие свою основную профессию с торговлей. Среди арендаторов встречаются прежде всего европейские имена. Мы намеренно не определяем их как генуэзские, поскольку их этническая принадлежность в массариях не указывается. Имена знатных или известных генуэзцев среди арендаторов лавок встречаются не так часто, но все же они есть: Каттанео[1182], Спинула[1183], Читала (Чигалла)[1184], Дориа[1185], де Нигро[1186], Ломеллини[1187], Чибо[1188], Кармадино[1189]. Ряд лиц можно смело идентифицировать как генуэзцев, ибо они прибыли из Лигурии или из генуэзских колоний Романии: Рапалло, Кьявари, Бобио, Вентимилио, Хиос, Каффа, Илличи, Пера. В то же время, среди арендаторов много местных жителей латинского, сирийского и иудейского происхождения: из Акры, Триполи, Жиблета, Фамагусты, Никосии. Несколько человек прибыли в Фамагусту из Фессалоник (о них мы уже упоминали выше) и открыли здесь свои лавки. Однако имена многих людей нам мало что говорят, и их происхождение не имело никакого значения для составителей массарии. Единственно важными были их платежеспособность и доход от них казны.

Неважны для массария и профессии арендаторов. Однако иногда они все же указываются и представляют большой интерес для нас.

Как видим, иметь свое дело и заниматься торговлей специями, дорогими товарами в Фамагусте мог не только профессиональный специарий, но и любой, имеющий для этого какой-то начальный капитал и желающий попробовать себя в новом качестве: трубач и капитан[1190], соций или стипендиарий, находившийся на службе у коммуны, простой грузчик или конопатчик, трудившийся в порту, даже священнослужитель или просто церковь. Средняя годовая арендная плата за единицу недвижимости в 2025 безантов была равна средней заработной плате соция (стипендиария) коммуны Фамагусты за один месяц. Т. е. собрать такую сумму было под силу далеко не каждому, но вход на рынок Фамагусты был открыт для всех. Следовательно, аренда аптеки должна была быть исключительно рентабельным делом, способным принести значительно большую прибыль, чем жалование стипендиария. Это значит, что в генуэзской Фамагусте, как и при Лузиньянах, был невероятно высок престиж деловой активности. Торговля (особенно дорогими восточными товарами) по-прежнему питала весь город. Совмещение профессий и рода деятельности тоже, судя по всему, совсем не запрещалось.

Аптеки, однако, далеко не единственная недвижимость, сдававшаяся в аренду коммуной Фамагусты. В городе было довольно много мельниц (molendinum). Их арендаторами выступали, как правило, профессиональные мельники (molendinarius). В массарии 1391 г. мы находим 17 мельниц, сданных в аренду коммуной. В отличие от аптек они располагались в разных, часто удаленных от центра районах. В массарии 1407 г. мельницы упомянуты в общем счете аптек и мельниц. Однако их количество, установленное по тексту массирии, сократилось до трех. Это, как представляется, отнюдь не означает реального резкого сокращения числа мельниц в городе. Коммуна Фамагусты ежегодно закупала значительные объемы зерна, являвшегося стратегическим продуктом в городе, всегда находившемся на военном положении. Профессия мельника всегда являлась социально значимой. Массарии 1407, 1443 и 1456 гг. не фиксируют резкого снижения закупок зерна. Следовательно, для его обработки было необходимо приблизительно то же количество мельниц, что и прежде. Такого рода недвижимость сдавалась в аренду на длительный срок (максимум на 29 лет). Иногда аренда мельницы или профессия мельника упоминается в личных счетах, что помогают восстановить реальную картину[1191]. Средняя годовая стоимость аренды мельницы в Фамагусте мало менялась с течением времени и составляла около 25 безантов. Впоследствии, массарию важно было получить и зафиксировать сумму собираемого налога и подвести баланс, что и делалось в общем счете "аптек и мельниц" в графе "приход" или в общем счете сдаваемой в аренду недвижимости (racio domorum et jardinorum et pensionum, introytus apotecharum et molendinorum, pensiones magnifici officii Sancti Georgii in Famagusta)[1192]. Арендуемый объект при этом не называется. Кроме того, массарии 1443 и 1456 гг. сохранились явно не полностью. Вполне возможно, листы со списками мельниц и мельников до нас просто не дошли. В отличие от массарии 1391 г. счет мельниц в более поздних массариях был отделен от другой недвижимости города. Однако кажется невероятным, что в личных счетах массирии 1443 и 1456 г., в которых профессия клиента часто указывается, мы не нашли ни одного мельника. Невозможно даже допустить, что столь нужная для нормального существования города профессия более не востребована. Это ли не самое главное доказательство того, что интересующие нас записи, к сожалению, по каким-то причинам просто отсутствуют в массариях.

Коммуна предлагала арендаторам и другие объекты недвижимости: дома, сады, огороды, виноградники, бани, печи, мастерские, склады, таверны, бани и даже госпитали. Впрочем, последний объект — госпиталь св. Франциска — единственный, упомянутый в массарииях 1443 и 1456 гг. Его арендатором выступает генуэзский нотарий Якопо де Френанте (Jacobus de Frenante/Frevante), работавший в Фамагусте. Он берет госпиталь в аренду в 1443 г. на длительный срок с правом передачи по наследству (conducit a commune ad censivam sive livellum pro heredibus suis) и с обязательством уплаты арены в 5 безантов в год. В массарии 1456 г. отмечено также, что прежде этот госпиталь арендовал некий ныне покойный Георгий Барберий (Barberius) за 12 безантов в год[1193].

В массарии 1391 г. появляется один очень необычный объект "goastina". Его арендатором выступает представитель знатной генуэзской фамилии Оттобуоно Каттанео. Он берет этот объект в аренду за минимальную плату в 6 безантов в год. Объект находился далеко не в центре города. Он расположен в северной части города на улице, ведущей к городским укреплениям "Карпаси" (pro pensione unius goastine poxite in contracta Spilii aque in qua antiqus fiebantur gaffrum et jarras ante viam pubblicam per quam itur ad castellum Carpaxii)[1194]. Судя по контексту, это здание, где когда-то изготавливали кувшины (jarras) и крупномерные сосуды (gaffrum), т. е. в прошлом это была ремесленная гончарная мастерская. С какой именно целью этот объект взял в аренду знатный генуэзец, сказать трудно, однако вряд ли, чтобы наладить там прежнее производство. Вполне возможно мастерская подлежала переделке и перепрофилированию, например, под склад, как это было сделано, как мы уже видели, с заброшенной пизанской лоджией.

Максимальный срок аренды недвижимости в Фамагусте составлял 29 лет. Человек, бравший объект недвижимости на длительный срок нередко назывался подрядчиком (apaltator balnei, furnorum et cet)[1195].

Тем не менее, доходность казны Фамагусты от сдачи в аренду недвижимости была, конечно, не самой высокой. И не она приносила основную прибыль коммуне города. Так, годовой доход от всей сданной в аренду недвижимости в 1391 г. составил 2774 безанта, 1530 безантов их них приходятся на сборы от всех аптек города; в 1407 г. — 1350 безантов, 587 безантов 4 карата из них каждые полгода приносили аптеки и мельницы города[1196] (т. е. 1174 б. 8 каратов в год); по массарии 1443 г. — 1231 безант; по массарии 1456 г. — всего 953 безанта. Казну генуэзской колонии питали прежде всего налоги.

III.3.3. Налоги в Фамагусте

Генуэзское правительство, как и простые жители города и граждане Лигурийский республики, хорошо помнило о прежнем процветании Фамагусты и прекрасно знало об уровне налоговых поступлений королевской казны от кипрского рынка. Сами Лузиньяны конца XIII — первой половины XIV вв. были активнейшими действующими лицами в экономике их государства. Еще в первой половине XIV в. отлаженностью функционирования кипрского рынка, работой на нем королевских чиновников и соблюдением закона в целом восхищался византийский писатель Никифор Григора: "Агораномы, опсономы и судьи последовательно обходят рынки и весь остров, наблюдая за продажей и покупками и являясь неутомимыми стражами порядка. Назначаются таксиархи и блюстители законности не только в государственных делах, но и за нравами, речами и обычаями среди населения, чтобы уничтожать и отводить бедствия, которые из-за лжи несут непостоянство и клятвопреступления, но чтобы процветали и произрастали блага"[1197]. Финансовыми делами королевства Лузиньянов ведал королевский Секрет (Приказ), который фиксировал все постановления и предписания короля относительно финансов, регистрировал налоговые поступления, доходы и расходы казны[1198]. Все акты записывались в специальные регистры, называемые "Livres de remembrances"[1199]. Корона контролировала денежное обращение, сделки с иностранной монетой, импорт и экспорт иностранного купечества[1200]. Согласно исследованиям Ж. Гриво, Лузиньяны во многом восприняли старую византийскую фискальную систему, которая дала им в руки отлаженный бюрократический институт и позволила проводить политику централизации своего государства в гораздо большей степени, чем это удавалось иерусалимским королям XIII в. Границы латинских сеньорий накладывались на старые византийские финансовые округа, и каждая сеньория содержала в себе хотя бы один проастий (деревню). Сеньор обладал, соответственно, всеми правами,[1201] связанными с ее эксплуатацией, включая права на воду и налоги.

Налоги, как известно, бывают прямыми и косвенными. К прямым относится прежде всего подушный и подымный налог. В XIII–XIV вв. подушный налог платили перпериарии. Каждый глава семьи был обязан платить налог за себя, жену и несовершеннолетних детей по 16, 6 и 2 перпера соответственно. В 1360-е годы Пьер I Лузиньян, остро нуждавшийся в деньгах для проведения своих крестовых походов, допустил выкуп повинности для налогоплательщиков, коими являлось большинство населения королевства, способных единовременно внести в казну 2000 безантов. По словам Леонтия Махеры, многие перпериарии тогда смогли освободиться от данного налога[1202]. У генуэзцев подушный налог назывался "авария" (avaria); налогом на жилище, или подымным, являлся "focagium" (fogagium)[1203]. Во второй половине 1380-х годов Жак I Лузиньян (1382–1398) провел в королевстве финансовую реформу. Финансовый кризис, накрывший королевство после кипро-генуэзской войны, требовал решительных, если не сказать радикальных, действий. После аннексии генуэзцами Фамагусты традиционные поступления казны от таможенных пошлин попали в руки победителей. В поисках новых источников доходов и оптимизации старых, помимо банального повышения налогов и сдачи в аренду иностранцам части королевской собственности (как то сахарных плантаций в Пископи фамилии Корнаро в 1363 г. или сбор соли генуэзцам в 1362 г.), т. е. тех процессов, которые начались еще в конце 1340-х — 1350-е годы, Жак I был просто обязан кардинально реформировать финансовую систему государства. Махера ошибочно называет датой проведения финансовой реформы 1380 г.[1204] На самом деле, реформа не могла быть проведена ранее 1385 г., когда Жак I вернулся на остров из генуэзского плена и был коронован в Никосии в мае того же года обеими коронами: Кипра и Иерусалима[1205]. Согласно реформе, королевство делилось на двенадцать податных округов. В каждый округ назначался королевский секретарь (грамматик — γραμματικός) и генуэзец, отвечавшие перед казной за сбор податей. Они в свою очередь формировали своеобразную комиссию, состоявшую из одного рыцаря и одного горожанина, которые вместе с ними собирали налоги и отвечали перед казной[1206]. Следовательно, реформа проводилась не без участия генуэзцев, кровно заинтересованных в получении долгов от короля после войны 1373–1374 гг.[1207] и преминувших внедриться в контролирующие налоговые органы королевства. Каждое домовладение должно было платить ежегодный налог, равнявшийся десятой части доходов семьи, т. е.: на Кипре вводится подымный налог (το δέκατον των έσπιτίων)[1208], который иногда называют королевской десятиной, а также подушный налог (κεφαλατικό), составлявший 1 безант с "головы"[1209]. Тогда же Кипрское королевство узнало, что такое габелла. Налоги-габеллы вводятся в североитальянских городах в конце XIII — начале XIV в.[1210], а в королевскую фискальную систему они, без сомнения, были принесен генуэзцами.

Подобная же система существовала в Генуе и была, естественно, утверждена в генуэзской Фамагусте. Все, или почти все, жители Фамагусты платили подушный налог (avaria) и налог на жилище (focagium)[1211]. Это касалось как коренного, так и генуэзского населения города, как бедняков, так и купцов, постоянно проживавших в Фамагусте. Однако главным источником наполнения казны генуэзской Фамагусты, как и при Лузиньянах, были косвенные налоги: габеллы и коммеркии (commerchii, cabelle, gabelle). Как и прежде при Лузиньянах, все товары на рынке Фамагусты облагались налогом при их покупке или продаже, как это раньше было установлено «Ассизами Иерусалима и Кипра»[1212]. При Лузиньянах в среднем он составлял 10 % от стоимости товара[1213]. Как и при Лузиньянах, взимался таможенный налог "коммеркий" при импорте или экспорте товара[1214]. При этом, в отличие от прежних времен, установленные правила торговли действовали для всех купцов, в том числе и для генуэзцев. О прежней привилегии беспошлинной торговли[1215] в Фамагусте генуэзскому и любому другому купцу следовало забыть.

В документах сохранились постановления о введении коммеркиев и габелл на различные товары в Фамагусте, благодаря которым можно получить достаточные данные и о таможенном налогообложении при генуэзцах и о рынке Фамагусты в целом[1216]. Налог, называемый "коммеркием" (византийский "κομμέρκιον", лузиньяновский "commere", венецианский "commerchio") существовал на Кипре с византийских времен вплоть до турецкого завоевания острова в 1570 г. Он достался Лузиньянам в наследство от Византии, просуществовал в течение всего их правления, а в 1489 г. перешел от них по наследству венецианцам. Генуэзцы также использовали привычный термин в Фамагусте, о чем свидетельствует частое употребление слова в "Массариях Фамагусты". Между тем, сам термин "commercium", "κομμέρκιον" (торговля, право торговать) отнюдь не греческого, а латинского происхождения (cum + merx), который в значении торгового налога с иностранных купцов употребляется в византийской торговой практике еще в раннее средневековье и был воспринят византийцами из римского права[1217]. Феномен византийского "το κομμέρκιον" хорошо и детально изучен Э. Антониадис-Бибику, которая доказывает двойственное значение слова: его как место ведения торговли и одновременно как налог, взимавшийся с товаров. Последний в свою очередь мог означать таможенную пошлину, взимавшуюся с иностранных купцов и подданных империи при ввозе товаров на территорию Византии и при перевозке их из одного таможенного округа в другой, пожалование откупа сбора налога или налог с продаж, который платил как продавец, так и покупатель[1218]. Практика применения коммеркия как торгового налога в Византии, Трапезундской империи и Латинской Романии продемонстрирована С.П. Карповым[1219]. Ж. Гриво детально проанализировал практику применения названного термина в кипрском налогообложении XIII–XVI вв. и пришел к выводу, что названный институт напрямую связан с византийской фискальной системой и практически не изменялся ни при Лузиньянах, ни при венецианцах[1220].

Самые ранние косвенные упоминания о сборе коммеркиев на Кипре в византийских источниках встречаются в конце XI — начале XII в.: 1) это печать конца XI — начала XII в. коммеркиария Льва, являвшегося сборщиком коммеркиев на Кипре и Атталии, входивших в один таможенный округ Памфилии[1221], и 2) хрисовулы византийских императоров Иоанна II Комнина от 1126 г. и Мануила I Комнина от 1148 г. о пожаловании торговых привилегий, в том числе отмене коммеркиев, для граждан Венеции на всей территории империи. Хрисовул 1148 г. полностью повторяет текст договора 1126 г. Однако в конце добавлены статьи о привилегиях венецианцев непосредственно на Кипре и Крите. Императорским сборщикам коммеркиев "коммеркиариям" (komerkieutiis) предписывается строго следить за исполнением договора на территории указанных островов[1222]. В дальнейшем мы встречаем свидетельства о коммеркиях в источниках лузиньяновского времени, в которых, как и в византийских, под "коммеркием" четко понимается, с одной стороны, место ведения торговли (или взимания налогов), с другой — торговый (таможенный) налог.

Наиболее ясное понимание слова "коммеркий" соотносится с местом ведения торговли. Самое раннее упоминание названного термина именно в этом значении мы находим в кипро-генуэзском договоре от 1232 г., когда наряду с другими привилегиями генуэзцам было пожаловано право иметь в Лимассоле "domus commerchii"[1223]. В конце XIII–XIV вв. подобные упоминания в источниках многочисленны. "Коммеркий" как торговоадминистративное место существует во всех крупных торговых центрах королевства: Лимассоле, Фамагусте и, конечно, в столице Никосии. Согласно источникам XIV в. в Фамагусте здание "коммеркия" располагалось рядом с лоджией венецианцев (logia Venetorum Famaguste iuxta comerzium dicti loci)[1224] и недалеко от Морских ворот, которые иногда даже называли Воротами коммеркия[1225]. В 1301–1302 г. не только о наличии названного здания в Фамагусте, но и о его административном предназначении можно судить по документам генуэзского нотария Ламберто ди Самбучето: "Actum ad comerzium Famagoste" и "scriba comerzii eiusdem"[1226]. Источники XIV в. свидетельствуют, что во главе коммеркия Фамагусты стоит байло (bayulus commerchii Famaguste)[1227]. Следовательно, в этом месте заключались торговые сделки и работали чиновники. Франческо Балдуччи Пеголотти четко объясняет, что коммеркий в Фамагусте это место таможни, где помимо сбора налога заключались торговые сделки. Все происходящее контролировалось высшим чиновником этого заведения байло коммеркия и записывалось работавшими здесь писцами: "…il venditore e il comperatore si vanno al comerchio, cioè alla dogana, e fanno scrivere agli scrivani del comerchio in presenza del balio del detto comerchio le convenze del mercato che anno fatto insieme (… продавец и покупатель идут в коммеркий, т. е. таможню, и у писцов коммеркия в присутствии байло коммеркия записывают договоренности о торговле, которые они заключили между собой)[1228]. Из письма Пьера I Лузиньяна 1368 г. можно понять, что коммеркий это не только здание таможни, но и место хранения товаров: "mercaturas… positas in commerchio, secreta vel doana"[1229]. В значении места слово комеркий употребляет и Леонтий Махера: ". площадь (в Корхигосе — С.Б.)… где находился коммеркий ("το κομμέρκιν")[1230]. Все товары, поступавшие на Кипр, непременно проходили через королевский коммеркий. Таким образом, это было место обязательного транзита товаров, где не только собирали таможенные пошлины, но и регистрировали торговые сделки. Таможня Фамагусты имела свою печать, на которой изображался герб Иерусалимского королевства, "поскольку короли Иерусалима короновались в Фамагусте" ("Et perchè li re de Hierusalem si coronavano a Famagusta, però el sigillo del comerchio et del arzento, in Famagusta, sonno le arme de Hierusalem)[1231]. После получения клейма таможни и регистрации товар можно было свободно перевозить по территории королевства без уплаты дополнительных пошлин, ибо взимать налоги частным лицам на Кипре было запрещено законом. Королевские чиновники, обладавшие судебными полномочиями, становились, таким образом, своеобразными гарантами исполнения договоров для всех участников торговли[1232].

Генуэзцы в Фамагусте полностью воспроизводят понятие "коммеркия" как официального здания, принятого в лузиньяновское время. Из массарий Фамагусты очевидно, что это здание, местоположение которого хорошо известно всем жителям города и которое является ориентиром для нахождения других строений. Например, лоджия пизанцев находилась напротив названного здания; то же самое сказано об одном складе: logia pisanorum contra comerchii; magazenum contra comerchii[1233]. Руководит работой названного административного учреждения такой же байло коммеркия (bayulus commerchii civitatis Famaguste)[1234], как и в предшествующий период. В данном случае мы не можем согласиться с мнением Ж. Гриво, который считает, что здание коммеркия Фамагусты исчезает из торговой практики в XV–XVI вв., поскольку источники этого времени на этот счет немы (muettes)[1235]. Массарии Фамагусты, как мы видим, показывают обратное.

Однако понимание "коммеркия" как здания таможни и административной организации далеко не единственное, а может быть и не главное. Одно из самых ранних известных нам упоминаний названного термина в значении таможенного налога относится к 1216 г. Это договор Кипра с султаном Икония, написанном на греческом языке, в котором Гуго I Лузиньян жалует турецким купцам право свободно заходить в порты королевства и вести торговлю при условии уплаты, согласно обычаю, установленного для всех коммеркия (μόνον όφείλωσιν έκπληροΐν το κατα σύνηθες διδόμενον κομμέρκιον)[1236]. В договорах XIII — первой половины XIV вв. близкими по значению термину "commerchium" были: "drictum, toloneum (tholoneum), vectigal, drictura, datio, exactio, pedagium, cabella"[1237]. Следовательно, термин" commerchium" понимался как налог в широком смысле и выбор конкретного слова делался по усмотрению редактора текста договора, согласно византийской или латинской традиции. В 1320-е годы Пеголотти четко дает понять, что коммеркий — это 4 % налог (dirittura di comerchio), который уплачивался при ввозе товаров на Кипр и при их вывозе (pagare di diritto al comerchio del re 4 per cento entrando e 4 per centinaio uscendo). Если товар выгружался на Кипре не с целью его продажи в королевстве, а лишь для перегрузки, то обычный сбор составлял только 2 % при его ввозе. За вывоз товара за пределы королевства в таком случае ничего не уплачивалось (paghi per la entrata 2 per centinaio e niente usciendo). Многоопытный в торговых делах флорентиец точно сообщает, что в королевстве Лузиньянов генуэзцы и венецианцы обладают правом беспошлинной торговли и, соответственно, коммеркий не платят[1238]. Купцы из Пизы, Нарбонна, городов Прованса и Барселоны платят лишь 2 % коммеркий, а флорентийцы — все 4 % кроме кампаний Барди, которую представлял сам Пеголотти, и Перуцци, для которых был установлен налог в 2 %. Однако благодаря его переговорам с королем Гуго IV Лузиньяном с 1324 г. коммеркий был снижен до 2 % для всех флорентийских купцов сроком на два года. С 1327 г. льгота стала постоянной[1239]. Тем не менее, сам Пеголотти обычно употребляет термин "diritto, diritto al comerchio" (сбор, сбор в коммеркий), а не просто "коммеркий" как налог.

В послевоенных договорах Кипра и Генуи 1374 и 1383 гг.[1240], по словам Ж. Гриво, "звучит похоронный колокол по коммеркию — таможенной пошлине, независимо взимаемой и управляемой" на территории королевства. После потери Фамагусты и соответственно контроля над международной торговлей Жак I Лузиньян был вынужден вводить новые косвенные налоги. Коммеркий, возможно, продолжал взиматься в Никосии до 1388 г. Далее коммеркий в значении таможенной пошлины связан только с Фамагустой. Король же под влиянием торговой практики итальянских морских республик вводит "gabella grande di Nicosia", ставшей основным налогом с продаж и одновременно таможенным сбором, и "commerchio piccolo" — налог, собиравшийся при взвешивании товара[1241]. В таком случае, однако, остается непонятным существование должности байло коммеркия Никосии (bailli dou coumerq de Nicossie), на исполнение которой вплоть до конца истории королевства Лузиньянов указывает и сам Ж. Гриво. Впрочем, он считает, что в XV в. в их обязанности входили чисто административные функции без фискально-коммерческой составляющей. Ж. Гриво также считает, что аналогичные должности существовали в Лимассоле и Кирении[1242]. Однако в этом можно усомниться, поскольку в Лимассоле мы видим только байло города (bailli de Limessonn)[1243], о Кирении у нас вообще нет никаких упоминаний в источниках. Документы, на которые ссылается уважаемый коллега, связаны с признанием королем пожалования статуса "белых венецианцев" некоторым из его подданных. Факт пожалования фиксировался в книге королевского Секрета в присутствии байло коммеркия Никосии или байло Лимассола. Нам представляется, что запись акта пожалования иностранного гражданства подданным короля можно рассматривать двояко: как административную констатацию и как финансовую фиксацию случившегося. Поскольку киприот выводился из под фискальных обязательств королю и становился обладателем привилегий гражданина республики. Королевский чиновник фактически фиксировал снижение налоговых поступлений в государственную казну. Следовательно, в данном случае за байло коммеркия сохраняются фискальные функции. Исполнение административных и фискальных функций байло города: в Лимассоле, Кирении, Пафосе, — а не байло коммеркия, как в столице, не кажется странным. С запретом на вывоз или ввоз товаров через все порты Кипра, кроме генуэзской Фамагусты, численность торгового населения в прибрежных городах королевства, несомненно, резко сократилась. Вместе с этим резко сузился местный рынок, и сократились поступления казны, получаемые от коммерции. Следовательно, содержать специального чиновника, занимавшегося только контролем рынка и торговыми налогами, было нецелесообразно, если не сказать слишком расточительно. Думается, указание в текстах договоров должности "байло Лимассола", а не байло коммеркия Лимассола не случайность, которую можно было бы объяснить, например, небрежностью составителя договора. В Никосии функции байло коммеркия и байло города разделялись. В остальных городах королевства их исполнял один чиновник.

Генуэзцы в Фамагусте в целом попытались сохранить налоговую систему, касавшуюся рынка, которая прежде была создана Лузиньянами[1244]. Тем не менее, невозможно не заметить серьезных изменений, которые вносят в нее новые правители города. О правилах сбора коммеркиев в порту Фамагусты можно судить по "выдержке из постановлений о продаже коммеркиев" Фамагусты (tenor autem clausularum dicte venditionis), которую нам удалось обнаружить в генуэзских торгово-юридических документах. Это своеобразная памятка для покупателя права сбора коммеркиев в Фамагусте, проданного на аукционе в Генуе[1245]. Так же как при Лузиньянах, коммеркий Фамагусты — это таможенная пошлина, взимавшаяся в порту при импорте и экспорте товаров. В массариях слово коммеркий встречается в двух словосочетаниях: introytus comerchii — налог коммеркия[1246] и cabella commerchii — габелла коммеркия[1247]. В отличие от королевской Фамагусты, в Фамагусте генуэзской, право беспошлинной торговли ликвидировалось для кого бы то ни было. Граждане Генуи были обязаны платить таможенный сбор наряду с купцами других "наций". Налог составлял 1 % от стоимости товаров. Специально подчеркивается, что венецианцы в Фамагусте были уравнены в правах с гражданами Генуи (Veneti… solvant dictum comerchium prout Januenses). Следовательно, 1 % коммеркий все же является привилегией. Генуэзцы и венецианцы в послевоенной Фамагусте становятся налогоплательщиками, но налогоплательщиками привилегированными, отличающимися от всех остальных. Другой категорией купцов, выделяемых в документах отдельной строкой, являются каталонцы и провансальцы, которые также явно обладали какой-то привилегией в торговле. В тексте сказано, что с них взимается коммеркий при ввозе и вывозе товаров, согласно правилам, установленным после 1390 г. для провансальцев и в 1393 г. для каталонцев (consuetum sit solui dictum comerchium. prout tractati fuerunt a millesimo trecentesimo nonagesimo tercio tam pro introytu quam pro exitu)[1248]. Каковы именно эти правила, к сожалению, не совсем понятно. Ясно, однако, что таковые существовали. В противном случае не было бы необходимости акцентировать на них внимание сборщиков коммеркиев. Причем приняты они были совсем недавно, ибо тексты, с которыми мы работаем, были написаны в 1395–1398 г. При Лузиньянах каталонцы и провансальцы, как мы отмечали выше, обладали привилегией платить лишь половину установленного для всех коммеркия, т. е. 2 % от стоимости товаров[1249]. Скорее всего, им удалось добиться подтверждения своей прежней привилегии платить 2 % таможенный сбор. Подданные короля Кипра, турки и купцы других "наций" также платили коммеркий, установленный генуэзскими властями. Какой именно процент был определен для них, в наших документах, к сожалению не сказано. Однако он был явно ниже 10 %. Именно такой коммеркий генуэзцы учреждают для подданных султана Египта. Налог на египетские и сирийские товары генуэзцы выделяют отдельной строкой. При этом, если товары из Сирии и Египта ввозились не египетскими, а генуэзскими купцами, то следовало взять с них тот же 1 % от стоимости. Как видно, генуэзцы пытаются защитить свой рынок от конкуренции арабских купцов, совсем как прежде делали Лузиньяны[1250]. Общепринятым коммеркием, обязательным для всех купцов, не обладавших особыми привилегиями, вероятно, был 4 % налог. Таков был обычный, привычный коммеркий при Лузиньянах, всем известный, традиционный, понятный, а потому не требующий специальной оговорки. Кроме того, к XV в. налогообложение в Латинской Романии и соседних мусульманских странах эволюционизировало "в направлении нивелирования коммеркиев на уровне, близком к 2–4%, что отражает процесс усиления экономической интегрированности региона в рамках общей системы товарообмена"[1251]. Генуэзская Фамагуста в данном случае, несомненно, развивалась в общем фарватере экономики региона.

В "выдержке о коммеркиях Фамагусты" содержится довольно странное указание, что за борт корабля, навы, галеры или любого другого корабля, входившего в порт Фамагусты, не следовало взимать никакого коммеркия. В Латино-Иерусалимском королевстве, между тем, существовал специальный "якорный" (ancoragium) налог на постой кораблей в портах[1252]. При Лузиньянах все патроны кораблей, кроме венецианцев и генуэзцев, привозивших товары из Сирии, Египта, Турции, Киликийской Армении и Родоса платили специальный налог "missa" — 1 % от стоимости товара[1253]. Вышеназванное правило о коммеркиях, конечно, не означает, что все корабли могли пребывать в порту генуэзской Фамагусты совершенно бесплатно. В массариях Фамагусты есть портовая габелла — это габелла цепи порта (cabella catene portus Famaguste; cabella catene sive portus)[1254]. В " Иерусалимских ассизах" термин "цепь" (chaene) понимается именно как таможня (douna); в греческом тексте "Ассиз" он переводится как "το κομμέρκιν"[1255]. В массарии 1391 г. термин "коммеркий" однако употребляется только в значении административного здания таможни. В качестве таможенного налога употребляется понятие "габелла цепи порта". Т. е. генуэзская "габелла цепи порта" есть не что иное, как старое понятие коммеркия — таможенного сбора, в сумму которого, вероятно, включались и портовые сборы на стоянку кораблей. В дальнейшем (уже в массарии 1407–1408 г.) произошло разделение на габеллу цепи порта и габеллу коммеркия. Габелла цепи, как представляется, была отделена от таможенных пошлин специально для выделения сбора налога на простой кораблей в порту Фамагусты в отдельную статью дохода. Ее сбор был исключен из обязанностей сборщика коммеркиев. Этим специально занимался покупатель названной габеллы (emptor cabelle catene portus Famaguste)[1256].

Особенностью генуэзских таможенных правил было и то, что золото, серебро и драгоценные камни облагались коммеркием в ⅓ от их стоимости. Международная же практика, существовавшая во всех областях Латинской Романии и Латинского Востока еще в XIII в., не предполагала налогообложения названных вещей, ибо они сами по себе являлись деньгами. Так например, в венецианско-тунисском договоре 1251 г. (Pax Barbariae) сказано, что "за золото и серебро, которое венецианцы продадут на монетный двор, они не должны платить никакой таможенной пошлины курии или таможне ни при продаже, ни при покупке". Точно такое же правило действует при продаже жемчуга и драгоценных камней (de perlis atque lapidibus pretiosis)[1257].

Рынок Фамагусты находился под контролем генуэзских чиновников. Они регистрировали товары, поступавшие на рынок, следили за их качеством, обеспечивали порядок и спокойствие, собирали пошлины, как это прежде делалось при Лузиньянах[1258]. Совет генуэзких купцов (Consilium omnium mercatorum Ianuensium hic Famagusta existentium), который избирал капитана или массария в случае их смерти, также осуществлял контроль над торговлей на рынке[1259]. Все патроны, массарии и писцы кораблей должны были декларировать товары, которые они грузили на борт как в порту Фамагусты, так и в любом другом месте Кипра. Сборщики налогов могли заставить любого человека принести клятву и принудить его внести в декларацию любую вещь, с которой можно было взять коммеркий. Любое нарушение закона о коммеркиях грозило виновному штрафом в 12 % от стоимости товаров. Названный штраф разрешалось взимать сборщикам коммеркиев[1260].

Существовали также правила проведения сбора коммеркиев, которым должны были следовать все сборщики. Последние не имели права поднять коммеркий более 1 % и должны были востребовать его с владельца товара в течение одного месяца после его разгрузки. Для успешного сбора налога его сборщики получали полномочия байло коммеркия (baylus comerchii). Т. е. закон рассматривает их как управляющих коммеркиями и дает им права, как любому другому байло (baylius dicti comerchii cum illa potestate et baylia quam alii bayli sive baylivi precessores soliti sunt habere[1261]). Дож и Совет старейшин брали на себя обязательства защищать сборщика коммеркия от посягательств любого частного лица, корпорации или коллегии. В случае нарушения условий договора они обязались выплачивать противоположной стороне двойную цену покупки названного права на аукционе и возмещать пострадавшему все расходы и ущерб. В залог и под ипотеку стороны отдавали свое имущество. Дож и Совет соответственно — имущество коммуны. Покупатель отправлялся в Фамагусту обычно с новоизбранным капитаном города и другими вновь назначенными чиновниками[1262]. В начале XV в. откуп коммеркиев проводился непосредственно в генуэзской лоджии Фамагусты в присутствии администрации города: капитана, массариев и чиновников Оффиции монеты[1263]. К середине XV в. не требовалось и этого. Откуп коммеркиев и габелл просто фиксировались массариями в книге казначейства города[1264]. Четверть от собранного покупатель коммеркия был обязан внести в казну в Фамагусте[1265].

При знании суммы откупов коммеркиев и ставки налогообложения импортировавшихся и экспортировавшихся товаров не менее 1 % можно достаточно точно сказать, каков был объем импорта и экспорта Фамагусты. Если в конце XIV в. сумма откупов коммеркиев колебалась около 35–40 тысяч белых безантов в год, то оборот капитала при импорте-экспорте Фамагусты составлял не менее 3,5 — 4 млн. белых безантов в год. Во время и сразу после войны 1442–1443 гг., как видно из нижеприведенной таблицы, доходы Фамагусты снижаются как минимум вдвое, т. е. экспортно-импортный оборот не превышал 1,5 — 2 млн. белых безантов в год. Также хорошо видно, что в конце XIV в. откупом коммеркиев заняты исключительно знатные генуэзцы. Это неудивительно при столь ощутимых прибылях. К середине XV в. среди откупщиков появляются лица незнатного происхождения и даже иностранцы: венецианский нобель Марко Корнаро, например. Все они, тем не менее, весьма состоятельные и заметные фигуры на местном рынке.

^{¹В данном случае речь идет об откупе сразу нескольких габелл: "commerchii, salumnium, clamelotorum, ponderis".}

^{²Антонио Грилло заплатил в общей сложности 53000 б.б., купив сразу несколько габелл: commerchii, salumnium et clamelotorum de Nicoxie". (ASG. SG. Sala 34. MF 590/1276. f. 88v). Его последняя выплата за габеллу коммеркия, проведенная в феврале 1445 г., составила 900 безантов.}

^{³Откуп "cabelle commerchii et salumnium" (ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1281. f. 7r)}

^{⁴Откуп "cabelle commerchii et salumnium" (ASG. San Giorgio. Sala 34. MF 590/1276. f. 99r).}

Кроме коммеркиев — таможенных пошлин, взимавшихся при ввозе и вывозе товаров, устанавливались косвенные налоги "габеллы" (gabelle, cabelle) как на отдельные товары местного и иностранного происхождения, поступавшие на рынок Фамагусты, так и на все, с чего можно было стабильно получать налоги: недвижимость, доходные должности. Слово "габелла" имеет более широкое значение, чем коммеркий, и по существу означает просто "налог". Поскольку в русском языке нет такого разнообразия синонимов и дефиниций в налоговой терминологии, мы употребляем латинское (или итальянское) слово "габелла" без русского эквивалента. В массариях Фамагусты дан полный список габелл этого города. Каждая габелла, как и коммеркий, отдавалась на откуп частным лицам. Их сбором было занято, прежде всего, генуэзское население города. В конце XIV — начале XV вв. габеллы покупались и продавались непосредственно в Фамагусте, в генуэзской лоджии в присутствии капитана, массариев, представителей Оффиции монеты города и нескольких свидетелей. Четверть суммы покупатель обычно вносил сразу. Остальное — равными частями через каждые три месяца[1266]. Право сбора габелл можно было купить на год, два или три. Максимальный срок откупа габеллы, который нам встретился в массариях всего однажды, — пять лет[1267]. Обычно габелла отдавалась на откуп частному лицу на один год. В конце XIV в., судя по всему, это было правило. В массарии 1456–1457 г. сроки увеличиваются до пяти лет. Как представляется, это неслучайно. Коммуна, год от года терявшая прибыли от рынка Фамагусты, несомненно, хотела получить гарантированный, стабильный и самое главное сиюминутный доход. В сумму откупа закладываются риски сторон, чем также объясняется снижение вышеназванных величин. Ведь сумма откупа есть не что иное, как кредит частных лиц генуэзскому правительству. После смерти короля Кипра Жана II (1458) политическая ситуация на Кипре стала столь нестабильной, что никто не мог поручиться, что завтра Фамагуста по-прежнему останется в руках генуэзцев. В таком случае откуп габелл на максимально длительный срок становится как нельзя выгодным для коммуны или для Банка св. Георгия и рискованным для покупателя.

Условно можно выделить несколько категорий габелл: 1) на товары рынка; 2) на недвижимость и производство; 3) административно-торговые сборы.

^{¹Arexius/ aresius — специи из рыбы: Vocabulario Ligure.}

^{²Итал. — centrogalli, cietroghalli — семена растения, обладающего освелтяющими свойствами: Tesoro della Lingua Italiana delle Origini.}

^{³Ministrarius — должностное лицо в коммуне, управляющее розничной торговлей.}

К административным мы бы отнесли габеллы, взимавшиеся при въезде в город (cabella porte Limisso, cabella catene porte Famaguste, cabella porte Nicosie); налог на исполнение доходной административной должности (cabella ministrarie, cabella baylii); пошлины, собиравшиеся при строго обязательном взвешивании всех поступавших на рынк товаров (cabelle ponderis) при условии обязательного контроля над всеми мерами и оценке их стоимости (cabella stazie et censarie). Весовые налоги существовали и на рынке при Лузиньянах. Услуги королевских служащих были, естественно, платными для всех без исключения. Лишь генуэзцы и венецианцы добились права самим осуществлять взвешивание товаров своих граждан и использовать в королевстве собственные меры весов[1268]. В генуэзской Фамагусте весовая габелла (cabella ponderis) приносила казне от 300 до 800 безантов в год. Максимальные суммы (760–800 б.б.) мы находим в поздней массарии 1456–1457 гг.[1269] Массария 1391 г., наоборот, принимает от коллекторов столь малые суммы (1–15 б.б. за 1391 г. и 275 б.б. за 1388 г.), что, совершенно очевидно, они не отражают реальный годовой доход от названной габеллы[1270]. Это явно всего лишь добор каких-то остатков и долгов прежних лет. Процедура продажи весовой габеллы на ближайший год в массарии 1391 г., к сожалению, не зафиксирована. В первой половине XV в. доход от названной габеллы колеблется около 400–500 б.б. в год[1271]. Т. е. весовая габелла составляла 3–3,5 % плюс к сумме собираемых коммеркиев. О существовании специальных чиновников в королевстве Лузиньянов первой половины XIV в., следивших за мерами, упоминает и Никифор Григора, как мы видели выше.

Ворота Лимассола находились в юго-западной стороне Фамагусты, и габелла ворот Лимассола (cabella porte Limisso), соответственно, являлась въездной пошлиной и взималась при пересечении границы города со стороны королевства. В ранних массариях эта габелла вообще не фиксируется. В массарии 1443 г. и последующих она называется. Суммы, вносимые за нее откупщиками в казну Фамагусты, однако, никогда не были большими и не превышали 2000–2250 безантов в год[1272]. Следовательно, интенсивность движения между генуэзской Фамагустой и королевством вряд ли когда-либо была высокой.

Особо следует выделить габеллу ворот Никосии (cabella porte Nicosie), ибо это были ворота в столице Кипрского королевства Никосии. Т. е. генуэзцы получали доход, который теоретически должен был бы поступать в королевскую казну. Право откупа габеллы в королевской столице, без сомнения, отдавалось генуэзцам в счет погашения им долгов после войны 1373–1374 гг. Согласно массарии 1391 г., откупщиком названной габеллы в указанном году является сам король (serenissimus princeps). Кроме того, среди откупщиков названной габеллы в 1390–1391 гг. назван генуэзец знатного происхождения Филипп Ломеллини и Бартоломео де Винегиис (Bartholomeus de Vinegiis). Сумма выплаты за 1391 г. составила 42058 белых безантов 14 каратов Фамагусты, поступивших от короля, 7429 б.б. 9 каратов — от Филиппа Ломеллини и 8704 безанта 11 каратов — от Бартоломео де Винегиис. Таким образом, общий счет названной габеллы в 1391 г. составил 58191 безант 20 каратов. Тогда же мы узнаем, что белый безант Фамагусты не был равен белому безанту Никосии, а именно 1 белый безант Никосии равнялся 1,13 белого безанта Фамагусты[1273]. В 1444 г. 1 безант Никосии равнялся 1,67 безанта Фамагусты[1274]. В массариях 1407 и 1456 гг. габелла ворот Никосии не называется. Следовательно, король по возможности пытался избавиться от навязанной генуэзцами "опеки" по сбору названной габеллы. В 1440-е годы ее бессменным обладателем, похоже, был Антонио Грилло — представитель знатного, многочисленного и очень активного семейства не только в Фамагусте, но и Никосии в конце XIV–XV в.[1275] Однако суммы откупов по сравнению с 1391 г. значительно снижаются и колеблются около 25 тыс. безантов в год[1276]. Вероятно, Антонио Грилло являлся откупщиком указанной габеллы вплоть до своей смерти в 1449 или 1450 гг.[1277]

Особой строкой следует выделить габеллы на отдельные товары. Это не что иное, как налог с продаж, также существовавший при Лузиньянах. Благодаря перечню габелл, можно легко себе представить наиболее доходные отрасли рынка Фамагусты, качество, типы, разнообразие и разновидности тканей, вин или продуктов питания, которые предлагали не только иностранные купцы, но и кипрские производители. Следует заметить, что Фамагуста при генуэзцах не потеряла свое значение как основной рынок сбыта местной кипрской ремесленной и сельскохозяйственной продукции. В то же время, не следует воспринимать габеллы как полный список ассортимента товаров рынка Фамагусты, ибо габеллы, как мы уже отмечали выше, — это отдававшийся на откуп налог только на самые доходные отрасли производства, рынка или исполнения доходных должностей.

Одной из самых важных была габелла камелотов Никосии или Фамагусты (cagelle clamelotorum Nicosie, Famaguste). Это габелла на знаменитые кипрские шерстяные ткани, которые еще в XIII–XIV в. широко экспортировались из королевства Лузиньянов на рынки Европы и стран Ближнего Востока: Геную, Венецию, Марсель, Айяс, Александрию, Бейрут[1278]. С не меньшей интенсивностью они вывозились и из генуэзской Фамагусты[1279]. Камелоты — это ткань, изготовлявшаяся из козьей шерсти. Технология производства ткани веками держалась киприотами в строгом секрете. Известно лишь, что прежде чем приступить к ткачеству, шерсть промывали в специальном растворе с использованием трав, известных только производителям. После этого шерсть приобретала особую мягкость и волнистость[1280]. Это придавало изделию превосходный вид и то высокое качество, которое гарантировало неизменный спрос на него со стороны иностранных купцов на протяжении нескольких столетий. Производством камелотов на Кипре всегда занимались только местные жители, и большая часть мастерских находилась в столице королевства Никосии. Несмотря на то, что камелоты были широко представлены на кипрском рынке, имена их непосредственных производителей никогда не появляются в торговых договорах. Местные жители никогда не вступают в торговые сделки. В источниках выделяется особая специализация людей, камелотериев (cameloterius), торговавших названными тканями на международном кипрском рынке. Согласно нотариальным актам, ими были только иностранцы, преимущественно итальянцы, многие из которых проживали на острове длительное время и имели статус habitatores et burgenses[1281]. Сами производители камелотов, судя по всему, не имели возможности заключать торговые сделки с иностранцами и от международной торговли были практически отстранены. Ткани предназначались для продажи прежде всего иностранным купцам, которые скупали их оптом[1282]; небольшое количество камелотов, бесспорно, потреблялось королевским двором на самом острове. Помимо тканей, иностранцы с удовольствием скупали готовые изделия из них: плащи (torticii), манто (mantellum), накидки с капюшоном (capucia)[1283]. Устойчивый спрос на камелоты на международном рынке, несомненно, стимулировал данную отрасль кипрской промышленности, и в королевстве Лузиньянов, и в генуэзской Фамагусте, и впоследствии при венецианцах, ибо она приносила стабильную прибыль любой власти. Например, после отречения Катерины Корнаро от престола в 1489 г. венецианцы посчитали камелоты даром, достойным султана Египта, чтобы получить от него согласие на передачу им Кипра. Ими же можно было платить (обычно ими и платили) ежегодную дань Каиру, доставшуюся венецианцам в наследство от кипрских королей[1284].

В историографии периодически появляется идея, что ремесленники, производившие камелоты, были организованы в гильдии (цехи)[1285]. Однако эта гипотеза не находит никаких подтверждений в источниках. Д. Якоби в качестве доказательства приводит случай, когда в 1489 г. ткачи Никосии, поставлявшие прежде свою продукцию к королевскому двору, потребовали от новой власти гарантировать им возможность сбыта своего товара. В противном случае они грозились свернуть производство. Венецианцы дали положительный ответ, но предписали ткачам работать качественными нитками и производить достойный товар[1286]. На наш взгляд, этот вопиющий случай является как раз доказательством обратного. Ткачи Никосии привыкли зависеть от власти, которая обеспечивала им заказы, сбыт продукции, равно как и контролировала качество изделий. Ткачи воспринимают подобную заботу и вмешательство власти как норму и благо. Так было до венецианцев, так должны были вести себя и новые властелины острова. Сами ткачи и не помышляли о выходе на свободный рынок, поиске новых заказчиков или покупателей, конкуренции и тому подобных, казалось бы, естественных для европейских ремесленников вещах. Это значит, что производители камелотов Никосии, равно как и Фамагусты, были организованы скорее в корпорации византийского типа, нежели в цехи европейского образца. Вывоз камелотов за пределы королевства также всегда находился под строгим контролем чиновников. Каждый рулон ткани клеймился специальной королевской печатью, совсем как в Константинополе X–XI вв. службой эпарха пломбировался каждый кусок шелка[1287]. Клеймо означало разрешение на вывоз. Практика оценки качества и количества товара по его длине и ширине королевскими чиновниками, после чего ставилось обязательное клеймо, собирался налог и давалось разрешение на экспорт, вводится, по крайней мере, на рубеже XIII–XIV вв. ордонансами Генриха II Лузиньяна 1298–1305 гг. Одежды и ткани, не превышающие объем в четыре куска (en quatre pieses), считались предназначенными для личного потребления (le chamelot fust dou seignor) и не подлежали клеймению. Пошлина за клеймо на каждом куске камелотов, согласно ордонансу 1300 г., составляла 1 денарий. За сбор налогов и контроль за торговлей камелотами отвечал непосредственно виконт[1288] Никосии[1289].

Обратим особое внимание на то, что габелла на камелоты Никосии выделяется в массариях отдельной строкой[1290]. Место производства камелотов Фамагусты обычно не указывается. Если в массариях речь идет просто о габелле камелотов (cabelle clamelotorum), всем было очевидно, что это ткани, изготовленные в мастерских Фамагусты. Таким образом, продукция из мастерских королевского Кипра продавалась в генуэзской Фамагусте так же, как из областей, подвластных Генуе. Важно, однако, подчеркнуть, что в генуэзской Фамагусте сохраняется традиционное кипрское производство камелотов. После аннексии Фамагусты в городе продолжают работать мастерские по производству названных тканей — камелотерии (cameloteria). Другие источники конца XIV–XV в. также называют два центра по производству камелотов на Кипре: Никосию и Фамагусту[1291].

Суммы откупов габелл камелотов не могут не впечатлять: согласно массарии 1391 г., было собрано 28479 безантов[1292]; по массарии 1443–1446 гг. — около 37940 безантов[1293]; продажи названной габеллы в массариях 1448, 1449 и 1456 гг. составили от 4000 до 5000 безантов[1294]. Между тем, невозможно не заметить, что количество камелотов Никосии в 1444–1446 гг. резко возрастает, а в конце 1440-х в 1450-е годы заметно сокращается. Вероятно, после очередной неудачной попытки короля Жана II в 1441 г. отвоевать Фамагусту, киприоты были вынуждены отдать генуэзцам часть прибыли камелотерий Никосии в качестве компенсации ущерба. Однако, судя по массариям, этот период был кратковременным. К концу 1440-х годов король постепенно возвращает себе контроль за названным сегментом рынка. Это и понятно, ибо после поражения короля в войне с Египтом 1426 г. кипрский король, как мы уже отмечали, оплачивал часть ежегодной дани султану именно камелотами и сам остро нуждался в тканях названного сорта. Согласно арабским источникам, в 1427 г. в Каир в качестве дани были отправлены 2000 камелотов разных расцветок на сумму 20 тыс. денаров[1295]. Все последующие годы существования Кипрского королевства камелоты использовались как средство платежа дани или дары кипрских королей султану Египта[1296]. В данной связи следует заметить, что мнение, высказанное когда-то Ж. Эрсом и надолго укрепившееся в историографии, что генуэзцы подчинили себе все производство камелотов на острове[1297], опровергается и данными массарий, и действиями королей Кипра. Можно говорить лишь о временной продаже сбора габелл или покупке отдельными гражданами Генуи той или иной мастерской. Например, в 1449 г. Антонио Грилло действительно купил у короля мастерскую-камелотерию в Никосии, но через год успешно продал ее за 3640 венецианских золотых дукатов с большой для себя прибылью[1298]. Он же был активнейшим откупщиком, но не монополистом, габелл камелотов Никосии в 1440-е годы[1299]. Т. е. быть владельцем производства и откупщиком габелл одновременно вовсе не возбранялось.

В городе работали мастерские по окраске тканей — красильни (tinctorie), приносившие немалый доход их владельцам. Обычно камелоты окрашивали в синий, черный или красный цвет. Иногда изготавливались камелоты в полоску[1300]. Камелотерии и красильни считались настолько значимыми производственными и коммерческими объектами, что могли передаваться во фьеф знатным лицам. Именно таковым был фьеф знатного киприота Симона де Монтолифа до кипро-генуэзской войны и генуэзца Климента де Премонторио — после войны. Годовой доход от данного фьефа составлял 1000 белых безантов[1301]. С красилен также собирались габеллы (cabella tinctorie), которые приносили казне от 14439 белых безантов в год в 1391 г. и от 6 до 10 тыс. безантов в 1440-е годы[1302].

Кроме камелотов, из текстиля или близких к данной отрасли производства товаров на рынке Фамагусты были представлены шерстяные ткани, льняная пряжа и кожи, на которые также существовали соответственные габеллы: cabella pannorum, cabella lini filati и cabella coriorum. Впрочем, названные габеллы фиксируются только в массарии 1391 г. Поступления в казну от них не столь значительны: 4917 безантов — за шерстяные ткани[1303], 65–85 безантов — за льняную пряжу[1304], и максимум 525 безантов в год — за кожи[1305]. В массарии 1391 г. встречается габелла на шерстяные ткани (cabella pannorum), под которой, скорее всего, понимаются шерстяные ткани европейского производства, активно поставлявшиеся на кипрский рынок еще в конце XIII — и на протяжении всего XIV в.[1306]. Все три габеллы полностью исчезают из массарий XV в., что, судя по всему, связано с переводом налогообложения названных товаров в оффицию коммеркия, т. е. с них взимали таможенную пошлину при их ввозе и вывозе. В нотариальных актах торговля данными товарами фиксируется на протяжении всего изучаемого периода.

Для нормальной жизни городу было постоянно необходимо продовольствие. Генуэзская администрация, как мы видели выше, завозила в город основной продукт питания — зерно, которого не хватало на острове. Однако значительную часть продовольствия, естественно, приходилось закупать на Кипре. Важнейшим кипрским продуктом, как известно, была соль. Ее добыча и реализация на рынке теоретически являлись монополией короны[1307]. В массарии 1391 г. мы находим соляную габеллу, которая так и называется: "соляная габелла города Фамагусты" (calella salis civitatis Famaguste)[1308]. Однако вскоре габела с таким названием полностью исчезнет из массарий. Это совсем не означает, что кипрская соль уходит с рынка Фамагусты и что генуэзцы перестали экспортировать ее в больших количествах с острова, как это было прежде[1309]. Наличие в городе фондако (складов) для хранения соли — самое лучшее тому доказательство. Генуэзцы сами не владели салинами. Все кипрские соляные месторождения находились на королевской территории, под Ларнакой; их разработки и торговля солью являлись исключительной монополией короля, и лишь в самых крайних случаях он мог поступиться своей привилегией в пользу иностранного государства или частного лица. Генуэзцы могли получить доступ к ним единственным способом — в счет уплаты королевских долгов. Отсутствие соляной габеллы в Фамагусте говорит о том, что к началу XV в. королю, в целом, удавалось удерживать за собой монополию торговли солью на Кипре и не отдать генуэзцам столь лакомый для них кусок кипрской экономики как сбор налогов с производства и продажи соли. В Фамагусте налог на соль, несомненно, взимался при ее поступлении в фондако, поэтому появляется "габелла фондако и соли" (cabella fondice et salis). То же самое можно сказать о зерне и сахаре. У нас немало сведений о поставках зерна в город, о покупке иностранными купцами кипрского сахара, но при этом нет непосредственно габеллы зерна или сахара. Лишь однажды в массарии 1391 г. встречается габелла зерна (cabella grani) и в 1391 и 1408 гг. мучная габелла (cabella farine). В первом случае Антонио Каттанео передает массариям всего 357 безантов, согласно его счетам (pro alia eius racione), во втором — годовой откуп мучной габеллы составил всего 510 и 250 безантов, соответственно. В последнем случае откупщиком мучной габеллы становится пекарь (fornarius)[1310]. Редкий случай упоминания профессии откупщика габеллы муки высшего качества (cabella farine armiratis) в массариях позволяет предположить, что было сделано исключение именно для профессионала; и его опыт не стал правилом. В массарии 1407 г. однажды встречается габелла на пшеницу, но сумма ее откупа столь мала (20 безантов), что она вряд ли может рассматриваться как самостоятельная единица рынка Фамагусты[1311]. В будущем названные габеллы, как и соляная габелла, полностью исчезают из массарий. Однако существует габелла фондако зерна и габелла фондако соли.

Фондако — это специальные помещения для хранения товара. Таким образом, в генуэзской Фамагусте существовали специальные фондако зерна и соли, с которых соответственно брались габеллы фондако зерна или соли (cabella fondice salis, fondice et salis; calella fondice grani). Массарии Фамагусты вносят интересное дополнение в устоявшееся в историографии понимание фондако как строения типа караван-сарая очень большого размера. Однако, согласно массарии 1407–1408 г., фондако мог являться объединением нескольких, отдельно стоящих, независимых друг от друга складов, которые в массариях называются магазинами (magazenum). В таком случае налог собирался с каждого отдельного складского помещения. Так, в 1408 г. некий Джакомо Самния, коллектор габеллы фондако (cabelotus fondice) зерна, перевел на счет Готфрида де Флиско в счет этой габеллы, состоящую из габеллы от шести магазинов, 24 безанта из расчета по 4 безанта за магазин[1312]. Это габеллы не только на сам товар, но и на помещения и хранение самого товара. Тем не менее, по величине откупов габелл косвенно можно судить о доходности этого сегмента рынка и о движении товара в рамках города. Так, в 1391 г. знатный генуэзец Антонио Каттанео был единственным откупщиком габеллы фондако зерна. За ее годовой откуп он заплатил весьма значительную сумму — 8548 белых безантов[1313]. Следовательно, все зерно, равно как и соль, привозившиеся в город, поступали на строго определенные склады; учет зерна и соли были строго централизованы; сбор налогов с места их хранения концентрировался в одних руках; генуэзская администрация являлась регулятором зернового и солевого рынка Фамагусты. Что касается зерна, то прежде всего речь идет о зерне для коммуны города. В массарии 1407–1408 гг. прямо сказано, что на складах находится зерно коммуны (magazenis in quibus colocatum granum comunis)[1314]. В XV в. правило несколько размывается. Среди откупщиков появляются разные люди далеко не обязательно знатного происхождения. Доходность габеллы зерна явно снижается и не превышает 1200 безантов в год. Кроме того, склады, прежде предназначенные исключительно под зерно, вероятно, одновременно стали использоваться и для хранения соли, ибо габелла фондако зерна постепенно превратилась в габеллу фондако соли и зерна (cabella fondice salis et grani)[1315].

Исключительно важным продуктом (вторым стратегическим — после зерна), обязательным в рационе питания матросов кораблей[1316] и, конечно, воинов городского гарнизона, необходимым для поддержания боеспособности армии и жизнедеятельности города в целом была солонина. Откуп габеллы солонины в массариях 1391–1456 гг. колеблется от 20 до 45 тыс. белых безантов в год. Ее откупщиками выступают представители известнейших купеческих фамилий Генуи: Каттанео, Палавичино, Спинола, Негроно, Чева, Марруффо, Габриель, Грилло[1317]. В 1443 г. к ним присоединился и венецианец Марко Корнаро (Marcus Cornarius)[1318]. Откупщиков этой габеллы никогда не было много. Контроль за ее сбором становится своеобразной монополией влиятельных в Фамагусте генуэзцев: в 1391 г. — Джорджо де Негроно и Пьетро Каттанео, в 1408 г. — Мелиодуче Палавичино и Паоло Марруффо, в 1456 г. — Марко Габриэле. Единственный период, когда габелла солонины продается вместе с другими габеллами, таким образом, несколько растворяясь среди них, был период кризиса 1440-х годов. В массариях этого времени обычным была продажа габеллы солонины и камелотов Никосии; солонины и вина. Однако и тогда общие суммы откупа были весьма внушительными и доходили до 53 тыс. белых безантов[1319]. Вероятно, именно кризис заставил тогда генуэзцев поделиться своими прибылями с венецианцем Корнаро и продать ему доходный кусок своего рынка. Именно тогда, в 1443 г., т. е. сразу после нападения на город мамлюков в 1442 г., Марко Корнаро стал откупщиком четырех самых прибыльных габелл города: коммеркиев, солонины, камелотов Никосии и весовой габеллы на общую сумму в 53 тыс. белых безантов[1320]. Однако его доверенным лицом и коллектором названных габелл стал исключительно активный на рынке Фамагусты генуэзец Антонио Грилло[1321]. Мясо, однако, запасали не только в виде солонины. Более изысканным и более свежим продуктом питания были особым способом приготовленные, скорее всего, запеченные в тесте мясо или рыба, напоминавшие по виду лепешки или пироги, на которые соответственно устанавливалась габелла пастилл (cabella pastilorum)[1322]. Она никогда не приносила больших доходов. Ее откуп колебался около 200 безантов в год[1323]. Следовательно, данные кулинарные изыски вряд ли входили в повседневный рацион питания простого воина гарнизона Фамагусты, были редки или просто предназначались прежде всего для высшей администрации города. Понятно, что свежие продукты закупались непосредственно на кипрском рынке. К середине XV в. покупка свежего мяса на местном рынке становится нормой. Доказательством тому служит габелла скота (cabella bestiarum/bestiaminum), появившаяся в массариях только в 1440-е годы[1324].

Кроме соли и мяса, киприоты поставляли на рынок другие продукты питания, предназначенные как для потребления населением Фамагусты, так и для экспорта: вино, сладости, сахар[1325]. В массариях появляются соответственные габеллы на вина: cabella vini, cabella vini cazanarum[1326], cabella vini de minuto civitatis Famaguste (cabella menuti (minuti) vini de Famagusta)[1327], cabella vini de Venuta[1328]. Вино, кроме всего прочего, было обязательным элементом в рационе питания матросов и воинов, поэтому в большом количестве закупалось коммуной именно для снабжения армии и флота[1329]. Некоторые сорта вин, как видим, выделились в отдельные габеллы. Vini minuti (de minuto) — это вино, продававшееся в розницу на рынке Фамагусты. Спрос на кипрские вина на рынке Фамагусты всегда был велик. Этим объясняются и значительные вложения в покупки винных габелл. Например, в 1391 г. из предыдущей массарии в массарию этого года было передано 43158 белых безантов в счет винных габелл[1330]. Это означает, что деньги за предшествующий период еще не успели полностью собрать, и массарии записали их на баланс новой бухгалтерской книги. Одновременно проводятся новые аукционы по продаже винных габелл. Их откупщиком на сумму 15200 безантов стал Доменико де Премонторио[1331], хорошо известный в Фамагусте 1396 г. как откупщик коммеркиев, а в 1397 г занявший место массария города[1332]. В 1440-е годы, как обычно, ставки за винные габеллы пошли вниз. Все винные габеллы были объединены в один налог — габеллу четырех вин (cabella quatuor vini); сумма их откупа колеблется от 21 тыс. до 26 тыс. безантов в год.[1333]. В 1450-е годы ситуация на рынке восстанавливается; цены винных габелл снова идут вверх; из них снова выделяются габеллы на сортовые вина. В 1456 и 1457 гг. откупщиками винной габеллы стали также исключительно активные на рынке Фамагусты Марко Габриель и Антонио Френанте (Фреванте), заплатившие за винную габеллу 30200 безантов — в первом случае и 27000 безантов — во втором[1334]. Цены габелл сортовых вин за весь изучаемых период колеблются от 12 тыс. до 43 тыс. безантов в год[1335].

Удивляет отсутствие в массариях Фамагусты габеллы на сахар, хотя нам точно известно о генуэзской торговле кипрским сахаром в изучаемый период. Помимо сделок с кипрским сахаром, зафиксированных в нотариальных актах и других юридических документах[1336], доказательством тому служат таможенные сборы на сахар в самой Генуе[1337].

Традиционно сахарный тростник выращивали арабы, которые были основными поставщиками сахара на европейские рынки еще до мамлюкского завоевания государств крестоносцев в Сирии и Палестине и у которых эту культуру еще в X в. позаимствовали киприоты[1338]. Сирийский сахар стал своеобразным эталоном качества для киприотов. В XIV–XV вв. кипрский сахар высоко ценился во всем Средиземноморье, он был одним из основных товаров экспорта королевства Лузиньянов, от которого напрямую зависело состояние королевской казны. О производстве сахара на Кипре и его качестве можно найти немало свидетельств в записках паломников, хрониках, торговых практиках, документальных источниках[1339]. В Иерусалимском королевстве выращиванием сахарного тростника и производством сахара начали заниматься братья из ордена св. Иоанна. Переселившись на Кипр после потери латинянами земель в Сирии и Палестине в 1291 г., они наладили и здесь это же производство. До конца XIII в. выращивание сахарного тростника и производство сахара на острове было ограничено. В конце XIV в. кипрский сахар уже активно поставлялся на европейские рынки[1340]. Однако вплоть до конца существования королевства Лузиньянов сирийские специалисты обучали искусству выращивания сахарного тростника своих коллег на острове Лузиньянов[1341]. Таким образом, владельцами сахарных плантаций в Кипрском королевстве были, прежде всего, королевская семья, госпитальеры, а также латинские епископы Пафоса и Лимассола, на землях которых располагались знаменитые кипрские сахарные мастерские. Богатейшие плантации тянулись вдоль южного побережья острова от Куклии (около Пафоса) до Пископи (около Лимассола)[1342]. В XV в. часть королевских плантаций перешла к венецианцам из рода Корнаро и Мартини, а также каталонцам из фамилии Феррер[1343]. Генуэзцы, в отличие от венецианцев, не смогли (или не захотели) получить доступ к кипрским сахарным плантациям. Кроме того, поскольку отношения с кипрскими королями после аннексии Фамагусты складывались весьма непросто, они демонстрируют явное стремление переориентироваться на другие рынки Средиземноморья: Бейрут, Александрию, Испанию, — где было возможно приобрести сахар или сахарный тростник[1344]. Отсутствие габелл на сахар, равно как и на специи, которые также были широко представлены на кипрском рынке[1345], можно объяснить только одним: налоги на ввоз и вывоз названных товаров входили в понятие коммеркиев и взимались именно как таковые без выделения их в отдельную налоговую статью в виде специальных габелл.

Таким образом, в системе налогообложения в генуэзской Фамагусте переплетаются две традиции: старая кипро-византийская с привычными для нее коммеркиями и новая генуэзская, принесенная самими завоевателями, с принятыми в Генуе и вообще в Италии налогами-габеллами, которые устанавливались на отдельные товары, многие из которых предназначались для содержания гарнизона Фамагусты, а также производство, производственные помещения и доходные должности.

Граждане Генуи были кровно заинтересованы в налогах Фамагусты (габеллах и коммеркиях). Их сбор казался им, не без оснований, весьма доходным делом. Они охотно покупали право сбора налогов в порту Фамагусты, или право на сбор той или иной габеллы. Каждая подобная покупка строго фиксировалась в массарии. Иногда право сбора одной габеллы покупали сразу несколько человек. В таком случае они становились компаньонами и делили между собой доходы соразмерно личным инвестициям в покупку. Все доходы при этом записывались в массарии. Если владелец габеллы на какое-то время покидал Фамагусту, он поручал ведение дел своему прокуратору[1346]. Аналогично право сбора коммеркиев могли купить сразу несколько человек: обычно не более двух[1347]. Фиксированной цены продажи прав сбора коммеркиев или габелл в Фамагусте не существовало, как и в других генуэзских колониях. Все зависело от конъюнктуры, состояния рынка, уровня ожидаемой прибыли. Какие суммы граждане Генуи были готовы вкладывать в покупку коммеркиев или габелл, мы уже видели.

Однако совместное владение габеллами нередко приводило к разногласиям, или попросту к судебным разбирательствам между компаньонами. Такая история произошла, например, между генуэзским купцом Андреа Палавичино и наследниками его бывшего компаньона Яното де Кармадино. В 1426 г. Андреа был вынужден обратиться с петицией к правительству Генуи. В иске он заявлял, что он действительно имел дело вместе с покойным Яното. Это дело касалось сбора коммеркиев и габелл Фамагусты. Сначала названные габеллы и коммеркии купил Яното де Кармадино. Андреа присоединился к нему позднее и получил в деле определенную часть дохода ("…in Famagusta habuit (Andreas Palavicinus — S.B.) certas raciones currentes cum quondam Ianotto de Carmadino et specialiter occaxiones quorumdam comerchiorum et quarumdam cabellarum Famaguste, quas dictus quondam Ianotus emerat, et in quibus ipse Andreas participabat pro certa parte"). После смерти Яното его наследники начали против Андреа Палавичино судебный процесс, который, судя по всему, сначала проходил в Фамагусте. Он сам говорит, что в то время находился в Генуе, его делами в Фамагусте управлял его прокуратор, и сам он ничего не знал ни о процессе, ни о вынесенном приговоре. Прокуратор, якобы не имея точной информации о делах и правах Палавичино, согласился с претензиями наследников и постановлением суда об уплате истцам некоего долга, который и был им выплачен в Фамагусте от имени Палавичино. Судьи, однако, постановили, что в течение пятнадцати месяцев приговор может быть опротестован. Практически с этим протестом, но с большим опозданием во времени, обращается Палавичино к дожу и Совету старейшин Генуи и просит у них позволения отправиться в Фамагусту, чтобы отстоять свои права в суде против наследников Яното де Кармадино[1348].

Поскольку откуп коммеркиев и габелл Фамагусты был достаточно дорогим делом, он был доступен только для богатых граждан, которые нередко занимали весьма высокие официальные посты в Генуе и в Фамагусте. Благодаря их покупке можно было не только разбогатеть, но и сделать политическую карьеру. Мы встречаем среди покупателей коммеркиев и габелл Фамагусты представителей известных и богатых генуэзских фамилий: Чигала (или Чигала), Спинола, Каттанео, Негроно, Палавичино, Премонторио, Скварчафико, Узо ди Маре (Ususmaris), Кармадино (Cigalla, Premontorio, Squarsaficus, Ususmaris, Carmadinus), — деловые и политические интересы которые были связаны с Кипром. Например, в 1396 г. Доменико де Премонторио был покупателем коммеркия Фамагусты[1349]. А в следующем 1397 г. он уже был избран массарием города[1350]. Незадолго до отъезда на Кипр он был весьма активен в политике Генуи, особенно когда речь шла о Кипре. В 1392 г. он был членом Совета старейшин Генуи, затем членом Officii Provisionis Romanie. В качестве чиновника он не раз принимал участие в организации аукционов по продаже коммеркиев и при заключении договоров с судовладельцами о фрахте их кораблей для Фамагусты[1351]. Его родственник Климент де Премонторио, как мы видели выше, в то же самое время держал лен от кипрского короля с предполагаемым ежегодным доходом в 1000 белых безантов[1352].

Другим исключительно активным генуэзским семейством на Кипре были Чигала. Представителей названной фамилии мы встречаем в качестве откупщиков коммеркиев Фамагусты на протяжении многих лет. Например, в 1394 г. покупателем права сбора коммеркиев в Фамагусте стал Леонардо Чигала, а в 1395 г. это право переходит к его родственнику Конраду Чигала[1353]. Еще ранее, в 1391 г., мы встречаем другого Чигала, Георгия, в качестве откупщика винной габеллы (gabelle vini) Фамагусты[1354]. В 1425 г. один из представителей названной фамилии Батиста Чигала появляется в Фамагусте в качестве протектора Банка св. Георгия. Он был доктором права и протектором компер Банка на Кипре[1355]. Таким образом, он имел прямое отношение к крупному предпринимательству на Кипре. В 1426 г. один из Чигала, Григорий, стал капитаном Фамагусты[1356]. Одновременно его родственник, Антонио, был назначен капралом Фамагусты[1357].

Не менее важную роль в кипрских делах играли представители семьи Скварчафико. Мы уже говорили о деятельности Агостина Скварчафико на посту капитана Фамагусты в 1427 г.[1358] В 1397 г. его предшественник Бальтазар Скварчафико вместе с Илларием Узо ди Маре был откупщиком коммеркиев Фамагусты[1359].

Таким образом, из приведенных примеров становился очевидным, что, несмотря на высокую стоимость права сбора коммеркиев или габелл Фамагусты, покупатели, несомненно, возвращали назад инвестированные в покупку деньги, а также получали от предприятия хорошие экономические и политические дивиденды. По этой причине генуэзцы охотно ехали в Фамагусту. Они были готовы вкладывать в поездку личные сбережения, потому что нисколько не сомневались, что инвестиции вернутся им сторицей.

Таким образом, экономическая конъюнктура складывалась после войны 1373–1374 гг. для генуэзцев в Фамагусте как нельзя лучше. Город продолжал оставаться крупнейшим центром международной торговли. Он по-прежнему лежал на пути европейского, в частности генуэзского, купечества в Сирию[1360]. Он по-прежнему был способен приносить населению коммуны торговые прибыли. Однако в таком случае встает вопрос. Почему в XV в. мы наблюдаем столь стремительный упадок экономики Фамагусты, и как следствие, закат города в целом?

Прежде всего следует заметить, что, вероятно, упиваясь победой, и в запале борьбы с конкурентами Генуя забыла основной принцип экономической политики Лузиньянов: привлекать в Фамагусту как можно большее число иностранных купцов, создавая при этом для них все условия для жизни и ведения торговли. Только таким способом можно было получать значительные прибыли от эксплуатации гавани и рынка Фамагусты и рассчитывать на процветание города. Генуя действительно пыталась сохранить за Фамагустой роль главного торгового центра на Кипре. Именно по этой причине было столь важно для республики заложить в кипро-генуэзские мирные договоры 1374 и 1383 гг. особые условия, благодаря которым Фамагуста оставалась единственным международным торговым центом на острове. Закрыв для иностранного купечества все другие гавани острова, Генуя по закону добивалась установления монополии на международную торговлю на всем острове. Однако принятые меры имели и оборотную сторону. Иностранное купечество, которое прежде концентрировалось в Фамагусте, постепенно начинает покидать город. Если сравнить численность купеческого населения города в начале и в конце XIV в., то станет совершенно очевидным, что она сократилась по меньшей мере втрое: 3008 имен в 1300 г. и 1009 — в 1391[1361]. В реальности разница может быть еще больше, потому что нотариальные акты Ламберто ди Самбучето представляют выборку, пусть и очень репрезентативную, а массарии — систему. Город постепенно приходил в запустение. Вспомним в связи с этим впечатления от города европейских паломников конца XIV–XV вв.[1362] Генуэзские источники также свидетельствуют о разрушениях в городе, об оттоке из него не только кипрского, но и генуэзского населения, о нужде, бедности, ухудшении криминальной ситуации и о необходимости спасать город. В январе 1448 г. протекторы Банка св. Георгия обязывают капитана, массариев и Оффицию Монеты Фамагусты вместе с генуэзским населением города проверить все здания города, выявить и зарегистрировать разрушенные дома. Чиновникам поручалось продумать, насколько старые здания подлежат восстановлению, какие работы и затраты необходимы, чтобы привести в порядок жилые постройки города. Названные меры были необходимы для поселения в них генуэзцев, которые бы изъявили желание жить в Фамагусте[1363]. Генуэзское правительство пытается преодолеть кризис середины XV в. Оно пытается как бы вновь заселить город. Для того чтобы привлечь в Фамагусту генуэзское население и иностранцев, генуэзское правительство гарантирует каждому, кто проживет в городе год, неприкосновенность жилища. Если кто-либо захочет покинуть город, но в течение двух лет заявит об этом администрации, за ним сохраняется право возвращения и прежнее жилище. Единственное исключение составляли подданные короля Кипра, на которых названные правила не распространялись[1364]. Для того чтобы увеличить численность населения Фамагусты Наполеон Ломеллини, капитан города в 1456 г., был готов даже заселять город париками (и заселял!), бежавшими с королевской территории, и даровать им свободу. Впрочем эта инициатива не нашла поддержки в Генуе. Неизвестно, скольких париков сделал свободными воздух Фамагусты, но в 1459 г. синдики коммуны обвинили Ломеллини в том, что его действия повлекли за собой демографические проблемы и создали дурную репутацию городу. В связи с этими обвинитель потребовал от бывшего капитана уплаты штрафа в 500 золотых за каждого принятого парика в качестве компенсации за причиненный городу ущерб (magnum damnum et detrimentum; grave damnum)[1365].

Кроме чиновников, воинов или купцов в Фамагусте проживало большое количество бедных людей латинского, обычно генуэзского, происхождения, которые приезжали на Кипр в поисках лучшей жизни. Как правило, они не находили того, зачем приехали. И не только не достигали богатства, но и не имели достаточно денег на обратную дорогу в Геную. Их не касалась необходимость платить коммеркии или габеллы, поскольку практически они не принимали участия в международной торговле. Однако как граждане Генуэзского государства они были обязаны платить подушный налог (avaria) и налог на жилище (focagium)[1366]. Эта обязанность сохранялась за ними в любой генуэзской колонии на Востоке также, как и в Генуе.

Например, гражданин Генуи некий Георгий Кавалло однажды решил отправиться в Фамагусту в поисках счастья. Вскоре после его прибытия в город мечты генуэзская администрация потребовала от него уплатить аварию и вернуть какой-то долг (mutuum). Однако из-за крайней бедности и нужды он не мог выполнить данное требование. В результате в 1424 г. искатель счастья был вынужден обратиться с иском к губернатору и Совету старейшин, в котором жаловался на притеснения и злоупотребления со стороны капитана и чиновников Фамагусты. Просил же он, тем не менее, не наказания капитана, который на самом деле, требуя уплаты аварии, действовал в рамках закона, а освобождения его самого от налогов из-за его собственной бедности и неплатежеспособности. Характерно, что генуэзское правительство было вынуждено признать его нищету и, если не освободить полностью от уплаты налогов, то, по крайней мере, дать ему на то отсрочку[1367].

Жертвой аварий мог стать человек, имевший и более высокое социальное положение. Так, в сложной ситуации из-за бедности оказался на Кипре в 1430-е гг. Андреа Чибо, который в документах при этом называется "egregius et nobilis vir"[1368], который действительно принадлежал к одному их знатнейших генуэзских родов, известных с середины XIII в. Представители рода Чибо были и среди членов Совета старейшин Генуи; среди них и послы, и политики, и купцы, и кредиторы, и иерархи церкви, и высшие чиновники в генуэзских колониях[1369]. Как Андреа Чибо сам рассказывает в иске, В Фамагусте он настолько пострадал и был доведен до такой нищеты из-за налогового бремени и долгов (avariarum et mutuorum comunis), что не мог вернуться назад в Геную. С связи с этим он просит правительство Генуи принять во внимание его проблемы и освободить его от налогов или, по крайней мере, уменьшить их. Правительство в какой-то степени входит в его положение и принимает решение, что он должен заключить с коммуной договор, согласно которому должен выплачивать долги по частям в течение шести лет[1370]. И это вся помощь со стороны государства. Заметим, что это был не простой человек. В 1430-е гг. он являлся кастеляном Фамагусты, а затем дважды ее капитаном (1436, 1439 гг.). Будучи главой генуэзской администрации Андреа Чибо не раз представлял генуэзское государство в качестве посла к королю Кипра. Однако когда Андреа Чибо жалуется на непосильность налогового бремени и ссылается на собственную бедность, он несколько лукавит. Дело в том, что он, как капитан Фамагусты, был приговорен синдиками коммуны к уплате достаточно большого штрафа — 500 дукатов[1371]. Посчитав этот приговор несправедливым, он стал не только требовать его отмены, но и жаловаться на бедность и несправедливость. Действительно, кажется странным, что он обязан платить аварии. Дело в том, что, согласно декрету дожа Антониото Адорно, чиновники и члены их семей на Востоке не должны были платить какие бы то ни было налоги вплоть до возвращения в Геную[1372]. Тем не менее, Чибо и сам упоминает об авариях, которые с него несправедливо взыскивались, и в 1443 г. уже после его смерти его вдова, ссылаясь на декрет Антониото Адорно, также жалуется, что ее незаконно принуждают к уплате аварий за покойного мужа[1373]. Можно было бы подумать, что случай семьи Чибо единичный, или декрет Адорно попросту не выполнялся. Однако мы сталкиваемся с подобной ситуацией и в более позднее время. В 1462 г. вдова другого капитана Фамагусты Наполеона Ломеллини обращается в суд из-за той же самой проблемы: просьбой освободить ее и ее дочь от уплаты аварии. Чтобы ее жалоба казалась более убедительной, она заодно сетует на многие семейные проблемы, постигшие ее после смерти мужа, из-за которых она оказалась на грани разорения. В какой-то степени ее стенания возымели действие. Судьи, правда, не освободили ее от уплаты аварии, но дали ей в этом отсрочку[1374]. Таким образом, долги по авариям могли создать значительные трудности не только бедным людям, но и весьма известным и богатым семьям. Тем не менее, вероятно, члены семей бывших чиновников слишком вольно трактовали декрет Адорно в свою пользу. Освобождение от налогов касалось только действующих чиновников и членов их семей. В случае их смерти на членов семей льготы не распространялись. То же самое происходило и в случае отставки чиновника. После окончания полномочий небо Востока не защищало от налогов.

Авария была настолько ненавистна генуэзскому населению, что некоторые граждане республики были готовы навсегда покинуть Геную и переселиться на Восток, где они обзаводились семьями, хозяйством, собственным делом. Люди продавали в Генуе свои прежние дома. Иногда они делали это под давлением обстоятельств. Это означало, что многие не надеялись больше на возвращение. Например, в 1440 г. albergo Джустиниани подает иск правительству Генуи против Антонио де Бардис (Anthonius de Bardis) и его брата, которые долгое время жили в Фамагусте, но сохраняли за собой дом в Генуе. В конце концов, братья решили продать свой генуэзский дом за 1000 золотых флоринов. В роли покупателя выступил albergo Джустиниани. Однако цена показалась Джустиниани слишком высокой, что и явилось причиной подачи иска. Джустиниани просят правительство Генуи оказать давление на продавцов, чтобы они снизили цену и продали дом непременно им[1375].

Некоторые генуэзцы, обосновавшись на Востоке, естественно, женились на местных женщинах. В связи с этим, правительство Генуи должно было каким-то образом регламентировать и эту сторону жизни своих граждан. Брак с представительницей местного населения давал реальную и вполне законную возможность избежать уплаты аварии. Если такой брак заключался в Пере, Каффе, Фамагусте или Хиосе, то, согласно привилегии, данной этим городам, генуэзец освобождался от уплаты всех налогов в пользу метрополии[1376]. Такие ситуации, видимо, были нередкими особенно во второй половине XV в. Генуэзское правительство, давая подобные привилегии своим гражданам, в какой-то мере было само заинтересовано в привлечении населения в колонии, переживавшие не самые лучшие времена. Вполне понятно, что местные сборщики налогов всячески пытались обойти этот закон стороной. Тем не менее, руководствуясь именно этим правилом, в 1477 г. гражданин Генуи Джованни Ксаба (Iohannes Xaba) отстаивает свои права перед губернатором и Советом старейшин Генуи. В своем иске он объясняет, что в 1469 г. он прибыл на Хиос, женился на дочери жителя Хиоса (burgensis Chii) Лоренцо Тариго (Lorentius Tarigus), нашел для себя новую родину и совершенно не собирался возвращаться назад в Геную. Заметим, что Тариго — также генуэзцы. Но это генуэзцы, которые постоянно проживали в Хиосе. В связи с этим истец полностью уверен в том, что вышеназванная привилегия распространяется и на них, и на него. Поэтому генуэзские чиновники не имеют права требовать с него уплаты аварии. Ссылаясь на закон о привилегии Перы, Хиоса, Каффы и Фамагусты, истец просит освободить его от уплаты аварии с того времени, как он переселился в Хиос. Удивительно, но истцу действительно удалось отстоять свои требования в суде. Постановлением Оффиции монеты он был освобожден от всех налогов пока будет проживать в Хиосе. Если же он захочет возвратиться в Геную, он должен будет платить налоги, как все другие граждане[1377]. В последнем решении на самом деле была заложена большая опасность. Оно фактически отрезало дорогу назад многим генуэзским гражданам, которые воспользовались правом освобождения от уплаты аварии при переселении на Восток. Ведь если гражданин возвращался в Геную, он должен был заплатить налоги за все годы отсутствия в метрополии, что было под силу далеко не каждому. Такое, например, случилось с гражданином Генуи Кристофоро Палавичино Будзенья (Christoforus Pallavicinus olim Buzenga). В 1441 г. он, вернувшись с Кипра в Геную, был вынужден просить дожа и Совет старейшин освободить его от уплаты прошлых налогов. Однако решение суда было неумолимым: заплатить все налоги за все годы его проживания на Кипре[1378].

Иногда авария казалась человеку настолько тяжелым налогом, что ради освобождения от нее он готов был отказаться от генуэзского гражданства. Прежде всего, это касалось простых людей, переселившихся на Восток и не занятых непосредственно международной торговлей, в которой генуэзские граждане имели преимущества перед другими торговыми "нациями". Например, в 1423 г. некий парикмахер (barberius) Доминик из Фамагусты подает жалобу дожу и Совету старейшин Генуи, в котором говорит, что генуэзские чиновники сильно притесняют его из-за аварии, хотя он уже несколько лет не является гражданином Генуи (aliquot annis quibus ipse non erat civis Ianue)[1379]. Таким образом, кипрская земля рассматривалась некоторыми генуэзцами не как колония, эксплуатация которой приносит богатство, а как убежище от притеснений собственных чиновников.

Генуэзцы на самом деле потратили много сил и средств, чтобы привести в порядок гавань, рынок и город в целом. Однако им так и не удалось преодолеть кризис, восстановить разрушенное и вернуть Фамагусте ее прежний блеск. Между тем, европейское купечество лихорадочно искало новые пути к рынкам Сирии и Египта в обход Фамагусты, через другие гавани Леванта, например через Родос. Мы находим тому подтверждение в торговых документах конца XIV–XV вв. На этот опасный для экономики Фамагусты процесс также жалуются генуэзские чиновники[1380]. Не всегда способствовали наполнению казны города и генуэзские купцы, пытаясь избежать уплаты коммеркиев. В 1450 г. дож, Совет Старейший, Оффиция Провизионис Романии и протекторы Банка св. Георгия приказывают всем генуэзским гражданам на всей территории Генуэзской Романии: подеста Хиоса, консулу Каффы, всем чиновникам за морем и в империи Романии и Газарии, — бороться против нечестных купцов, которые ослабляют Фамагусту, не хотят платить коммеркий и тем самым наносят городу чрезвычайный ущерб. Таких неплательщиков следовало штрафовать, Сумма штрафа могла составлять от 100 до 1000 золотых флоринов. Решение об уровне штрафа мог принять капитан Фамагусты. Затем они должны были заплатить двойной коммеркий. После чего «бесчестных» купцов предлагалось выдворять из генуэзских владений[1381].

Местные власти, как представляется, далеко не всегда следовали вышеназванным предписаниям генуэзского правительства. Вскоре после публикации названного приказа генуэзские чиновники из Оффиции провизионис Романии заявляют, что есть много генуэзских купцов и патронов кораблей, которые ведут незаконную торговлю в Фамагусте и поэтому их следует штрафовать. Тем не менее, подеста Перы и Хиоса, консул Каффы и другие официальные лица в империи Романии и Газарии не привлекают их к ответственности в должной мере. Хотя именно они должны заботиться о том, чтобы капитан и массарии Фамагусты могли бы получать налоги и штрафы, согласно закону (9 января 1453 г.)[1382].

Таким образом, если в королевской Фамагусте генуэзцы обладали правом беспошлинной торговли на протяжении почти двух столетий, в генуэзской Фамагусте они были обязаны платить все прямые и косвенные налоги. Только это обстоятельство могло отталкивать генуэзское купечество от порта и рынка города. Налогообложение собственных граждан означало, что Генуя не надеялась компенсировать потери от предоставления налоговых привилегий за счет иностранного купечества, за счет оборота капиталов и товаров рынка Фамагусты, как это прежде делали Лузиньяны[1383]. Это также означало, что одного генуэзского населения было недостаточно, чтобы обеспечить процветание Фамагусты. Однако недостаточным для этого оказывается и численность иностранного купечества. Оборот капиталов и товаров иностранцев на рынке Фамагусты, поступление от них налогов были недостаточны для того, чтобы поставить генуэзских купцов в абсолютно привилегированное положение. Основным налогоплательщиком в Фамагусте после войны 1373–1374 гг. становится именно генуэзский гражданин. Именно он должен пополнять казну города. Именно на него, как на основного налогоплательщика, смотрела администрация города. Т. е. можно сказать, что после войны простой генуэзский гражданин потерял в Фамагусте свое прежнее привилегированное положение. Генуэзцы становятся таким же податным населением, как и все остальные жители города. Наверное, это была далеко не последняя причина упадка Фамагусты при генуэзцах.