Королевство Кипр и итальянские морские республики в XIII–XV веках

Заключение

Королевство Кипр, образовавшееся в результате Третьего крестового похода и в течение почти трех столетий находившееся под властью династии крестоносцев, явило блестящий пример служения крестоносной идее, с одной стороны, и высветило процесс ее мутации, постепенной прагматизации, коммерциализации и агонии — с другой. Крестоносное движение в Европе медленно шло по ниспадающей и одновременно профессионализировалось. Те же самые процессы, но в значительно более выраженном виде, характерны и для латинского Востока. Королевство Лузиньянов прошло все стадии развития крестоносного государства на Востоке и выполнило свое предназначение сполна. Лузиньяны на Кипре оказались достойными наследниками иерусалимских королей, хранителями традиций, права, государственных институтов первого королевства крестоносцев на Востоке. В то же время, их королевство не было реликтом эпохи первых крестоносцев, "где доживал царственный двор Иерусалима… являя миру удивительный образец аристократической идиллии, который, точно музейную редкость, пощадила история"[2087]. Так поэтично охарактеризовала когда-то Кипрское королевство О.Д. Добиаш-Рождественская. На самом деле, континуитет Лузиньянов от иерусалимских королей имел место лишь в той степени и в той мере, покуда повышал авторитет их собственной власти. Они действительно позиционировали себя как преемники легендарных королей Арденн-Анжуйской династии Латино-Иерусалимского королевства. Они получили от них символы власти: герб и корону. Они сохранили у себя все должности и титулы Иерусалимского государства. Они символически переместили на свою землю сам святой город Иерусалим. Быть сопричастными легендарным крестоносцам, их деяниям, их святости, гордо носить их корону и герб, стать символом самого Иерусалима, что может быть престижнее и привлекательнее для любого христианского правителя! В то же время, им удалось избежать многих практических ошибок своих предшественников, в первую очередь во взаимоотношениях с итальянскими торговыми государствами. Их королевство развивалось, менялось, приспосабливалось, встраивалось в новые экономические и политические системы региона, воевало, защищалось от врагов, заключало союзы и подписывало мирные соглашения с европейцами и мусульманами, интересовалось новинками современной науки и культуры, строило и отстраивало заново города, порты, дворцы, храмы, словом: жило.

Первые Лузиньяны были активными участниками всех крупных крестоносных экспедиций XII — начала XIII вв., направленных на защиту и сохранение латинских территорий на Востоке. Их остров всегда был готов стать военной базой для крестоносцев и приютом для паломников. Перелом в их отношении и в отношениях с европейскими крестоносцами наступил во время Четвертого крестового похода, не только не оправдавшего ожиданий латинян Востока, но и значительно осложнивших их дальнейшее существование. Образовавшиеся на территории Византии новые латинские государства оттянули значительные материальные и людские ресурсы, предназначавшиеся ранее для защиты латинского Востока, распылили силы крестоносцев, внесли раскол между теми, кто и без того никогда не демонстрировал единства и слаженности действий, а также не отличался особой дисциплинированностью. Отныне меч крестоносца направляется не только против мусульман-сарацин, а экспансия направляется не только к Гробу Господню ради его освобождения и защиты, но и против любого врага католической церкви, будь то схизматики греки, еретики или язычники в самой Европе, неугодные и непослушные римской курии европейские короли. "Militia Dei" все более превращалась в "Militia Sancti Petri". Таким образом, в неписанный закон крестоносного движения были внесены серьезные изменения. В то же время, флаг первых крестоносцев и их идея священной войны будет сохраняться и использоваться во все времена. Переосмысление задач крестоносного движения Апостольским престолом, поворот в сознании самих крестоносцев, расширение ареала их деятельности вели к появлению и постепенному углублению пропасти непонимания, несовпадения интересов европейских крестоносцев и латинян Востока, разделив крестоносцев на восточных (местных) и европейских. Ярчайшим образом это проявилось в войнах киприотов с Фридрихом II Гогенштауфеном и в борьбе за иерусалимскую корону Лузиньянов с Карлом I Анжуйским. Во время крестового похода Фридриха II латиняне Востока впервые выступили против европейских коллег. Местные элиты не только отказали в поддержке, но и нанесли сокрушительное поражение своим же единоверцам. Это не была демонстрация силы, но это была демонстрация собственных убеждений и принципов существования. К XIII в. на латинском Востоке поднялась новая знать, не желавшая делиться властью с пришельцами из Европы. Поэтому идея германских императоров присоединить латинский Восток к своим владениям была обречена на провал. Лузиньянам удалось не только отстоять свое право на кипрский и иерусалимский трон, но и вывести свое королевство на международную арену как экономически и политически сильнейшее государство крестоносцев, с мнением которого невозможно не считаться и военный потенциал которого невозможно не учитывать.

Традиционное отсутствие единого командования у крестоносцев, плана военных действий, дисциплины не позволили отстоять Иерусалимское королевство в 1291 г., вносили разобщенность в их ряды, заставляя местных латинских правителей заботиться о своей безопасности самостоятельно. В то же время, противостоять натиску мусульманских соседей было не под силу ни одному из них. Это осознавали и на Западе и на Востоке. С этой точки зрения папа, как организатор, вдохновитель экспедиций, защитник интересов латинян Востока, строго выполнял свои обязательства. Когда в XIV в. латиняне Востока и, соответственно, крестоносцы получили новый вызов, когда турки эмиратов Малой Азии уже грозили не только дестабилизацией морских торговых путей, пиратством или наложением дани, но и прямым завоеванием латинских территорий, Апостольский престол сделал максимум возможного для создания антитурецкой коалиции Запада и Востока. Римская курия, руководствуясь идеей борьбы с любыми врагами веры, подняла крест против турок и смогла мобилизовать силы европейцев, создав военно-морской альянс под названием "Священная лига". Кипрское королевство, имея силы и материальные средства, вместе с государством госпитальеров на Родосе стало участником всех возможных крестоносных союзов, направленных на борьбу с турецкой угрозой. Включение Лузиньянов в "Священную лигу" — лучшее признание их дипломатических и военных успехов. Несмотря на то, что результаты деятельности антитурецкой коалиции оказались весьма скромными, она навсегда развернула вектор крестоносного движения в сторону турок. С 1330-х годов меч крестоносцев будет направлен именно против них, а не против Египта, как прежде и как это было изначально заложено в крестоносную идею. В то же время, войны с турками способствовали профессионализации крестоносного движения. С ними воевали без особого желания и даже без особой идеи, а исключительно из необходимости защиты собственных территорий. После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., поставившей кипрскую экономику на грань катастрофы и невероятно ослабившей Лузиньянов политически, Кипр остался за рамками активного крестоносного движения. За Кипрским королевством, как за государством крестоносцев, сохранилась лишь пассивная функция приема и размещения беженцев из завоеванных турками областей.

Единственный относительно крупный крестовый поход позднего средневековья против Египта состоялся в 1365–1367 гг. и ознаменовался кратковременным завоеванием крупнейшего египетского портового города Александрии. Эта экспедиция своей славой обязана, прежде всего, яркости личности кипрского короля Пьера I Лузиньяна — ее вдохновителя и лидера. Кипрский монарх блестяще использовал крестоносную риторику для собирания сил европейских крестоносцев ради осуществления практических целей собственного государства, а именно: дестабилизации египетского рынка и завоевания торговых привилегий для кипрского купечества в портах султана равных тем, которыми обладали итальянские морские республики. К латинянам и на Кипре, и в других областях Романии приходит осознание необходимости развивать собственный рынок и интегрировать его в региональный и международный, не разделяя купечество по вере или этносам. Добиваться этого более предпочитали дипломатическими средствами. Попытка же Пьера I Лузиньяна получить желаемое силой оружия имела исключительно негативные последствия. Энтузиазм европейских крестоносцев оказался кратковременным, а запас прочности египетской экономики и политическая твердость султана — значительно выше ожидаемых. В связи с этим крестовые походы кипрского короля не только не достигли желаемого результата, но и привели к глубочайшему внутриполитическому и экономическому кризису на острове, в одночасье превратив славного короля в ненавистного тирана. Король не учел того момента, что в середине XIV вв. крест в отношении Египта уже не являлся цементирующим средством. Идея стала неспособна собирать под свои знамена сколько-нибудь значительные объединенные силы европейских крестоносцев. Крестоносная активность кипрского монарха со всей очевидностью обнажила весь прагматизм крестоносного движения позднего средневековья, наличия в нем мощнейшего экономического фактора, все большей коммерциализации крестоносной идеи. Поздние крестовые походы собирали силы под свои знамена ради осуществления двух задач: защиты латинских территорий и охраны торговых путей, а также доступа к рынкам Востока ради достижения максимальных торговых выгод. В отношении Египта в XIV–XV вв. всегда превалировал второй фактор. Купечество итальянских морских республик, со своей стороны, никогда и не скрывало экономических приоритетов в любом крестовом походе, умело при этом вуалируя голый утилитаризм постоянным, заметим не бесплатным, участием во всех крестоносных экспедициях в качестве, главным образом, кредиторов, снабженцев и перевозчиков. Крестоносная идея не станет органической частью их культуры, не породит куртуазную культуру, как это произошло в среде французского рыцарства. Напротив, итальянские морские республики смогли реализовать и рационализировать политические успехи крестоносцев, получая за свое участие от крестоносцев привилегии, деньги, земли, завоеванные их оружием, политическое влияние, а от Папы, как настоящие крестоносцы, отпущение всех грехов и спасение. Между тем, профессионализация крестоносного движения проникает и в их среду. Генуэзцы допускали обращение за помощью к Папе для защиты Фамагусты (равно как и других колоний — Перы, Каффы, Хиоса), сами при этом профессионально выстроив ее оборону. Венецианцы — постоянные участники Священной Лиги, установив протекторат над Кипром (с согласия Египта) в 1489 г., стали профессиональными крестоносцами, взяв на себя бремя защитников острова от турок и возвратив острову роль базы, форпоста крестоносцев в Восточном Средиземноморье. Чувство обязанности защищать латинский Восток в случае прямой внешней угрозы останется у европейцев, в том числе и у генуэзцев и венецианцев, до тех пор, пока там будут живы их последние территории. Это ощущение долга будет поддерживать крестоносную идею на протяжении не одного столетия и не даст ей окончательно умереть вплоть до конца XVI в.

Поведение католической церкви в отношении Египта также претерпевало серьезные мутации: от строжайших запретов какой-либо торговли с ним до разрешения посещать католикам святые места, обосноваться францисканцам в Иерусалиме и главное — торговать, соблюдая нехитрое правило не поставлять мамлюкам стратегические товары.

Крестовые походы позднего средневековья породили еще один очень интересный феномен экономической жизни Европы: торговые войны. Это было как наложение экономического эмбарго на торговлю с мусульманами, так и объявление европейскими торговыми государствами торговых бойкотов латинским правителям Востока. Папские санкции против мамлюков оказались абсолютно бездейственны против экономики Египта, вызвали всплеск контрабанды среди европейского купечества, но одновременно способствовали подъему кипрского рынка. Лузиньяны смогли воспользоваться ситуацией, взяв на себя роль защитников экономических рубежей христианского мира и сконцентрировав торговые потоки региона в Фамагусте. Эмбарго реально было на руку мусульманскому, иудейскому, сирийскому купечеству, на которых папские постановления, понятно, не распространялись и которые абсолютно свободно приходили в Фамагусту, превратив ее, таким образом, в крупнейший центр обмена товарами Востока и Запада. Одновременно западное купечество не могло смириться с крайне невыгодным для себя эмбарго и никогда строго не только не следовало указам Римской курии в этом вопросе, но и регулярно нарушало их. Их недовольство и размах контрабанды заставили папство вскоре пойти на уступки и отменить собственные постановления, ограничив лишь торговлю стратегическими товарами военного предназначения. Уровень прибыли для купечества всегда оказывался важнее крестоносной борьбы. Для получения максимальных торговых прибылей допустимыми, позволительными и моральными оказываются любые средства, даже нанесение прямого экономического ущерба своим же единоверцам. В отношении Кипра последним средством не раз пользовались и генуэзцы, и венецианцы, но никогда этого себе не позволяли купцы из других торговых городов Средиземноморья. К экономическим бойкотам, пусть и очень действенной мере, прибегали только в исключительных случаях, ибо, так или иначе, они больно ударяли по обеим сторонам. Вопрос был только в степени ущерба для обеих сторон конфликта. Экономика более сильной стороны была способна пережить экономический шок, найти альтернативы и достаточно быстро регенерироваться. Экономика более слабого партнера, в роли которого в отношениях с итальянскими морскими республиками всегда оказывалось Кипрское королевство, рисковала парализацией торговли и, как следствие, полным обрушением. Последнее обстоятельство расчищало прямую дорогу не только к затяжному экономическому, но и политическому кризису, выход из которого было найти непросто. Кипрские короли отдавали себе в этом отчет и поэтому, как правило, быстро шли на уступки и компромиссы. Другие торговые "нации" Средиземноморья, чья экономика не могла сравниться с генуэзской и венецианской, но могла пострадать не меньше кипрской от введения эмбарго, приносящего весьма сомнительный результат или остающегося вовсе безрезультатным, не позволяли себе воспользоваться этим инструментом для достижения привилегированных позиций на острове Лузиньянов. Даже генуэзцы и венецианцы, неоднократно громогласно заявлявшие о бойкотах, никогда не доводили дело до полной эвакуации своих граждан с острова. Экономический бойкот означал экономический шантаж более сильным более слабого: шантаж — способный привести к полномасштабной войне. Последняя, как правило, не входила в планы обеих сторон, что заставляло слабого идти на уступки, а сильного соглашаться на компромиссы. Введение экономически санкций против другого государства, таким образом, — удел сильнейшей экономики, способной выжить в их условиях, и никак не иначе.

Крестовые походы вызвали к жизни крупнейшую миграцию населения за пределы Европы за всю историю средних веков. Эта миграция была вынужденной и добровольной, экономической и политической, социальной и военной, религиозной и культурной, временной и постоянной. Все крестоносцы без исключения являются добровольными, политическими, военно-религиозными мигрантами: временными, т. е. возвратившимися назад после исполнения обета крестоносца, или постоянными, т. е. осевшими на Востоке и обретшими для себя здесь вторую родину. За крестоносцами-рыцарями потянулся большой шлейф торговцев разных мастей, постепенно вытеснявших собой рыцарский франкский элемент купеческим итальянским. Кипрское королевство пережило несколько волн вынужденных мигрантов, которые оказались на острове из-за политических проблем. Самая крупная из них латино-сирийская, несомненно, имела место после потери Иерусалимского королевства и всех латинских владений в Сирии и Палестине в 1291 г. Вторая, значительно более слабая греко-латинская приходится на момент завоевания Константинополя турками в 1453 г. Между этими крупными волнами имел место практически постоянный, но едва заметный поток вынужденных политических мигрантов из других захваченных турками областей Романии или культурно-политических мигрантов антипаламитов из Византии. Добровольных религиозных мигрантов-паломников Кипр принимал, размещал, охранял постоянно, выполняя предназначение государства крестоносцев. Прием большого числа вынужденных переселенцев приводил к сложнейшим социальным, политическим, экономическим и религиозным проблемам в королевстве. Тем не менее, Лузиньянам всегда удавалось с честью с ними справляться и исполнять свой долг христианских государей-крестоносцев до конца.

Итальянские купцы — мигранты экономические. Генуэзцы на Кипре всегда были в большей степени мигрантами, чем иммигрантами. Они не вживались в среду, не инвестировали средства и силы в кипрскую землю, в аграрную экономику, а всего лишь эксплуатировали колонию. Генуэзские земельные феоды не управлялись самими владельцами, а были предназначены для получения денежной прибыли. Вместо земли, генуэзцы с удовольствием приобретали в качестве феодов красильни и мастерские по производству тканей-камелотов, широко востребованных на международном рынке. Генуэзские земельные феоды не превратились в крупные плантации по выращиванию какой-либо культуры, например, сахара или хлопка, также активно приобретавшихся на рынке. Организация производства технических культур требовала капиталовложений, постоянного управления, взаимодействия с местной властью, выстраивания отношений с производителями из местных жителей. Генуэзцы не были склонны к долгим инвестициям с долгосрочной отдачей. Они выбрали быстрые деньги, краткосрочные инвестиции с быстрой окупаемостью, экстенсивную, техническую эксплуатацию земли без личного управления ею. Генуя предпочла получить в свои руки наиболее доходный и отлаженный сектор кипрской экономки, финансовый и торговый узел Кипра — Фамагусту. Среди генуэзцев был особенно высок престиж деловой активности, и в Фамагусте они создают невероятно демократичную среду в торговых делах. При уплате налогов вход на рынок — открыт для всех. Социальное происхождение или этническая принадлежность не имели никакого значения. Тем не менее, жесткие требования уплаты таможенных и торговых пошлин ко всем участникам рынка, недостаточная гибкость в отношениях с иностранным купечеством, свойственная когда-то Лузиньянам, не способствовали притоку населения в город, а скорее вели к медленному затуханию городской жизни и заставляли купечество искать обходные альтернативные торговые пути к египетским портам. Генуэзцы оказались для Фамагусты простыми колонизаторами, не склонными к инвестициям в развитие города. Они ничего не строили в нем, кроме военных укреплений, и практически ничего не производили. Они лишь экстенсивно эксплуатировали то, что досталось им в наследство от Лузиньянов. Все это способствовало постепенному превращению города скорее в крепость, чем в процветающий международный торговый центр региона.

При приеме на военную службу местного населения демократизм генуэзцев был скорее вынужденным. Завозить полностью гарнизон из Генуи с каждым годом оказывалось все труднее. За исключением высших чиновничьих и военных должностей: капитана, массариев, синдиков, кастелянов, членов оффиций, капралов, армигериев, — власти Генуи были вынуждены допустить частичное рекрутирование воинов из числа жителей различных областей Италии, самой Фамагусты и Романии. Удовлетворять все потребности колонии, как финансовые, так и военные за счет метрополии оказалось невозможно. В конце концов Фамагуста начала больше брать от центрального правительства, чем давать ему. Это не входило в планы последнего, и оно с легкостью передало колонию на баланс Банка св. Георгия. Он предпринял последнюю и небезуспешную попытку провести реорганизацию управления городом и повысить рентабельность рынка. Однако это происходило на фоне политического обострения отношений с кипрским королем и египетским султаном, стоившего, в результате, генуэзцам их кипрской колонии, а киприотам, соответственно, временного возвращения города короне.

Методы колонизации острова Венецией кардинально отличались от генуэзских. С самого начала появления на острове венецианцы озадачились освоением его аграрной периферии. Столкнувшись с противодействием Лузиньянов в этом вопросе, Венеция долго, терпеливо, медленно, осторожно, хитро и дипломатично врастала в кипрскую экономику, обзаводилась торговыми привилегиями, освобождалась от налогов, создавала поселения, проникала в финансы, опутывала долгами, завоевывала позиции при дворе, играла на политических интересах разных партий, интриговала, шантажировала экономически, тихо, но жестко давя на королей, ввергая их в выгодные для себя войны и сама умело выворачиваясь из них. В освоении Кипра дипломатического терпения и изворотливости Венеции было не занимать. Коренной перелом в отношениях с Лузиньянами произошел после кипро-генуэзской войны, когда Венеция стала, фактически, последней надеждой кипрских монархов в их экономическом и политическом противостоянии Генуе. Именно тогда Адриатическая республика смогла в полной мере реализовать основной принцип своей колониальной политики на острове — освоить его аграрную сферу, обрести наиболее плодородные земли и наиболее доходные отрасли кипрского сельского хозяйства, наладив производство сахара, а потом и хлопка, создать поселения, на территорию которых королевские чиновники стали не вхожи. В отличие от генуэзцев, венецианцы были готовы инвестировать в кипрскую землю, демонстрируя тем самым свое желание и согласие превратиться в иммигрантов. Земля для венецианцев — это и мерило ценности, и символ богатства и благополучия, это и индикатор их политической власти и могущества. Поэтому при любом объеме торгового капитала на рынке Кипра земля оставалась для Венеции приоритетной целью ее политики на острове. В данном случае венецианцы мыслят и действуют как настоящие люди средневековья. Земля означает власть. Политика врастания в кипрскую землю, в конечном итоге, принесла свои плоды: над островом был поднят флаг св. Марка.

В области коммерции Венеция прочно встроила рынок Кипра в торговый треугольник: Фамагуста, Дамаск, Александрия, — и показала, как всегда, свои непревзойденные никем дипломатические способности выстраивать отношения с любой местной властью, обеспечивая, таким образом, для граждан максимум возможностей на восточных рынках. Без Фамагусты не было полной коммерческой свободы венецианцев во всем регионе. В связи с этим Венеция приложила максимум усилий, подталкивая кипрских монархов к возвращению города короне. Однако это должно было произойти только оружием кипрского монарха без видимого участия ее самой. Военного столкновения с Генуей из-за острова Лузиньянов Венеция себе не позволяла. В то же время правительство республики всячески поддерживало частные инициативы своих граждан в оказании услуг и кредитования местных правителей, их обустройство при дворе, освоение аграрной периферии и проникновение в местные экономические и политические структуры, поощряло их миграцию на Восток, в том числе и на Кипр, извлекая собственные выгоды. Устраняясь от прямого администрирования, перекладывая на плечи граждан расходы на создание факторий и поселений, на освоение городского пространства и аграрных территорий, при этом всегда готовая оказать им политическую и дипломатическую помощь в нужный момент, Венеция обретала регулярные налоговые поступления, «преданных дочерей и сыновей», постоянно открытые порты и рынки, благоприятные условия жизни, деятельности и торговли для постоянно прибывавших купцов, сохраняла возможность не только влиять на них, но и диктовать им условия. Именно такой истинной дочери Венеции из семейства, пустившего на острове глубочайшие корни, Катерине Корнаро суждено было стать королевой Кипра с тем, чтобы бросить его к ногам родной Сеньории. Кипрское королевство в итоге уничтожила не война с мусульманами, генуэзцами или еще с кем-либо, а длительная, глубокая венецианская коррозия, разъевшая его изнутри.

Эпоха Ренессанса вызвала к жизни живейший интерес европейцев, прежде всего итальянцев, к античной культуре. Латинские государства Востока, существовавшие на греко-византийской земле, автохтонное население которых хранило эллинскую культуру, во многом способны были удовлетворить любознательность итальянских гуманистов. Кипрское королевство было одним из этих государств. С подъемом интереса к античной истории и культуре появляется такой феномен как культурная миграция. Причем, этот процесс оказался двусторонним. Итальянские путешественники прибывали на Кипр в поисках древностей, артефактов, рукописей. Италия привлекала киприотов своей наукой, образованием, культурным прогрессом. Кипрское общество, как и европейское, крайне нуждалось в специалистах, особенно в области юриспруденции и медицины. Поскольку на Кипре не было своего университета, ведущим центром образования для молодых киприотов с конца XIV в. и вплоть до завоевания острова турками в 1570 г. стал университет Падуи. Старшие поколения киприотов стали проявлять склонность к меценатству, донаторству, собиранию книжных коллекций, заботе об образовании подрастающих поколений. Кипрская элита старалась идти в ногу с модными направлениями в современной культуре, будь то живопись, музыка, литература, собирание библиотек, театр, образование или одежда. Изысканная, роскошная утонченная, интеллектуальная, музыкальная среда Кипра, тем не менее, оказалась очень замкнутой и закрытой, исключительной привилегией короля и его двора, нацеленного не на созидание, а на потребление. Кипрская элита становится именно активным потребителем достижений европейской науки и искусства. Одновременно Кипр с его необыкновенным эллино-византийским и сирийским ароматом вносил неповторимые ноты в творчество европейских мастеров. Лузиньяны, с одной стороны, имитировали двор византийских императоров, с другой — прививали у себя придворную культуру итальянских сеньорий, с которыми имели более активные контакты, чем с исторической родиной. Процесс взаимопроникновения и взаимодействия культур, имевший место на Кипре, межцивилизационный диалог привели к имманентной гибридности всех культурных конструкций. Эти процессы не призваны создавать что-то оригинальное, но скорее приспосабливать чужое к своему. Это новый взгляд на старое и уже существующее, мотивированная капитализация собственного интереса к другим культурам. Процесс синтеза культур прошел на Кипре все стадии развития и пришел к его логическому завершению. Результатом этого синтеза стало появление весьма специфической кипро-левантийской культуры и кипро-левантийского общества.