Королевство Кипр и итальянские морские республики в XIII–XV веках

V.1. Тенденции развития кипрской культуры XIV–XV вв.

Пограничное положение Кипрского королевства, расположившегося на греческой земле и оказавшегося связующим звеном западного католического мира с мусульманским Востоком, всегда влияло и предопределило основные тенденции и процессы развитие кипрской культуры в XIII–XV вв. Двор кипрских королей династии Лузиньянов со дня своего основания в 1192 г. всегда состоял из иноземцев. Еще Ги де Лузиньян, прибывший на остров в 1192 г. из Иерусалимского королевства с очень небольшой частью своих сторонников, активно призывал западноевропейских рыцарей переселяться на Кипр, оказывал новичкам всяческую поддержку, предоставляя им возможность служить, раздавая земли и выплачивая жалование. "Король, — пишет Леонтий Махера, — отправил послов на Запад с хартиями о пожаловании привилегий: во Францию, Англию, к каталонцам и многим другим правителям, которые были богаты, и обещал дать им и их детям золото и наследство. А так как святые реликвии находились на Кипре, и так как Кипр был рядом с Иерусалимом, многие пришли со своими женами и детьми и поселились на Кипре. И король дал одним месячное жалование, другим ренту и ассигнования, судей и суд во всех землях королевства Иерусалим. Людям более низкого ранга он гарантировал свободу и освобождение от уплаты налогов (франхизии)… И многие сирийцы и латиняне пришли и поселились на Кипре"[1744]. Сторонники Ги де Лузиньяна, пришедшие с ним из Сирии, участники Третьего крестового похода и западноевропейские рыцари, откликнувшиеся на призыв нового кипрского короля, составили основу господствующего класса Кипрского королевства. Однако все дело в том, что лица, ставшие вассалами короля, воспринимались как иноземцы-завоеватели только местным греческим населением. Сами Лузиньяны и их сторонники, никогда не забывавшие о своем франкском происхождении, постепенно начали ощущать себя киприотами. А к XV в. и самих Лузиньянов, и их вассалов, и других латинян, постоянно проживавших на острове и являвшихся подданными кипрского короля, даже местные греки все чаще называют киприотами, особенно когда речь идет о внешнеполитических делах[1745].

Уже к середине XIII в. кипрские короли проводят совершенно определенную политику в отношении иностранцев в их государстве. Иностранцами считаются подданные других государей. Любой иноземец, прибывший на Кипр по торговым или иным делам, пожелавший поселиться на острове на длительный срок, будет вполне радушно принят, ему окажут поддержку, предоставят возможность поселиться в любом из кипрских городов и проживать на острове столько, сколько тот пожелает. Кипрские власти всегда были готовы создать для чужеземцев благоприятные условия и для проживания, и для их предпринимательства.

Иностранцы, находившиеся при дворе Лузиньянов, являлись широким каналом для регулирования отношений с другими государствами Западной Европы и Византией, получения информации, притягивания к нему нужных или интересных личностей. При этом королевскому двору Кипра удавалось сохранять и одновременно синтезировать многообразие и колорит чужих культур: западноевропейской, греческой, сирийской и арабской. Оставаясь по форме, манерам, языку общения, облику двором западноевропейских королей, храня идеи и традиции крестоносцев, он всегда источал какой-то особый, легкий, но явно уловимый аромат греческого и сирийского Востока и оказался куда ближе к языку и культуре Византии, чем это можно было предполагать, рассматривая лишь историю внешнеполитических или экономических отношений королевства Лузиньянов. Желание походить на византийских императоров, окружить себя достойной их роскошью, пожалуй, испытали все правители-крестоносцы, начиная с королей Иерусалима и заканчивая латинскими правителями времени заката эры крестоносцев. Не обошла стороной эта чаша желания и Лузиньянов. Недаром однажды заметил Леонтий Махера: "А королевский двор был устроен как двор императора ромеев; и здесь жили дуки (т. е. короли — С.Б.), которые однажды пришли сюда"[1746].

В середине XIV — начале XV в. в Западной Европе, особенно в Италии, быстрыми темпами идет процесс подъема культуры и образования, развития школ всех уровней и университетов. Европейское общество и государственные институты испытывают все большую потребность в образованных людях и специалистах: профессиональных юристах, теологах, врачах, грамотных чиновниках. Зарождение гуманистической культуры в Италии способствовало значительному росту престижа образования в различных слоях общества, среди людей разного социального происхождения и имущественного достатка. Гуманистическая Флоренция, где Джованни Боккаччо и Доменико Бандини собирали источники, касающиеся античной Греции, где Колуччо Салютати лелеял эллинистическую мудрость, где Мануил Хрисолор преподавал греческий язык, а Георгий Гемист Плифон находил своих адептов, откуда в путешествие по греческим островам в поисках античной Греции отправился священник Кристофоро Буондельмонти[1747], задавала моду на эллинизм во всей Италии. Постигать науки, собирать античные артефакты и рукописи с энтузиазмом и радостью устремились нобили и пополаны, военные и купцы, политические деятели и представители церкви. Буквально десятилетие спустя по следам Буондельмонти отправился Чириако д' Анкона[1748], который не только искал рукописи, античные реликвии и рассказывал о них, но и делал зарисовки статуй и копии надписей. Мода на ученость не прошла мимо даже прославленных полководцев, чьим исконным предназначением была война — занятие далекое от науки, — а не литературно-философский досуг. Тем не менее, например, прославленный воин Карло Дзено, участник многих сражений, который принес Венеции великую победу над Генуей в Кьоджской войне, выйдя в отставку со всей страстью, присущей гуманистам, принялся за studia humanitatis и проводил за этим занятием все время. Судя по всему, он настолько преуспел на поприще постижения наук, что его апологет и панегирист известный венецианский гуманист первой половины XV в. Лудовико Джустиниани писал, что Карло Дзено делал это не как купец или политик, вынужденный сочетать занятие науками с профессиональной деятельностью, а именно как профессиональный философ[1749]. Быть образованным означало не только знать поэзию, литературу и философию античности, но и знать греческий язык. И Буондельмонти, и Чириако д' Анкона изучали греческий язык во время своего путешествия по греческим островам. Греческим прекрасно владели и Пьетро Бембо, и Марсилио Фичино, и многие другие итальянские гуманисты. К концу XIV в. в сознании европейской знати прочно утверждается мысль, что рыцарь должен быть не только знатным, прекрасно владеть оружием и быть доблестным в бою, но и быть высоко образованным человеком. К характеристике доблестного рыцаря, участника всех возможных крестовых походов, английский поэт Джеффри Чосер добавляет одну фразу: "Хотя был знатен, все же был умен,"[1750] — которая полностью соответствует представлениям интеллектуальной элиты и кипрского общества XIV–XV вв.

Кипрское королевство Лузиньянов в эпоху Ренессанса в Европе становится не только вратами в Землю Обетованную на пути паломников, но и объектом изучения, как часть эллинистического мира, как родина Афродиты. Сама кипрская знать, несмотря на свою удаленность от Европы — от основных центров образования и науки, никогда не оставалось в стороне от европейской культурной жизни, испытывая при этом на себе сильное влияние греческого мира. Кипрская элита старалась идти в ногу с модными направлениями в современной культуре, будь то живопись, музыка, литература, собирание книжных коллекций, театр, образование или одежда. При дворе кипрских королей находилось место как латинским, так и греческим поэтам и философам[1751]. В правление Гуго IV (1324–1359) начинают отчетливо высвечиваться раннеренессансные культурные характеристики. Сам король состоял в переписке с известнейшим гуманистом своего времени Джованни Боккаччо[1752]. Ему посвящает энкомий византийский интеллектуал, которого, без сомнения, можно назвать одним из первых византийских гуманистов, Никифор Григора[1753]. Военными победами Пьера I Лузиньяна (1359–1369) восхищались Петрарка и Салютати, Джеффри Чосер и Франсуа Вийон[1754]. С королевой Еленой Палеолог, женой короля Жана II (1432–1458), состоит в переписке венецианский гуманист Лудовико Джустиниани[1755]. Нравы, манеры и традиции двора последней кипрской королевы Катерины Корнаро нашли свое отражение в творчестве венецианских гуманистов Пьетро Бембо, Джованни д'Ареццо, Антонио Кольбертальдо, восхищавшихся изысканностью и изяществом ее двора в Азоло[1756], его рафинированными обитателями "азоланцами" ("Gli Asolani") и посвятивших ей немало поэтических строк и биографических сочинений[1757]. Пьетро Бембо однажды заметил, что она привыкла жить по-королевски и иметь королевские почести ("donna abituata a vivere regalmente, e in regali onori avvezza")[1758]. Азоло стал олицетворением кипрского двора и известным ренессансным центром просвещения и искусства после возвращения Катерины Корнаро на родину в 1489 г. Коллективная память сохранила ее именно как королеву эпохи Ренессанса. Ее история стала сюжетом литературных сочинений еще при ее жизни. Передача Катериной Корнаро Кипра Венеции при формальном сохранении ею королевского титула стала ее бессмертием, овеяло ее имя романтическими легендами, окружила почитателями и поклонниками на многие века. Писатели, поэты, композиторы, художники, театральные режиссеры обыгрывали историю ее жизни и возвращение ею Кипра Венеции вплоть до конца XIX в.[1759] Сцену передачи ей ключей от Фамагусты изваяли на надгробье дожа Пьетро Мочениго, сыгравшего выдающуюся роль в истории ее замужества, известные венецианские скульпторы братья Ломбардо.

В XIV–XV вв. киприоты: как латиняне, так и греки, — собирали и переписывали рукописи, составляли библиотеки, которые передавали по наследству. Состоятельные киприоты покровительствовали искусству, заказывая иконы и изображая себя на них как донаторов[1761]. Книжные собрания, как зеркало, отражают интеллектуальные наклонности их владельцев и являются индикатором образованности кипрского общества в целом. Рукописи, дошедшие до нашего времени, донесли до нас дух культуры Кипра эпохи Лузиньянов.

В середине XIV в богатая по тем временам библиотека, насчитывавшая 53 единицы хранения, принадлежала латинскому епископу Лимассола доминиканцу Ги де Ибелину-Арсуру[1762]. Опись рукописного собрания епископа была составлена после его смерти в 1367 г. на французском и латинском языках[1763]. Книги были переплетены в кожаные переплеты красного и черного цвета. Некоторые написаны на бумаге (liber (libellus)… in papiro), о чем непременно сообщает составитель описи[1764]. Большинство рукописей было создано в первой половине XIV в. Однако есть несколько манускриптов, датируемых XIII в., и несколько книг, написанных после 1350 г. С точки зрения Ж. Ришара, коллекция свидетельствует о доминиканском воспитании ее владельца, которое он получил еще в молодости, вероятно, в Никосии и которое настолько глубоко проникло в его сознание, что он оставался верным ему на протяжении всей жизни[1765]. По тематике все рукописи Ги де Ибелина можно разделить на четыре категории[1766]: 1) книги по философии и теологии: сочинения Фомы Аквинского и комментарии к ним; трактаты богословов XII — самого начала XIII вв. Петра из Пуатье и Петра Ломбардского, "Пять книг сентенций" которого считаются выдающимся богословским трудом XII в.[1767]; трактаты богослова к. XIII—XIV в. августинца Эгидия Римского "Положение о священной жертве" ("Theorema de ostia consecrata"), который связывается исследователями с трактатом этого автора "О теле Христовом" ("De corpore Christi")[1768] и "Об управлении" ("De regimine principum"); комментарии к Аристотелю ("In physicam Aristotelis") Вальтера Бурле (Walter Burleigh, Burlay), описанные как "Liber physicorum Burlay"; многочисленные теологические квесты (Liber questionum theologie); трактат Лотарио Конти де Сеньи (папы Иннокентия III) "О несчастье участи человека", более известного под названием "О презрении к миру" ("De miseria humanae conditionis" или "De contemptu mundi"), описанный как "Liber de miseria hominis qui incipit: Domino patre (!) carissimo"; сочинения философа и теолога к. XIII в. францисканца Жана де Галла[1769].

2) Большую часть библиотеки представляют книги, предназначенные для подготовки и проведения богослужений: сборники проповедей ("Liber sermonum",), моралистические поучения св. Бернара ("Liber de Deo secundum Bernardum") и Григория Великого ("De Moralia Gregorii"), агиографические сочинения, как то: "Алфавит примеров" ("Alphabetum narrationum") Арнольда Льежского и "Трактат о блаженных" ("Tractatus de beatitudibus (!)")[1770].

3) Работы по праву: "Liber anticus qui tractat de jure in diversis materiis"; "Декреталии" ("Liber decretalium") папы Бонифация VIII с комментариями к ним известного итальянского юриста к. XIII в. Роффредо да Беневенто "Liber decretalium R. Beneventani"; трактат "О прегрешениях, которые следует обратить к архиепископу" ("De peccatis quae debent remitti ad archiepiscopum").

4) Особняком стоит трактат "О лечении лошадей" ("Liber de papiro de madicina equorum")[1771], судя по всему, попавший в коллекцию случайно, возможно, из библиотеки известного на Кипре врача Гвидо де Баньоло де Реджио. К четвертой группе мы отнесли также различные сборники: рукописи с неуточненным составителем описи трактатами ("diversi quaterni diversorum tractatuum) и многочисленные "экземплы" ("Liber exemplorum").

Таким образом, библиотеку епископа Лимассола Ги де Ибелина можно назвать тематической или профессиональной. Для нее специально собирались книги, необходимые для деятельности епископа и священнослужителя. Нетрудно заметить, что владельца библиотеки не интересовали сочинения отцов церкви. Он предпочитает пользоваться трудами более современных ему авторов. Небольшая юридическая библиотека является показателем интереса епископа к вопросам юриспруденции и права.

Другая богатейшая частная библиотека в этот же период времени принадлежала уже упомянутому нами личному врачу Пьера I Лузиньяна Гвидо де Баньоло де Реджио. Коллекция, состоявшая из 60 томов, была описана в Венеции в 1380 г. Гвидо покинул Кипр в 1368 г. и увез с собой в Венецию бесценные манускрипты: 38 трактатов по медицине, в том числе переводы с арабского; 12 томов с сочинениями по философии Аристотеля, Авиценны, Аверроэса, Иоанна Дамаскина; семь трактатов по астрономии (среди них "Альмагест" Птолемея) и три трактата по геометрии[1772]. На примере коллекции Гвидо де Баньоло видно, что в середине XIV в. на Кипре пользуются спросом книги не только теологического или философского содержания, но все более востребованными становятся естественнонаучные знания.

Во второй половине XIV–XVI вв. собирание частных библиотек кипрской интеллектуальной элитой становится веянием времени. До нас дошло немало греческих рукописей, созданных в скрипториях Кипра, преимущественно монастырских. В XIII–XVI вв. монастыри также являлись хранителями рукописных собраний. В большинстве своем в них обнаруживаются сочинения византийских теологов: Григория Назианзина, Иоанна Дамаскина, Феодора Продрома, Дионисия Ареопагита, Иоанна Зонары, Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, Олимпиадора, Никиты Гераклейского. Здесь же мы находим Евангелия, псалтири и другие рукописи религиозного содержания[1773]. Встречаются однако и тексты светского характера: юридические — с законами византийских императоров[1774]; касающиеся армян Киликийской Армении "Narratio de rebus Armeniae"[1775]; самое раннее полное сочинение "Физики" ("Epitome Physica") византийского философа XIII в. Никифора Влеммида, долгое время принадлежавшее одной из самых образованных на Кипре семей Синкритикос[1776]; наследие известного кипрского нотария начала XIV в. Константина Анагноста, примикерия табуляриев Кипра, имевшего доступ к королевской канцелярии[1777], которое фактически представляет собой целую библиотеку, включающую различные сочинения религиозного и светского содержания: среди них знаменитый "Кипрский цикл страстей Господних"[1778], поэмы греческих авторов и его собственные, а также письма, эпиграммы, исторические заметки[1779]; неоднократно переписывалась греческая грамматика ("Ερωτήματα" и "Σχεδογραφία") византийского ученого, писателя, филолога к. XIII- начала XIV в. Мануила Мосхопула[1780]; работы византийского интеллектуала XI в. Михаила Пселла "О всеобщей учености" ("De Omnifaria Doctrina") и древнегреческий трактат Псевдо-Аристотеля "О мире" ("De Mundo")[1781]; "Повесть о Варлааме и Иоасафе", была скопирована на Кипре около 1321 г. и в 1364 г. и находилась в собственности грека-киприота Михаила Калозонары[1782]; трактат по астрономии, составленный в 1070 г. арабским астрономом аль-Заркали (al-Zarqali) и известный как "Толедские таблицы", в котором представлены расчеты движения планет, в XII в. был переведен с арабского на латинский, а затем и греческий язык[1783]. Весьма любопытным фактом является заказ рукописи "Лексикона" Псевдо-Кирилла Александрийского для понимания "Ветхого и Нового Завета", сделанный в 1368 г. богатым киприотом Георгием Тартузосом[1784]. В XV в. к киприотам приходит желание узнать больше о своей истории, осознать место Кипра в окружающем мире. В связи с этим переписываются и приобретаются трактаты по географии и астрономии, в которые включаются не только описания Кипра, но и Сирии и Финикии. В частности, речь идет об известном трактате по географии Птолемея "Γεωγραφική Ύφήγησις"[1785]. Леонтий Махера стал первым грекоязычным автором кипрской хроники, созданной в эпоху Лузиньянов, которая впоследствии не только переписывалась, но и переводилась на итальянский язык и дополнялась Ф. Бустроном, Ф. Амади и Д. Страмбальди. В 1469 г. Антонием Синкритиком были скопированы знаменитые "Ассизы Иерусалима и Кипра"[1786], переведенные на греческий язык еще в середине XIV в.[1787] В XV–XVI вв. некоторые рукописи были приобретены европейскими гуманистами — охотниками за эллинистическими реликвиями — и оказались в их частных коллекциях, например: итальянцами Никколо Никколи и Лаудивио Дзаккиа, немецким юристом и гуманистом первой половины XVI в. Юстином Кеблером (Justinus Cobler — 1503/4–1557)[1788]. Некоторые киприоты, покидая остров незадолго до турецкого завоевания, также увозили с собой рукописи. Одним из известнейших кипрских интеллектуалов первой половины XVI в. был музыкант и композитор, блестящий знаток византийской и западной музыки грек-киприот Иероним Трагодиста. Он же известен как собиратель и переписчик рукописей[1789].

Иногда совершенно случайно в кипрских монастырях можно было обнаружить уникальные рукописи с произведениями античных авторов. Несказанно в данном случае повезло Чириако д'Анкона. По свидетельству его друга и биографа Франческо Скаламонти, Чириако, который "постоянно и везде искал рукописи", во время своего пребывания на Кипре в 1428–1429 гг. в качестве торгового представителя Дзаккариа Контарини в одном монастыре обнаружил и приобрел рукопись "Илиады" Гомера. Она была найдена им "среди покрытых грязью и давно забытых кодексов". Не без труда и после долгих уговоров он выменял "Илиаду" на "Четвероевангелие" у одного "неграмотного" монаха (a monaco litterarum ignaro). Чуть позже в Никосии у другого монаха ему удалось приобрести рукописи с текстами "Одиссеи", многочисленные трагедии Еврипида (Euripidis plerasque tragediasque) и грамматику Феодосия Александрийского (Theodosii grammatici Alexandrini vetustatum codicem)[1790].

Среди образованных киприотов, видимо, было достаточно распространено собирание тематических библиотек. Так, в 1452 г. известнейший в королевстве человек, представитель одной из самых знатных и просвещенных семей Гуго Подокатар, выпускник университета Падуи, в своем завещании среди другого имущества передает по наследству свою библиотеку по юриспруденции. Он делит книги между его братьями Филиппом и Карлом[1791], так же, как и он сам, изучавшими право в падуанском университете[1792]. Причем сам он получил эту библиотеку от не менее известной личности Жака Урри (Гурри), также являвшегося студентом, а затем получившего степень доктора права в Падуе в 1417–1419 гг.[1793] Среди многих книг по юриспруденции называются Дигесты Юстиниана и комментарии к ним[1794].

Многие манускрипты прошли длинный путь от Кипра до Европы и многие руки, пока не попали в собрания Ватикана, коллекцию Фонтенбло, основанную французским королем Франциском I, библиотеку Кольбера, коллекцию Барберини, библиотеку Фуггеров и другие европейские книгохранилища[1795]. Думается, мы привели достаточно примеров, чтобы воочию представить себе, сколь разнообразна была культурная жизнь киприотов XIV–XV вв., сколь многогранны были их интересы, что они читали, о чем думали, что изучали, что ценили. Кроме того, степень доступности и востребованности книги — есть показатель степени образованности общества в целом. В королевстве Лузиньянов книга была востребована как в латинской, так и в греческой среде.

Подъем культуры на Кипре в XIV в. не мог остаться незамеченным в Италии. Наверное, не случайно "кипрский цикл" красной нитью проходит через бессмертное творение Боккаччо "Декамерон". Великий итальянский гуманист никогда не бывал на Кипре, но хранил в сердце какую-то удивительную теплоту и привязанность к острову, возможно, полученную от отца, имевшего коммерческие связи с Кипром. В 1332 г. кипрский монарх информирует Боккаччо и других представителей компании Барди, находившихся в Париже, о поручении епископу Бейрута и кипрскому рыцарю Пьеру ле Жону передать герцогу Бургундскому 1300 флоринов. Эта сумма была получена компанией как депозитарный вклад на имя герцога и имя короля Кипра[1796]. Джованни Боккаччо, как известно, не интересовался коммерцией. Куда более увлекательным для него становится попытка осмыслить историю утверждения на острове новой династии Лузиньянов, превращения острова в сильное и богатое королевство крестоносцев, которое будет хранить и воплощать в жизнь крестоносную идею и в то же время создаст питательную среду для развития культуры. В "Декамероне" перед нами поочередно проходят короли, купцы, бесстрашные моряки, паломники, восточные красавицы, сравнимые с богинями. При этом Боккаччо никогда не называет реальных имен киприотов; его образы во многом собирательно. Через них писатель выражает свои мысли, представления, чувства, знания, иногда легендарные, о Кипре и киприотах в целом. Кипр ассоциируется прежде всего с богатством, роскошью, торговлей, знатным и исключительно преуспевающим купечеством — источником изобилия и процветания государства[1797]. "Да будет угодно Богу, — говорит один из героев Боккаччо, — чтобы наша страна (Павия — С.Б.) производила таких же родовитых людей, каких, видно, Кипр производит купцов"[1798]. Показательно, что под видом кипрского купца скрывается сам Саладин — символ благородства, великодушия, мужества, щедрости, мудрости, проницательности. Этими качествами писатель наделяет прежде всего кипрских купцов, которые своей деятельностью и, что немаловажно для гуманиста, благодаря лучшим моральным качествам, присущим человеку, создают своеобразную модель процветающего государства. Не ускользает от внимания писателя и тот факт, что Кипр для любого купца может быть как источником великого богатства, так и великого разорения и несчастья. В водах Кипра всегда промышляло большое количество пиратов; прибывающие на остров купцы, разоряясь здесь, нередко пополняли их ряды. Один из героев четвертой новеллы, рассказанной во второй день, богатый амальфитанский негоциант, когда "в короткое время из богатейшего человека" на Кипре из-за конкуренции с другими купцами "стал чуть не бедняком, он решился либо умереть, либо грабежом возместить свои убытки, чтобы не вернуться нищим туда, откуда выехал богачом". Лишь ценой невероятных усилий, борьбы, испытав все превратности судьбы во время долгих скитаний по Востоку, ему удается снова обрести богатства[1799]. В новелле словно содержится предостережение тем, кто рассчитывает на легкую добычу: Кипр может быть очень опасен и коварен, а богатства призрачны.

Отношение Боккаччо к кипрской знати и королям не столь однозначно, как его восприятие кипрского купечества. Его кипрским королям и аристократам предстоит пройти долгий путь самосовершенствования и воспитания в себе лучших качеств: мудрости, щедрости, справедливости, мужества, доблести. Достижение цели во многом зависит от образования, стремления к знаниям, к познанию мира, к обретению хороших манер, что отличает достойного благородного человека от неотесанного невежды. Боккаччо иногда представляет кипрских монархов и аристократов далеко не в лучшем свете: кто-то из них ленив и малодушен, кто-то недостаточно щедр и великодушен, кто-то глуп и необразован, кто-то несправедлив к своим вассалам. Писатель будто указывает кипрским аристократам на необходимость образования. Бестолковый отпрыск — позор даже для самого именитого семейства, если "ни усилиями учителя, ни ласками и побоями отца, ни чьей-либо другой какой сноровкой невозможно было вбить ему в голову ни азбуки, ни нравов, и он отличался грубым и благозвучным голосом и манерами, более приличными скоту, чем человеку". Чтобы преодолеть ситуацию, необходимо было чудо. В новелле Боккаччо это чудо совершила любовь, которая заставила безнадежного глупца взяться за науки и самовоспитание, благодаря которым он превратился в прекрасного душой и телом героя, в "наидостойнейшего среди философствующих"[1800].

Вопросы образования и самосовершенствования касались не только кипрской знати, но и королей. Поведение и поступки некоторых их них, с точки зрения Боккаччо, явно не вызывали уважения. Одним из тех, кто столкнулся с королевской неблагодарностью, является герой новеллы по имени Антигон — "обедневший на службе" у короля, "родовитый человек… богатый годами, еще более умом, но бедный благами мира, ибо во многих предприятиях на службе у кипрского короля судьба была ему враждебна"[1801]. В то же время кипрские монархи умели принимать гостей с величайшими почестями и устраивать великолепнейшие торжества, что характеризует их с лучшей стороны[1802]. Кипрским королям у Боккаччо всегда требуется какая-то подсказка, толчок, чтобы пробудиться, словно ото сна, и совершать поступки, достойные правителей. Лишь в одном эпизоде под "безымянным" королем, который из "малодушного становится решительным" явно скрывается основатель королевства Ги де Лузиньяна.". во времена первого кипрского короля, — пишет Боккаччо, — по завоевании Святой земли Готфридом Бульонским"[1803]. Речь идет о том, что одна знатная дама, возвращаясь из паломничества по Святой земле, сделала остановку на Кипре. Там ей было нанесено какое-то серьезное оскорбление, из-за чего она обратилась за правосудием к королю. Последний же оказался настолько слабым и безвольным, что являлся разве что посмешищем в глазах окружающих, а отнюдь не источником справедливости. Лишь слова знатной дамы заставили короля очнуться: "Король, до тех пор медлительный и ленивый, точно пробудился ото сна и, начав с обиды, учиненной той женщине, за которую строго наказал, стал с тех пор и впредь сурово преследовать всех, что-либо учинявших противное чести его венца"[1804]. При всей очевидности связи короля Боккаччо с Ги де Лузиньяном, его образ во многом собирательный, а история — есть политическая мораль, назидание и поучение. Во времена Боккаччо в европейских политических и интеллектуальных кругах широко обсуждалась проблема узурпации власти на Кипре Амори Лузиньяном, братом короля Генриха II. Последний так же, как и Ги де Лузиньян, казался малодушным и нерешительным, неспособным противостоять узурпатору. Лишь претерпев множество унижений и оскорблений, король очнулся и не только восстановил свою власть, но и немало способствовал процветанию королевства. Вполне возможно, что Боккаччо, рассказывая о Ги, мог намекать на пример значительно более близкий и современный ему, как это видится Е. Петерсу[1805]. Однако в этой истории можно увидеть и другой намек: Кипрское королевство было создано человеком, который, будучи королем Иерусалима, потерял трон, земли, проиграл Хаттинскую битву ив 1187 г. отдал мусульманам Иерусалим, ради освобождения которого в 1096 г. христиане отправились в крестовый поход. Казалось бы, большего неудачника среди правителей найти невозможно. Его поражения заслуживают презрения и осмеяния. Однако писатель словно предупреждает, что правитель не имеет права опустить руки, что он обязан быть решительным, предприимчивым, сильным и справедливым, чтобы выстроить новое, может быть, более совершенное здание государства и стать в нем настоящим королем. То же самое касалось и Генриха II Лузиньяна. Для Боккаччо личность этого короля, конечно, более важна, ибо он является непосредственным предшественником его кумира Гуго IV Лузиньяна. Именно от Генриха II Гуго IV получил свою власть. И она должна основываться на очевидно положительном примере — примере преодоления, ведущего к величию.

С приходом к власти Гуго IV Лузиньяна в 1324 г. на Кипре наступает "эпоха просвещения". Его предшественник Генрих II решил многие проблемы, связанные с окончательной потерей латинянами Святой земли в 1291 г., беженцами, организацией международной торговли на Кипре и положил начало процветанию королевства. В связи с этим Гуго IV мог позволить себе стать своеобразным "просвещенным" кипрским монархом и окружить себя интеллектуалами, независимо от того, были ли они византийцами, греками-киприотами или европейцами. При Генрихе II и Гуго IV, судя по всему, начинается подъем письменной культуры на Кипре. Из 52 сохранившихся греческих рукописей Лузиньяновского времени, 20 были созданы в правление Генриха II и 11 — Гуго IV[1806]. Большая часть латинских книг из библиотеки епископа Лимассола Ги де Ибелина, как мы отмечали выше, также была создана в первой половине XIV в. Наконец, именно во время его правления в университете Падуи появились первые кипрские студенты[1807].

Гуго IV, судя по всему, сам имел богатую библиотеку, заказывал и собирал рукописи, читал трактаты известных философов и ученых. Известна рукопись с сочинениями по астрономии Михаила Скота, астролога императора Фридриха II Гогенштауфена, которая была изготовлена в Падуе, вероятно, в середине XIV в. либо по заказу кипрского короля, либо была преподнесена ему в дар. На первой странице рукописи в самом центре помещен герб династии Лузиньянов.

Это доказывает, что она была прямо предназначена для королевского дома.

Неподдельный интерес Гуго IV к вопросам культуры был известен далеко за пределами Кипрского королевства. Великий итальянский гуманист Джованни Боккаччо (1313–1375) в одном из любопытнейших писем к Гуго IV Лузиньяну представляет дело так, что именно по инициативе кипрского монарха он приступил к написанию своего знаменитого философского труда "Генеалогии языческих богов" и что сама идея создания этого сочинения принадлежит именно Гуго IV: "…Я был избран, — говорит Боккаччо, — твоим величеством автором для этой работы, словно являюсь самым опытным и самым образованным в этих [вопросах] человеком"[1808]. Свое произведение Боккаччо фактически посвящает кипрскому королю. Венецианское издание "Генеалогии языческих богов" 1472 г. начинается словами: "Genealogiae deorum gentiliorum ad Ugonem inclytum Hierusalem et Cypri regem". Боккаччо во введении к трактату подтверждает, что лично никогда не встречался с кипрским монархом. Последний отправил к нему рыцаря Донино ди Парма с просьбой написать генеалогию языческих богов и героев. Несмотря на то, что сам Боккаччо считал Петрарку, Варлаама Калабрийского или Паоло ди Перуджа более компетентными в данном вопросе, он отозвался на просьбу короля и принялся за дело[1809], результатом которого стало бессмертное произведение великого мастера. В заключении Боккаччо снова говорит о посланниках Гуго IV, среди которых, помимо Донино ди Парма, он называет некоего друга и соотечественника короля Бекино Беллинтионо (Bechinus Bellintionus), прибывшего к поэту в Равенну с Кипра, и Паоло Геометра (Paulus Geometra), "влюбленного" в Гуго[1810]. Боккаччо также подтверждает, что все они подгоняли его с работой, которая, тем не менее, растянулась на несколько лет. В то же время итальянский гуманист был явно озабочен тем, чтобы никто не подумал, будто он пишет названный трактат исключительно по приказу или же по заказу кипрского короля. Поэтому он просит кипрского монарха при необходимости защитить его от возможных нападок[1811]. В последнее время исследователи также указывают, что посредством рефлексий Кипра, имеющихся в "Декамероне"[1812], Боккаччо оказывает поддержку Гуго IV Лузиньяну[1813]. О дружбе Джованни Боккаччо с кипрским монархом Гуго IV вспоминали спустя столетия. В начале XVI в. об этом с восхищением пишет Антонио Кольбертальдо, находившийся в окружении последней кипрской королевы Катерины Корнаро в Азоло: "Этот король был таким близким другом блестящих людей и особенно Джованни Боккаччо, который посвятил ему книгу "Генеалогия богов", и был, как говорится в начале того же сочинения, благоразумным сеньором, необыкновенного ума и достоин похвалы как успешный король[1814].

Не меньше Боккаччо восхищается Гуго IV византийский автор Никифор Григора, посвятивший ему свой энкомий. Конечно, энкомий — это совершенно особый литературный жанр, и относиться к нему следует с большой осторожностью. Однако не менее лестно византийский интеллектуал отзывается о Кипре и в своей "Ромейской истории"[1815]. Обращает на себя внимание также тот факт, что Григора воспевает не только богатства Кипра, его благосостояние, справедливость, законность и добропорядочность государства, источником которых был король Гуго IV. Он постоянно говорит о красоте, которая всегда окружает короля, о его доброжелательности к иностранцам, обретшим на острове и пристанище и покой, избежавшими страданий и плена в других землях и государствах. Григора замечает: "… земля Кипра и приветлива, и светла и приносит радость не только телу, но и душам". Рассказывая о "страдальцах," радушно принятых кипрским королем, Григора явно намекает на византийцев-антипаламитов, действительно нашедших приют при дворе Гуго IV. Еще Григора подчеркивает: "Ты [Гуго IV — С.Б.] поразил своими благостными речами всех; ты легко и давно ведешь и привлекаешь к себе тех, кто разумен и мудр, кто всегда слышит от прибывающих и рассказывающих об этом и многом другом; особенно же говорят, что от самого вида твоего и от милости очей приходит тотчас то, что очаровывает души слушателей — некая несказанная радость. И мы видим, что это происходит от солнечных лучей небесного светила"[1816]. Для византийского интеллектуала Никифора Григоры особенно важно было то, что кипрский король Гуго IV был открыт для постижения мудрости других народов и одним из первых понял необходимость разносторонних знаний для правителя. Григора намекает, что при дворе Гуго IV находились арабские ученые из Египта, которые пользовались покровительством кипрского монарха[1817]. И именно Гуго IV, по сведениям того же автора, принадлежат слова, которые говорят сами за себя: "Правители становится мудрыми в обществе мудрых"[1818]. Сам Григора, впрочем, так же, как и Боккаччо, никогда не бывал на Кипре. И тот и другой принадлежат к тому разряду иностранцев, которые много слышали о кипрском монархе от других и восхищались им, не будучи лично с ним знакомыми. Но Боккаччо состоял в постоянной переписке с Гуго IV, о чем есть свидетельства в уже упомянутом нами письме; Григора же имел друзей, настроенных антипаламитски и нашедших убежище при кипрском дворе. О гостеприимстве, оказанном его друзьям на Кипре, византиец вспоминает с особой теплотой и благодарностью[1819].

Одним из близких друзей Гуго IV был грек-киприот Георгий Лапиф, автор философских трактатов против Григория Паламы, к сожалению, не дошедших до наших дней, и моралистических поэм[1820]. Он был создателем антиисихастского кружка на Кипре, в который вошли многие византийские ученые и интеллектуалы. Известны также три письма Лапифа к Никифору Григоре[1821] и несколько теологических заметок[1822]. Лапиф во время гонений на антиисихастов в Византии, вынужденный защищаться от обвинений в латинофилии, а затем мигрировать на родину на Кипр, написал в связи с произошедшими событиями дидактическую поэму, в которой представил не какие-то особые знания, а скорее нормы поведения человека в общественной и частной жизни. Его поэма находит прямые аналогии в византийской литературе палеологовского времени[1823], а в XV в. в кипрской моралистической поэзии[1824] и в творчестве критского поэта-моралиста венецианского происхождения Марина Фальера[1825]. Лапиф, как известно, был хорошо знаком с Гуго IV, состоял в постоянной переписке с Никифором Григорой, Григорием Акиндином, антиисихастски настроенным митрополитом Фессалоникийским Иакинфом и с византийской принцессой Ириной-Евлогией Хумненой. За разъяснениями по философским вопросам к нему обращался Варлаам Калабрийский[1826]. В корреспонденции Лапифа можно найти ссылки на сочинения Платона "Федр" и "Физику", а также Аристотеля "О мире", в которых он черпает аргументацию для своих дискуссий по философии и теологии. В частности, обсуждается вопрос возможного "примирения" Платона и Аристотеля в христианской традиции[1827]. Пример Георгия Лапифа, без сомнения, эрудита высочайшего уровня, подвиг современного французского исследователя Ж. Гриво настаивать на пересмотре тезиса об упадке греческой учености на Кипре в XIII — первой половине XIV в. и на том, что развитие кипрской философской мысли шло вслед за византийской[1828].

Возможно, что Лапиф был также переводчиком на греческий язык с латинского "Толедских таблиц" по астрономии[1829]. Примечательно, что ранний автограф греческого текста связывается именно с Кипром и относится к 1330–1340 гг.[1830] Заметим, что помимо "Толедских таблиц" на Кипре были известны еще два трактата по астрономии: древнегреческий трактат Клавдия Птолемея "Альмагест" и "Таблицы" Альфонса X Кастильского, известные как "tabulae alphonsinae"[1831]. Их востребованность на Кипре, без сомнения, свидетельствует о существовании в королевстве ученых высокого уровня, знакомых с достижениями высшей астрономии того времени, и специальных научных интересах кипрских интеллектуалов в целом.

К сожалению, имен людей, вошедших в кружок Георгия Лапифа, мы фактически не знаем. Разве что, можно вспомнить об упоминании Никифором Григорой в его "Истории" имени его ученика Григория Агафангела[1832], пребывавшего на Кипре в течение трех лет, встречавшегося с Лапифом и его единомышленниками и хорошо представлявшего светскую культурную жизнь при дворе Гуго IV. Агафангел являлся, по видимости, одним из основных информаторов Григоры о происходящем на Кипре. Какова была интерпретация этой информации, мы уже знаем. Среди беженцев-антипаламитов находился также митрополит Сидонский Кирилл, прибывший на остров в 1355 г.[1833] По словам Никофора Григоры, и сам руководитель антиисихастского кружка Георгий Лапиф, и его друзья были не только хорошо известны кипрскому монарху, но и находились непосредственно рядом с ним. Гуго очень уважал и ценил Лапифа, часто приглашал его к себе и получал истинное наслаждение, наблюдая, как тот ведет дискуссии и обезоруживает своих оппонентов неопровержимыми аргументами. Григора также утверждает, что кипрский монарх наслаждался образованностью и речью Лапифа и хотел набраться от него и латинской, и греческой премудрости, ибо тот являлся носителем обеих и "многоопытен в мудрости и языке обеих наций"[1834]. Сам король, по сведениям византийского автора, также обладал серьезными познаниями в латинской философии и всегда держал при себе латинских мудрецов[1835]. Косвенным доказательством тому является присутствие при дворе теологов Парижского университета, ставших затем иерархами латинской церкви на Востоке: францисканца Элиаса де Набино, архиепископа Никосии[1836], и иерусалимских патриархов Раймонда Беквини и Петра Палодского. Особым расположением монарха пользовался также папский нунций кармелит Петер Томас, которого он ценил прежде всего как теолога: "Даже если бы Вы не были папским нунцием и епископом, — передает слова Гуго IV, обращенные к Петру Томасу, Филипп де Мезьер, — тем не менее, за то, что Вы — магистр теологии, и за Ваши доблестные дела мы хотели бы почитать Вас"[1837].

Следует ожидать, что сам король принимал участие в интеллектуальных дискуссиях и нередко поражал своих слушателей своими идеями и способностью красиво их излагать. Иначе нельзя объяснить восхищение византийских авторов красотой его речи. Ведь для Никифора Григоры виртуозное владение языком было едва ли не самым важным показателем интеллекта и элитарной образованности собеседника. Хорошо известно его высокомерно-пренебрежительное отношение ко всем этим землекопам, горшечникам и рыбакам "с их бессловесной жизнью"[1838]. В порыве восторга Григора даже восклицает, что сам Платон подражал бы кипрскому монарху и был бы доволен политической системой, утвержденной им в Кипрском королевстве. «Я думаю, — пишет Григора, — что если бы Платон был жив, он стал бы подражать тебе и полюбил бы именно такое твое государственное устройство больше, чем то, которое он сам прежде определил. И тот, кто постоянно отправлялся в плавание на Сицилию, лучше бы поплыл на Кипр ради тебя, твоего государственного устройства и законодательства»[1839]. Большей похвалы от гуманиста удостоиться было невозможно. На риторику как на одну из самых важных областей знания, которой правитель должен владеть на уровне искусства, не раз указывал также Георгий Лапиф[1840]. В конце XIV в., много лет спустя после смерти Гуго, о нем как о блестящем ораторе вспоминал французский автор, любивший Кипр как свою родину, Филипп де Мезьер. Он писал: "Когда Гуго произносил речь во время богослужения, если бы он услышал хотя бы одно слово в королевской капелле от своих рыцарей или кого-либо другого, он бы громко стукнул перед капеллой во время речи, и снова воцарилась бы полная тишина. Что за чудо!" — восклицает автор и продолжает далее восхищаться добродетелями короля[1841].

Гуго IV можно назвать и королем-строителем. Строительная лихорадка, начавшаяся при Генрихе II, в полной мере продолжается и при Гуго IV. Он не жалел средств (благо они у него были) на строительство храмов и монастырей. При нем было завершено сооружение собора св. Николая в Фамагусте, построено аббатство Белапаис, один из лучших образцов готической архитектуры на латинском Востоке[1842], возведена капелла в доминиканском монастыре в Никосии[1843], в котором Гуго и завещал себя похоронить. Воля короля после его смерти была исполнена. Начатое при Генрихе II строительство королевского дворца и крепостных стен Никосии было завершено при Гуго IV[1844]. Флорио Бустрон говорит, что королевский дворец был украшен именно при Гуго IV. С тех пор королевский двор стал первым "в мире красоты" и стал примером совершенного творения[1845]. Несомненно, затевая грандиозное строительство, Генрих II, а затем Гуго IV задумали повысить значимость и придать особый статус своему двору, сделав его по-настоящему королевским. Именно при Гуго IV на Кипре появляются мастера, создавшие блестящие образцы «однозначного» готического искусства. Тогда же, по мнению историков кипрского искусства, в королевство проникает «чистый» византийский стиль высокого палеологовского ренессанса, особенно ярко проявившийся в иконописной традиции Кипра[1846].

Наконец, Гуго IV Лузиньян — первый из кипрских королей, кто появляется перед нами как меценат, как покровитель искусных мастеров и заказчик их творении. В данной связи невозможно не вспомнить знаменитую чашу Гуго IV, выполненную из латуни и инкрустированную золотом и серебром. Ее диаметр по верхнему краю — 57 см, внизу — 43 см, глубина — 27,5 см. В центре изображено солнце, вокруг которого в медальонах расположен персонифицированный пантеон планет и соответствующие им знаки зодиака[1847].

По технике исполнения, форме, надписям, дизайну и орнаментам чаша соотносится с работами дамасских мастеров по металлу первой половины XIV в. Прослеживаются явные параллели с их работами, созданными для египетского султана Назир аль-Дина в это же время. Известно также, что ремесленники султана работали по заказу и для других правителей, среди которых оказался и Гуго IV Лузиньян[1848]. Особый интерес представляют девять надписей, выполненные на французском и арабском языках[1849]. Две из них прямо взывают к королю Кипра Гуго, под которым, несомненно, имеется в виду Гуго IV Лузиньян. Надпись на французском языке, помещенная по верхнему внутреннему краю чаши гласит: "TRES HAUT ET PUISSANT ROI HUGUE DE JHERUSALEM ET DE CHIPRE QUE DIEU MANTEIGNE" ("Высочайший и могущественный Гуго, король Иерусалима и Кипра, да хранит его Бог").

Данная формулировка была характерна для Лузиньянов, но не использовалась королями Западной Европы. Эпитет "puissant" используется в надписях Пьера I Лузиньяна и является совершенно кипрским. Имя Гуго выгравировано так же, как и на его монетах, где "V" имеет более округлые формы и пишется как "U". Эти особенности иногда заставляют исследователей истории кипрского искусства предполагать, что чаша была создана на самом Кипре, возможно, мамлюкским мастером, для которого вычертили на французском языке формулу, принятую на Кипре. Возможно также, французская надпись была сделана кипрским мастером, знакомым с орфографией, протоколом и техникой металлообработки. Кроме того, французская надпись выполнена в совершенно другой технике, чем все остальные арабские, которые доминируют на чаше[1850]. Одна из арабских надписей также взывает к королю Гуго: "Это было сделано для превосходнейшего, великолепного, знатного и величественного Гуго, которому благоволит Бог, который стоит во главе лучших войск франкских королей, Гуго Лузиньяну — да будет долгой его власть"[1851].

Кроме того, в медальоне, расположенным под французской надписью, размещен иерусалимский герб[1852].

Несмотря на то что герб обрамлен совершенно традиционным арабским цветочным узором, его наличие прямо указывает на кипрское предназначение чаши. Нетрудно заметить, что по смыслу обе надписи очень похожи, и они абсолютно лузиньяновские, а не арабские. Они явно были сделаны по заказу кипрской стороны. Упомянутые в арабской надписи франкские войска, во главе которых стоит король Кипра, — явный намек на активное участие Гуго IV в "Священной Лиге" и утверждение его лидирующих позиций в борьбе крестоносцев против турок. Подчеркнутая роль Кипра в крестоносном движении звучит особенно актуально после неудачи в организации крестовых походов королями Франции Филиппа IV и Филиппа V, при дворах которых так много рассуждали об их необходимости[1853].

Другим предметом гордости, демонстрации могущества, роскоши и вкуса были знаменитые часы Гуго IV. Они были созданы известным венецианским ювелиром Мондино да Кремона и приобретены Гуго IV в 1334 г. Судя по всему, это было великолепнейшее, искуснейшее творение мастера (horologium… artificialiter fabricatum), за которое была заплачена астрономическая сумма 800 золотых дукатов. Об этой покупке была сделана запись в документах Сената. В ней отмечалось, что это был заказ короля, который и был ему доставлен[1854]. К сожалению, более нам ничего неизвестно об этом приобретении кипрского короля. Для нас однако важно понять, что и чаша, и часы, и рукопись с сочинениями Михаила Скота и, наверное, многие другие роскошные и изысканные вещи во дворце короля были призваны продемонстрировать всему миру, что Кипрское королевство — сильное, самостоятельное, зрелое и богатое государство. Для достижения цели Гуго IV, с одной стороны, воспринимает куртуазный язык Европы, с другой — византийский язык искусства[1855].

Итак перед нами предстают два образа короля: доблестный благочестивый крестоносец, рыцарь — носитель крестоносной традиции средневековья, и изысканный интеллектуал, мудрец, искусный политик — новый человек, только формирующийся новый государь новой, зарождающейся гуманистической эпохи. Противоречат ли эти два образа друг другу? Могут ли сочетаться названные качества в одном человеке? В правителе, государственном деятеле конца XIV — особенно в XV в. все эти качества, несомненно, не только могут, но и должны соединяться. В европейском обществе в целом под влиянием гуманистов и распространением гуманистических идей все более ценится образованность, воспитанность, утонченность манер, изысканность вкуса. Это является показателем благородства и социальной успешности. В то же время "рыцарственность" знатного человека, подразумевающую куртуазность и воинскую доблесть, никто не отменял. Для отпрыска знатной фамилии невозможно было сделать блестящую карьеру и завоевать всеобщее уважение в обществе, не став крестоносцем. Участие в крестовом походе становится почти обязательным этапом в достижении высот в политической карьере. Это прекрасно демонстрирует биография маршала Франции и губернатора Генуи конца XIV — начала XV в. Жана II Ле Менгра, названного Бусико[1856]. К концу XIV в. в европейской культуре формируется образ нового рыцаря — благородного, щедрого, великодушного к друзьям и беспощадного к врагам, и одновременно — блестяще образованного, интересующегося науками, античной литературой и философией. Если даже эти знания и интересы были поверхностными, их нужно было продемонстрировать окружающим, чтобы завоевать их симпатии и авторитет. Средневековье уже не было таким, каким оно было в XI веке, и крестоносец "нового" средневековья был обязан стать другим. Это было ясно даже заурядным людям. Поэтому, следуя уже утвердившимся правилам, худородный Бусико достиг высших постов в государстве.

Монарху Кипра не требовалось доказывать свою знатность или делать карьеру. Однако Гуго IV Лузиньян наверное, одним из первых понял силу, которую образование и наука придают королю и его власти, их вес в деле укрепления его авторитета внутри страны и на международной арене. Недаром историческая память долгое время хранила истории, акцентирующие масштаб личности Гуго IV, его авторитет в кипрском и европейском обществах. Этьен де Лузиньян пишет просто: Гуго IV "уважали все"[1857]. Двор Гуго IV Лузиньяна становится одним из культурных центров Леванта, центром притяжения интеллектуальной элиты как из Западной Европы, так и Византии и арабского Востока, местом, где нашли благодатную почву раннегуманистические идеи XIV в. Гуго IV Лузиньян стал латинским королем-крестоносцем нового типа, сочетающим в себе традиционную доблесть рыцаря и набожность крестоносца с мудростью, образованностью, талантом правителя нового времени[1858].

Делом жизни преемника Гуго IV, его сына Пьера I Лузиньяна была война с Египтом, которая поглотила материальные и людские ресурсы государства, оттянув их в том числе от культуры. Этот король не предстает перед нами как созидатель и интеллектуал. Однако, как и при Гуго IV, при дворе Пьера I находятся как византийцы, вносившие в придворную жизнь эллинистическую культуру, так и европейцы. Приближенным и советником короля, участником всех его военных экспедиций был византийский аристократ Иоанн Ласкарь Калофер[1859]. Одновременно соратниками короля были выдающиеся представители французской культуры XIV — начала XV вв.: поэт и композитор Гийом де Машо и политик, дипломат, воин, поэт и писатель Филипп де Мезьер. Первый прославил имя кипрского короля в поэме "Завоевание Александрии"[1860], второй — поставил в пример и назидание личность и деяния Пьера I Лузиньяна французским королям Карлу V и Карлу VI[1861]. Художественное слово Гийома Машо донесло величие подвига кипрского короля до сознания каждого образованного европейца, превратив его в героя общеевропейского масштаба и заставив им восхищаться спустя десятилетия. Смерть Пьера I Лузиньяна стала для Европы не меньшим потрясением, чем его великие крестоносные победы. Иллюстрация произошедшей на Кипре трагедии во французской хронике Жана Фруассара является ярким свидетельством и визуальным доказательством пережитого стресса и памяти о нем в Европе. Только это заставило создателя манускрипта XV в. посвятить одну из миниатюр событию, случившемуся несколько десятилетий тому назад, далеко за пределами Франции и никак напрямую не связанному с ее историей.

Вспоминают о подвигах кипрского монарха великие литераторы средневековья Джеффри Чосер в "Кентерберийских рассказах" и Франсуа Вийон в "Балладе о сеньорах минувших дней". Вийон, не называя имени, говорит о славном короле Кипра ("Le Roi de Chypre de renom…"), под которым, вероятнее всего, подразумевается легендарный кипрский монарх Пьер I Лузиньян[1862]. Чосер прямо говорит о кипрском монархе Пьере I, запомнившегося Европе, прежде всего, взятием Александрии. Однако от внимания английского поэта не ускользает тот факт, что король, одержавшего великую победу над сарацинами, стал жертвой заговора своих же вассалов:

Личным врачом Пьера I Лузиньяна была не менее универсальная личность, чем Филипп де Мезьер или Гийом Машо. Этим человеком стал Гвидо де Баньоло де Реджио, о котором мы упоминали выше в связи с его коллекцией рукописей. В 1360 г. он получил венецианское гражданство[1864], являлся советником короля и одним из его послов, подписавших договор с генуэзцами в 1365 г.[1865], был известен не только как превосходный врач (scientie medicinalis doctor eximius[1866]), но и философ, астроном, историк, обладатель большой библиотеки, прекрасный оратор, друг и оппонент Петрарки и Филиппа де Мезьера, нередко вступавший в дискуссии с ними[1867]. После Джованни Боккаччо Гвидо де Баньоло и Филипп де Мезьер внесли свой вклад в распространение знаний, а вместе с ними художественного слова и философии раннеитальянского Возрождения в кипрское общество. В XV–XVI вв. в кипрской литературе будет весьма популярен жанр сонета в стиле Петрарки[1868].

Итак, развитие кипрской культуры в период правления Пьера I Лузиньяна скорее воспринимается через кипрские рефлексии европейцев. Достижения же самого Кипра в области культуры этого времени, наверно, можно признать достаточно скромными. Тем не менее, о какой-то остановке или, того более, о движении вспять говорить не приходится. Пьер I привлек к своему двору большое количество иностранных специалистов. Его путешествия по Европе немало тому способствовали. Королю и его окружению не было чуждо чувство прекрасного, а главное, потребность в нем. Известно, например, что при его дворе работал прекрасный органист из Льежа, создавались музыкальные религиозные сочинения, а во время его поездок по Европе его постоянно сопровождали менестрели ("ménestriers")[1869]. Искусством певцов Пьера I был так восхищен король Франции Карл V Мудрый, что якобы даже одарил их 80 золотыми франками[1870]. Гийом Машо подробно описывает прием, данный в честь кипрского монарха германским императором Карлом IV. Во время приема звучала не просто музыка, но был представлен великолепнейший оркестр, состоявший из всевозможных клавишных, струнных, духовых и ударных музыкальных инструментов. Это так поразило всех присутствующих, что Машо даже опасается, что кто-то усомнится в правдивости его рассказа. Потому он решает в качестве доказательства предъявить список всех звучавших тогда инструментов: орган, скрипки, псалтерионы, ребеки, гитерны[1871], цимбалы, цитры, лютни, тамбуры и тамбурины, литавры, флажолеты[1872], флейты, всевозможные дудочки, свирели, миканоны (каноны), сарацинские горны, различные рожки, большие и маленькие трубы, кларионы, жиги (guigues), арфы, разного рода волынки и монохорды. Если верить Машо, король по достоинству оценил мастерство музыкантов, сказав, что никогда в жизни не слышал столь прекрасной мелодии и столь великолепного звучания[1873]. Следовательно, при дворе кипрских королей формировалась определенная музыкальная среда и музыкальные вкусы. Путешествия Пьера I по Европе оказались исключительно плодотворными с точки зрения контактов киприотов с учеными, поэтами, музыкантами, особенно Франции и Италии, — представителями "полифонической музыкальной традиции", активно развивавшейся в Европе XIV в.[1874]

Музыка при дворе Лузиньянов будет звучать и в дальнейшем, и музыкальная культура получит свое особое развитие во время правления короля Януса в значительной степени благодаря его жене Шарлотте де Бурбон[1875]. Она прибыла на Кипр в 1411 г. в сопровождении целого эскорта певцов, поэтов, композиторов. Широко известна туринская рукопись с музыкальными произведениями, написанными при дворе короля Януса и Шарлотты де Бурбон французскими композиторами, которые служили при их дворе. В рукописи обнаруживается богатый репертуар светской и духовной музыки; тексты написаны на французском и латинском языках. Рукопись являлась своеобразным приданым дочери Януса Анны и была дана ей, когда она покидала Кипр, выходя замуж за графа Женевы Людовика, сына Амадея VIII Савойского[1876]. Во время праздничных королевских приемов во дворце устраивались пышные балы, которые, естественно, не обходились без музыки. Достаточно вспомнить бал во время празднеств по поводу коронации Пьера II Лузиньяна, который, к несчастью для всего королевства, как мы видели выше[1877], стал трагической прелюдией кипро-генуэзской войны. Известны также рукописи с духовной византийской музыкой, переписанные на Кипре в конце XV — начале XVI в.[1878] О музыкальном наследии Иеронима Трагодисты, греко-кипрского композитора именно духовной музыки, мы уже говорили выше. Доподлинно известно также, что во дворце имелся большой орган[1879].

После крестовых походов Пьера I Лузиньяна, после кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. поверженному королевству Лузиньянов, потерявшему часть своей территории и наиболее доходные отрасли кипрской экономики, опутанному колоссальными долгами победительнице Генуе, казалось бы, было не до развития наук, образования, искусства. На это не было ни сил, ни времени, ни денег. Однако при детальном анализе истории культуры кипрского общества оказывается, что в конце XIV–XV в. королевству была присуща та же самая потребность в образованных людях и специалистах, та же тяга к знаниям и прекрасному, что и для других стран Европы.

К сожалению, от лузиньяновского Кипра до нас дошло очень немного примеров светского искусства. Мы не имеем в виду иконопись и монументальную живопись. Речь идет о светской живописи, портретах, прикладном искусстве, декоре интерьеров во дворцах, светской архитектуре, которые дают визуальное представление о жизни и эстетических вкусах королевского двора. Каноничные, иконографичные изображения королей на монетах, сохранившихся в большом количестве, могут, к сожалению, дать лишь косвенное, графическое представление об истинной внешности человека. Тем не менее, чудом сохранившиеся портреты кипрских королей на фресках и в книжной миниатюре, фрагменты архитектуры и предметы быта лузиньяновского времени, а также описания путешественников все же позволят нам хотя бы приоткрыть завесу этой тайны.

Одним из совершеннейших творений средневекового светского зодчества на Кипре был королевский дворец. Если в 1211 г. дворец кипрского короля запомнился немецкому паломнику Вильбранду фон Ольденбургу только тем, что в его внутреннем дворе разгуливал страус[1880], то в XIV в. великолепие королевской резиденции в Никосии было известно далеко за пределами Кипра. Поскольку само здание до наших дней не сохранилось, его конструкцию и организацию можно восстановить лишь по довольно скупым описаниям, да вскользь брошенным средневековыми авторами фразам. Королевский дворец (palazzo), строительство которого начинается при Генрихе II[1881], представлял собой сооружение с большими воротами (gran porta), внутренним двором с фонтаном (fons bone aque), большой и малой лоджиями (loza), центральным залом, внутренним двором с портиками, баней, жилыми и административно-хозяйственными помещениями, королевской часовней (capella)[1882]. Леонтий Махера говорит, что здание было разделено на две половины: короля и королевы: "Там (во дворце — С.Б.) было две половины: одна — для королевы и ее дам, а другая — для короля, его рыцарей и баронов. Комната короля выходила окнами на реку…. И этот дом был известен во всем мире"[1883]. О делении дворца на половину короля и королевы свидетельствует также Ф. Амади: "camera del re; camera della regina"[1884]. Из текста Махеры понятно, что внутренний двор здания был опоясан галереей портиков, туда же выходила большая лоджия. Малая лоджия выходила на улицу, и с нее провозглашали все указы короля, сообщали о его смерти, восшествии на трон нового короля или о других важных событиях[1885]. Во дворце также находилась канцелярия (secreta del re)[1886] и подвальное помещение, где хранилась королевская казна (vota in la quale era el thesor regale)[1887]. Одно из помещений здания можно назвать арсеналом или оружейной комнатой (zardachana, τζαρδαχάναν), где хранилось королевское оружие. В 1412 г. король Янус демонстрировал эту комнату, располагавшуюся рядом с его покоями, маркизу Феррары Николо III д'Эсте[1888]. Современников поражали размеры королевского дворца в Никосии. Мартони сравнивает его внутренний двор с Castel Nuovo Карла I Анжуйского в Неаполе[1889]. Дворец круглосуточно охранялся королевской гвардией (… cavalieri stipendiati. Tutti questo fevanno la quardia del re nottt e giorno; quardia dentro in la casa del re)[1890]. На основании последних замечаний Амади в историографии можно встретить заключение, что дворец не был окружен стенами и из-за этого требовал постоянной охраны[1891]. Здание было разрушено во время турецкого завоевания острова в 1570–1571 гг. и окончательно разобрано в 1904 г. На фотографии начала XX в. можно увидеть центральный вход во дворец (gran porta) и окно, по которому можно понять, что здание дворца было построено в позднеготическом стиле; его окна и арки были искусно декорированы готическими переплетами[1892].

В настоящее время получить полное представление о дворце кипрских королей в Никосии можно лишь по реконструкции, выполненной Дж. Джеффери в начале XX в.[1893]

При чтении некоторых источников создается впечатление, что королевский дворец являл собой настоящую галерею живописных полотен, его стены были богато расписаны и декорированы золотом, словом: дворец был средоточием красоты, изысканной роскоши и вкуса, отличавшихся сильным восточным налетом. Никола де Мартони в 1395 г. описывал центральный зал дворца как самый великолепный. Особенно восхитил его стоявший в зале трон, выполненный с таким искуснейшим мастерством, что во всем мире, как ему показалось, невозможно было найти ничего более прекрасного: "Есть большой зал. В начале этого зала находится красивейший трон, украшенный многочисленными изысканными колонками и различными (орнаментами) искуснейшей работы. Я думаю, что в мире не сыскать ничего более прекрасного, чем этот трон". Не меньший восторг Мартони вызвала и архитектура тронного зала, который по периметру был обрамлен галереей с арками и изящными колоннами[1894]. Страмбальди рассказывает о золоченых орнаментах в королевских покоях Пьера I: комната "украшенная золотом названная Тассарией"[1895]. Махера также отмечает золотой декор помещения, под которым, судя по всему, имеет в виду тронный зал, и называет его комнатой Париса[1896]. Свое название она получила, вероятно, потому что на полотнах, похожих на гобелены, называемых в хрониках "коврами, шитыми золотом,"[1897] были изображены сцены подвигов Париса, сына царя Приама. Страсть к декорированию и росписи интерьеров домов была характерна для кипрской знати всегда. Вероятно, традиция была перенесена на Кипр из Иерусалимского королевства. Во всяком случае, еще в 1211 г. немецкий паломник Вильбранд фон Ольденбург свидетельствует, что в Никосии он видел дома богатых киприотов, декорации и росписи которых очень напомнили ему то, что он наблюдал в Антиохии[1898]. Первые росписи появились в новом дворце, судя по всему, во времена Гуго IV[1899]. В 1426 г., когда арабы захватили кипрскую столицу, хронист египетского султана Аль-Малика Аль-Ашрафа Барсбея Халил Дахери (Khalil Daheri) описывает королевский дворец следующим образом: "Дворец был богато обставлен дорогими кроватями и особенно изысканной и дорогой мебелью. На стенах висели великолепные картины и кресты из золота и серебра. Но чем мой господин любовался более всего, так это большим органом, который издавал чудесные звуки, когда нажимали на его клавиши"[1900]. Любование красотами дворца, правда, было кратковременным. Египтяне полностью разорили и сожгли дворец. Король Янус, возвратившись из каирского плена, должен был его практически полностью восстанавливать. Реставрация дворца началась в 1428 и была завершена уже при следующем короле Жане II в 1434 гг.[1901]

Помимо всего прочего, королевский дворец, по всей видимости, был украшен статуями и изваяниями королей династии Лузиньянов. Во всяком случае, Чириако д'Анкона, по свидетельству современников, в качестве благодарности за прием, оказанный ему при дворе на Кипре, сочинил хвалебную надпись к статуе короля Януса. Его эпиграмма гласит: "Янусу, самому кроткому правителю, лучшему и знатнейшему, королю Иерусалима, Кипра и Армении. Народ Кипрский, своим непревзойденным мужеством, неизменной твердостью и долготерпением это благочестивейшее королевство, которое во многих местах из-за свирепости нечестивых и в результате жестоких сражений и даже варварского нападения было разрушено, восстановил"[1902]. Следует заметить, что искусство скульптуры на латинском Кипре было развито не менее, чем в Западной Европе. Скульптурные изображения кипрских епископов по стилю практически идентичны церковной скульптуре Парижа[1903]. Таким образом, наличие скульптурных изображений кипрских королей не только не вызывают удивления, но вполне можно себе представить, что они были выполнены европейскими мастерами на высоком художественном уровне.

Особых слов восхищения современников удостоилась королевская баня. Судя по всему, это — здание, примыкавшее к дворцу, с ним непосредственно связанное, но имевшее при этом и отдельный вход. Именно через него возвратился во дворец в Никосии король Генрих II в 1306 г.: "… через ворота бани пришел к себе домой…", — пишет Махера[1904]. В 1412 г. секретарь маркиза Николо III д'Эсте Лукино даль Кампо пишет о ней следующее: "Она была великолепно и богато украшена восхитительной работы коврами, шитыми золотом и шелком, с ложами, простынями и скатертями, сделанными из золота и шелка, и с такой розовой водой, и с такими кипрскими птичками и другими (вещами — С.Б.) из золота, что вызывала изумление". Здесь же для гостей был накрыт богатый стол[1905]. Заметим, что розовая вода ценилась европейцами настолько высоко, что даже небольшое ее количество упоминали в завещаниях и оставляли в наследство[1906]. Киприоты сами были искусными производителями розовой воды, различных духов, цветочной пудры и мыла, выдерживавшего конкуренцию с аналогичным товаром из Анконы, Неаполя и Родоса[1907]. Традицию строить роскошные бани с богатейшими интерьерами и утварью, которые служили не только соблюдению гигиены человеком, но и являлись местами проведения досуга и получения удовольствия, Лузиньяны, несомненно, позаимствовали на сирийском и арабском Востоке.

Довершением удовольствий, которым предавался королевский двор, была, конечно, охота — особая страсть всех Лузиньянов. Для нее держали большое количество охотничий собак, доставлявшихся на Кипр, в частности, из Турции, соколов и лошадей. При дворе также находился большой зверинец, в котором, по свидетельству Мартони, было 24 леопарда и 300 соколов[1908], павлины, ястребы и редкие птицы (uccelletti di Cipro)[1909]. Широко известна гравюра с портретом кипрского аристократа с соколом[1910], которая дает великолепное наглядное представление о том, как должен выглядеть знатный киприот, увлекавшийся охотой, как он одет, какие у него собаки, как он обращается с соколом.

Западные и восточные традиции как нельзя отчетливо проявлялись в церемониях приемов иностранных послов и высоких гостей. Ярким тому примером служит помпезный прием в честь маркиза Феррары Николо III д'Эсте, устроенный в 1412 г.[1911]. Церемония строилась по византийским законам приема высоких гостей. Высшие королевские чиновники встречали их еще в порту, а затем сопровождали до столицы. Путь оказывался значительно более длинным, чем был на самом деле, и растягивался на несколько дней. По пути гостям показывали королевские дворцы, окруженные садами, живописными холмами и фонтанами. В Никосии их разместили во дворце принца Галилейского Пьера Лузиньяна. Его дом показался странникам не менее великолепным, чем загородные королевские резиденции. Т. е. с самого начала главной задачей принимающей стороны была демонстрация богатства и роскоши королевства. В королевском дворце в Никосии на лестнице, ведущей в тронный зал, гостей встречали братья короля: сенешаль Иерусалима Эд де Лузиньян и коннетабль Иерусалима Филипп де Лузиньян. Сам же король в присутствии всей свиты ожидал гостей в зале, грациозно восседая на троне, словно император. Встретив маркиза, Янус по отечески его обнял и расцеловал. Гостям показали разные части дворца: покои короля, королевы, королевы-матери. После этого протокольно-церемониальная часть как будто завершилась, и начался грандиозный, веселый праздник ("tanta festa e allegrezza, che non so poteria scrivere — такой праздник и веселье, что невозможно описать словами")[1912]. Не обошлось и без "экскурсии" по столице. Гостей препроводили в другую столичную резиденцию короля "La Cava"[1913], построенную во времена Пьера II и Жака I[1914], укрытую под сенью "столь прекрасного сада, что это невозможно видеть (un giardino di cui più bella che non si può vedere)". А мощные великолепные фонтаны (copioso di bellissime fontane) приносили в атмосферу дворца живительную свежесть и прохладу. Главной задачей королевской свиты, между тем, было вызвать эмоциональный восторг гостей. На следующий день для них устроили представление, похожее на цирковое выступление силачей, гимнастов, жонглеров, которое так поразило зрителей, что Лукино даль Кампо посвятил его описанию не одну страницу своих воспоминаний. Отметим, что выступавшие артисты были восточного происхождения. По свидетельству Лукино даль Кампо — турки. Очевидно, однако, что понятие "турок" для европейца — собирательное, как понятие "франк" для народов Востока, и может подразумевать любого восточного иноверца. В довершение всего король похвастался своим превосходным оружием и особым трофеем королевской охоты — большой и красивой головой змеи (una testa di serpe grossa e maraviglia). Изысканные завтраки, обеды, ужины, игры в шары и другие праздничные увеселения сопровождали гостей повсюду. О посещении гостями бани мы уже говорили выше. Везде царила атмосфера праздника, веселья, радости, помпезности и показной роскоши. Немало способствовало формированию у гостей ощущения земного рая созерцание красот королевских фруктовых рощ. Весь остров просто утопал в апельсиновых, лимонных, оливковых рощах, что создавало у путешественников дополнительное ощущение земного рая. Королевские сады Ла Кава были особенно известны. В 1458 г. Габриэль Каподилиста с восторгом описывает также Пископи, где "много прекрасных садов с апельсинами, лимонами, цератонием и другими деревьями, которые называются бананами. Они дают плоды очень похожими на маленькие огурцы. Когда они поспевают, то становятся желтыми и очень сладкими на вкус"[1915]. Напоследок Янус по-царски одарил своих гостей, дал в дорогу большое количество продуктов и вина и проводил в обратный путь. На сей раз путь от Никосии до порта Салина (Ларнаки) оказался значительно короче, чем прежде путь от порта до Никосии, и занял всего один день.

В истории, рассказанной Лукино даль Кампо, со всей яркостью проявляется стремление кипрского короля Януса продемонстрировать иностранным гостям изысканность и пышность своих резиденций, ничуть не уступающих дворам итальянских сеньоров. Игровая и праздничная культура королевского двора в Никосии вполне коррелирует с западной. В то же время вкус к особой роскоши, обилие золота, ковров, шелковых тканей и многих других дорогостоящий вещей роднит кипрский двор с дворами восточных владык. Янус не жалел средств, которых, кстати, у него фактически не было, чтобы вернуть кипрскому королевскому дому его прежний блеск и славу, изрядно пошатнувшуюся после убийства Пьера I и проигранной кипро-генуэзской войны при Пьере II. Наверное, не в последнюю очередь за блеск своего двора и процветание культуры Янус был удостоен исключительно помпезной эпитафии на свой могиле, в которой он уподоблен великим античным правителям и полководцам, несмотря на все его военные поражения. Эта эпитафия стала наградой и прощением за все его внешнеполитические провалы, за все несчастья, выпавшие на его долю.

"Здесь лежит Янус, который правил прелестным Кипром.

Он был подобен безукоризненному Траяну;

Цезарем был на войне, превзойдя в тяготах Катона,

Для достойнейших был защитой и светочем для людей.

Как Бог на земле, целомудреннейший десять лет[1916]

жил, и среди людей почитался, как сам бог.

Среди всех выделялся он большей святостью и знатностью крови.

Душа торжествует в небесах, держит камень тело"[1917].

Из живописных полотен эпохи Лузиньянов самыми известными, конечно, являются два портрета последней кипрской королевы Катерины Корнаро кисти Тициана и Джентиле Беллини, написанные уже после ее возвращения в Италию в 1489 г. Причем Тициан создал свое творение спустя тридцать два года после ее смерти, вероятно, пользуясь какими-то несохранившимися до наших дней рисункам или портретам королевы. Его королева — еще молодая женщина, возможно, несколько сотворенная фантазией художника. Самым же близким к реальности, вероятно, является портрет Катерины Корнаро в траурных одеждах, выполненный неизвестным художником в конце XV в.

Однако, вероятно, самый ранний, самый уникальный, до сегодняшнего дня неизвестный портрет кипрского короля династии Лузиньянов и, возможно, единственный живописный портрет Гуго IV, помещен в рукопись, хранящуюся в Баварской государственной библиотеке. Сильные повреждения манускрипта и совершенно нехарактерное изображение лица человека в сочетании с государственным и одновременно фамильным гербом эпохи средневековья до сих пор не позволяли исследователям задуматься о возможном изображении человека и по традиции, или по инерции, заставляли думать, что герб Лузиньянов, как и положено, венчает рыцарский шлем с короной. Тем не менее, внимательное изучение миниатюры и особенно рассмотрение фрагмента в черно-белом изображении отчетливо, на наш взгляд, проявляет именно лик человека. Вероятнее всего, это была вольная попытка художника изобразить кипрского монарха Гуго IV Лузиньяна — заказчика рукописи. Рисунок можно характеризовать как бюстовый портрет человека довольно преклонного возраста, с бородой, узким, вытянутым лицом, плотно сжатыми губами и высоким лбом. На голове — золотая корона Лузиньянов. Фигура мягко обволакивается в пурпурную мантию. Пурпур и золото, с одной стороны, можно рассматривать как геральдические монаршие цвета для мантии и короны. С другой — это цвета византийских императоров, которые могли особо подчеркнуть сопричастность кипрской культуры с византийской цивилизацией. Это ощущение взаимосвязи культур было характерно для Лузиньянов, по крайней мере, начиная с Гуго IV. Со временем оно будет только крепнуть и развиваться. В то же время, на представленной миниатюре мантия не является ни геральдической мантией в полном смысле, поскольку не покрывает сам герб, не является его обрамлением или своеобразным шатром, ни наметом, который обычно прикреплялся к геральдическому шлему. В мантию одета именно фигура человека. Если корону можно интерпретировать как геральдический нашлемник, то в остальном ни один контур фигуры не напоминает традиционный шлем. Изображение человека само по себе не запрещено в геральдике. Однако нам неизвестно ни одного другого герба Лузиньянов, подобного найденному в баварской рукописи. Явные очертания лица человека и нехарактерность для Лузиньянов составления большого герба позволила нам высказать гипотезу, что это первый живописный портрет Гуго IV достаточно вольной художественной интерпретации. Это не может быть портрет, сделанный с натуры. Предполагается, что рукопись создавалась в Падуе в 1320-е[1918] или в 1340-е годы[1919]. Ул. Бауэр, посвятившая изучению этой рукописи диссертационное исследование, предпочитает более осторожно говорить о ее создании в середине XIV в.[1920] Следовательно, художник не мог лично видеть кипрского монарха, а пользовался лишь другими возможными зарисовками или словесными описаниями. Если все же допустить, что в рукописи изображен Гуго IV Лузиньян, то его возраст косвенно указывает на время создания рукописи и заставляет пересмотреть принятую точку зрения о том, что она была изготовлена в 1320-е годы. Напротив, скорее всего она была изготовлена в конце правления кипрского монарха, т. е. в середине XIV в., где-то в 1350-е годы. Конечно, сильные повреждения рукописи позволяют представить облик человека только в общих чертах и в значительной степени заставляют его домысливать. Однако то что это изображение человека, коронованной особы, не приходится сомневаться.

Не менее уникальнейший и на сей раз не подлежащий сомнению живописный портрет другого представителя династии — короля-крестоносца Пьера I Лузиньяна можно увидеть на фреске в Испанской капелле церкви Санта Мария Новелла во Флоренции, где он помещен на втором месте по правую руку от Папы Урбана V между императором Священной Римской империи Карлом IV, сидящим по правую руку от папы, и Амадеем VI, графом Савойским[1921]. Король увековечен художником Андреа Бонаюти вместе с другими предполагаемыми участниками будущего крестового похода, которые собрались в Авиньоне в марте-апреле 1363 г. для обсуждения деталей предстоящей экспедиции.

Единственное изображение короля Януса и его жены Шарлотты де Бурбон сохранилось на фреске в королевской капелле св. Екатерины в Пирге на Кипре[1922].

Королевская чета, без сомнения, являлась донатором при строительстве и росписи храма[1923]. Данная фреска является еще и наглядным, а также ярчайшим доказательством имитации Лузиньянами символики власти византийских императоров. Коленопреклоненные перед распятием король и королева изображены в роскошных пурпурных мантиях на манер византийских с золотыми полосами, расшитыми зеленым узором. Кроме того, на королеве видна изыскано вышитая пурпурная же туника. Королевские короны богато украшены драгоценными камнями. Без сомнения, мы наблюдаем церемониальные королевские одежды — символы царственности, могущества, величия, богоизбранности, богатства и одновременно претензии на преемственность власти от Византийской империи. Повседневный же костюм короля, напротив, был совершенно европейским и отвечал всем требованиям тогдашней европейской моды. В штутгартской рукописи "Дневника Георга фон Ехингена" сохранился портрет короля Жана II Лузиньяна.

Портрет короля Жана II, помещенный в "Дневник Георга фон Ехингена" под именем некоего кипрского короля Филиппа, может вызывать некоторые сомнения в его реальном сходстве с оригиналом. Георг фон Ехинген, будучи совсем молодым человеком, сразу после посвящения его в рыцари был отправлен в путешествие по Европе и латинскому Востоку, совершил паломничество в Святую землю, во время которого посетил также Родос, Кипр, Дамаск и Александрию в 1454–1455 гг. На обратном пути из Александрии он остановился на Кипре и был, по его словам, радушно принят королем (gantz gnedig und wol von dem küng gehalten), к которому у него было рекомендательное письмо от Великого магистра Родоса (die fürdernusz von dem hochmaister)[1924]. Во время его путешествия королем Кипра был Жан II Лузиньян. В рукописи Ехингена помещены 9 цветных портретов королей, при дворах которых он побывал во время путешествия. Портреты написаны им самим, о чем он сам повествует, предваряя портрет Карла VII, короля Франции[1925]. Все рисунки явно выполнены рукой одного человека, который к тому же создавал их, руководствуясь определенным образцом, если не сказать трафаретом: похожие одежды, фигуры, украшения, манера изображения гербов. Насколько изображение Жана II соответствует реальной внешности короля, сказать трудно, ибо других его портретов не сохранилось. Однако если сравнить рисунки, например, короля Франции Карла VII или английского короля Генриха IV, сделанные Ехингеном с другими известными портретами этих людей, то можно заметить явное сходство между ними с той лишь оговоркой, что все написанные им лица выглядят значительно моложе того, что он мог застать на самом деле. Из письменных источников известно, что король Жан II Лузиньян был довольно тучным человеком, особенно в конце жизни, когда Ехинген имел счастье быть при его дворе. Перо Тафур, видевший короля в возрасте 16–17 лет, говорит, что король был приятной внешности, крупного телосложения, очень хорошо сидел в седле, однако ноги у него были столь толстые, что, без сомнения, в коленях (por el jarrete) они были почти такого же размера, что и бедра (como poco ménos por el moslo)[1926]. На портрете же мы видим достаточно стройного человека, по фигуре и одеждам похожего на короля Франции Карла VII, короля Шотландии Якова II, Альфонса V Португальского или короля Сицилии и герцога Калабрии Рене Анжуйского. Справедливости ради надо признать, что художник попытался изобразить Жана II чуть более солидным и увеличить объем его ног по сравнению с другими коронованными особами. Ошибка в имени короля, сделанная и в легенде рисунка, и в самом тексте[1927], заставляет думать, что и дневник, и рисунки были созданы по памяти или по каким-то имевшимся наброскам, спустя много лет после путешествия. Они могли создаваться в разное время, ибо сам дневник написан на бумаге, а портреты нарисованы на пергамене и приложены к тексту дневника. На одном листе рукописи сохранился такой явно незаконченный портрет-рисунок[1928]. Вероятно, это не что иное, как зарисовка, эскиз к портрету короля Венгрии Ладислава V[1929]. Похожая стилистика изображения Жана II Лузиньяна и других европейских королей в одинаковых одеждах говорит о том, что художник воспринимает и помнит кипрского короля точно таким же, как и всех остальных, с кем ему довелось общаться. Кроме того, можно сказать, что Лузиньяны следили за модой и в этом смысле ничем не отличались от других королей Европы.

В одной из туринских рукописей сохранилось единственное живописное изображение дочери Жана II и Елены Палеолог королевы Кипра Шарлотты, наследовавшей трон сразу после смерти своего отца. Однако это достоверная, как считается, но всего лишь репродукция, сделанная в 1621 г. Якопо Гримальди с фрески госпиталя св. Духа, во время ее римской ссылки[1930]. На портрете Шарлотте 32 года, она изображена как королева Иерусалима, Кипра и Армении в короне Лузиньянов, которую имела по праву рождения и на которую претендовала и после смещения ее с трона сводным братом Жаком III Бастардом.

Небольшое количество произведений светского искусства эпохи Лузиньянов, изображений королей и кипрских аристократов, примеров светского строительства, дошедших до наших дней, вовсе не означает, что кипрская знать не заказывала свои портреты и статуи, что для нее было чуждо желание окружить себя творениями европейских мастеров и при возможности пригласить их к себе.

Тяга королевского двора к произведениям изобразительного искусства становится понятной из письма венецианского гуманиста Лудовико Джустиниани, написанного, вероятно, в начале 1440-х годов и адресованного королеве Кипра Елене Палеолог. В нем он сообщает, что отправил ей в подарок какую-то картину, которая "почиталась и уважалась высочайшими королями, принцами и философами"[1932]. Это письмо написано как благодарность королеве за некое благодеяние, оказанное королевской четой автору или членам его семьи, близким ему людям: "debeam, propter immortalia erga meos, ac me beneficia" (я обязан, за незабываемое благодеяние к моим (близким — С.Б.) и ко мне)[1933]. Отправленная картина является материальным воплощением выражаемой признательности. При этом письмо становится в определенном смысле "панегириком" королевству Кипр в целом, чья культура уходит глубокими корнями в античность и чем невозможно не восторгаться: "aut tuae ex Cypro creatаe Veneri" ("твоей Венере, рожденной из Кипра"). Рассуждая о живописи в греческой и римской античности, Леонардо пишет своего рода "гимн" о ценности, значимости и необходимости искусства, с его точки зрения, процветающего на Кипре. С присущим гуманистам красноречием он рассказывает как о достоинствах самой картины, так и размышляет о безграничных художественных возможностях живописи, которую он ставит выше любого другого искусства: "… силы природы и ее власть во многих случаях сильно ограничены, ибо лишь весной цветы, а осенью плоды она приносит; живопись же под палящим солнцем снег, а в зимнее время Фиалки, Розы, Плоды и Ягоды, воистину, вдоволь порождает". Именно живопись способна превратить смертного в бессмертного. Рядом с ней стоит лишь поэзия — ее сестра. Задача же интеллектуала объединять "двух сестер", чтобы живопись не выглядела, как бессловесная поэма ("tacens Poema")[1934]. Главная мысль автора письма состоит в том, что без художников и поэтов не может существовать ни одна власть, если она стремиться к успеху: "Ибо любая власть, желая чего-либо, всегда была милостива к художникам и поэтам, каждый из которых, как известно, благодаря остроумию неким божественным духом возбуждается и ведется"[1935]. Леонардо Джустиниани перечисляет величайших художников древности: Фидия, Ксевсия, Кимона, Аристида, Никомаха. Настаивает на том, что искусство способно творить чудеса и побеждать врага. Так, один из македонских царей Деметрий Полиокрет[1936] во время осады Родоса, увидев работы Протогена и восхитившись ими, отступил от острова, довольствуясь, как казалось Леонардо Джустиниани, приобретением живописных полотен. В пример ставится сам Александр Великий, который, понимая силу искусства, был особенно благосклонен и щедр к великому живописцу своего времени Апеллесу, ибо благодаря его мастерству мог немало добавить к своей славе. Можно найти примеры и среди современников. Первым из них является византийский гуманист Мануил Хрисолор, преподаватель греческого языка и литературы во Флоренции и других городах Италии, "эрудированнейший философ, превосходнейший человек", "гордость греческого и латинского имени, когда случалось получить удовольствие от редких наслаждений… услаждался самим искусством". Главное однако в искусстве в том, чтобы созерцать "не каждый отдельный штрих, тень и очертание, а богатство замысла художника, его достойную восхищения силу духа, благодаря которой он мог изображать отдельные части тела, словно они дышат, и черты лица, словно они живые". Это было понятно великому ученому эпохи Мануилу Хрисолору. Это должно быть понятно и любому достойному правителю. Именно такую по силе своего воздействия картину дарит Леонардо Джустиниани королеве Кипра и предлагает повесить ее в королевской родильной комнате (in ipso puerperio)[1937]. Последняя фраза письма с упоминанием родильной комнаты заставляет исследователей предполагать, что Леонардо писал в тот момент, когда Елена Палеолог ждала рождения своей первой дочери Шарлотты (1444)[1938]. В таком случае, Леонардо Джустиниани был прекрасно осведомлен о том, что происходит в королевстве, и его связи с королевским домом Кипра были значительно более постоянными и тесными, чем единовременная благодарность за какое бы то ни было благодеяние. Важно подчеркнуть, что автор высказывает свои мысли о живописи, приводит примеры из древности, акцентирует внимание на связи взгляда античности и современности на произведение искусства, прекрасно понимая, что его идеи упадут на благодатную почву, будут поняты и приняты в интеллектуальном кругу Кипра, центром которого является королевский двор. Через это письмо косвенно высвечивается влияние ранневенецианского гуманизма на культуру Кипра первой половины XV в. Одновременно, поиск автором аргументов именно в греческой античной и современной ему византийской культуре говорит о серьезном проникновении эллинистических культурных элементов в Италию. Кипр в процессе взаимодействия культур играл далеко не последнюю роль. Характерным наглядным примером прямого эллинистического воздействия Кипра может служить эпизод из жизни Чириако ди Анкона, который, завладев на Кипре сочинениями древнегреческих поэтов, начал изучать древнегреческий язык, а потом даже переводил Еврипида на латинский язык[1939]. Бывал ли Леонардо Джустиниани на Кипре, доподлинно неизвестно. Однако он происходит из знатнейшего купеческого венецианского рода, представители которого вели активную торговлю на Востоке, в том числе и на Кипре, и, несомненно, хорошо представляли себе ситуацию на острове. Поэтому контакт Леонардо с кипрской королевской фамилией, кажется, был самым непосредственным и постоянным.

К середине XIV в. в кипрской культуре начинают проявляться и развиваться некоторые элементы театра. Мистерии в церковных обрядах — совершенно западная черта церковной культуры, абсолютно недопустимая в православной Византии, особенно в позднее средневековье, но столь полюбившаяся в греко-латинской среде Кипра. Самой известной мистерией является "Кипрский цикл страстей Господних", текст которого был скопирован в начале XIV в. (до 1320 г.), вероятно, Константином Анагностом[1940]. Текст написан на греческом языке и, таким образом, предназначался для грекоязычного, т. е. православного, населения острова. Другая латиноязычная мистерия — "Символическое представление" ("Reprasentatio Figurata"), изображающая сцену "Введения Девы Марии во храм", была написана Филиппом де Мезьером именно во время его пребывания на Кипре и впервые показана в Европе при папском дворе в Авиньоне в 1372 г., а, возможно, еще раньше в Венеции в 1370 г.[1941] Была ли поставлена мистерия на самом Кипре, неизвестно. Даже беглый просмотр текстов не оставляет сомнений в том, что это настоящий "сценарий" спектакля, который содержит детальное описание религиозного представления, его организации с делением на сцены и определением элементов декораций, распределением ролей, действующими лицами и исполнителями, их характеристиками, указаниями их места во время спектакля, внешнего вида вплоть до скрупулезного изображения фигуры, прически, одежды и украшений, их материала и цвета, определением времени звучания музыки и песнопений, объяснениями символов[1942]. Все это заставляет думать о необходимости режиссуры представления, репетициях и значительном игровом элементе мистерий. В то же время никогда, ни в одном кипрском источнике мы не видим упоминаний о профессиональных актерах, игравших в "религиозном" или каком-либо другом театре, если не считать менестрелей и трубадуров, периодически прибывавших на Кипр и на какое-то время находивших место при дворе. Наверное, было бы преувеличением назвать театром в полном смысле этого слова, или "средневековым религиозным театром" мистерии[1943], ибо они являются все же частью религиозного обряда, символическим ритуальным священнодействием, призванным оказывать более сильное психологическое воздействие на верующего. Это далеко не профессиональный театр. Однако песнопения, музыка, символы и аллегории, театральные элементы в литургии, используемые в мистериях, вполне могли формировать вкус к восприятию текста, пусть и религиозного, через его театрализацию. В то же время наверное, следует признать, что Кипр в истории "средневекового греческого театра" занимает выдающееся место, ибо в Византии по религиозным причинам театральная жизнь могла лишь едва теплиться в представлениях мимов и уличных жонглеров. Два сценария мистерий, одна из которых связана с греческой, а другая исключительно с латинской традицией, являются индикатором процесса взаимопроникновения, инфильтрации двух культур в кипрской истории эпохи Лузиньянов. Допущение мистерии в православную среду греков-киприотов могло произойти только при колоссальном влиянии на нее латинской церковной литургии и при глубокой интеграции культуры Кипра, в целом, в театральную (игровую) культуру Западной Европы. В то же время, восприятие элементов католической литургии ортодоксальной церковью Кипра приближало к ней латинское население острова. Наверное, не случайно в 1368 г. папа Урбан V приказывает принять меры против женщин-католичек, которые часто посещают православные храмы[1944].

В XV в. общее влияние греческой культурной среды приводит к тому, что латиняне Кипра становятся больше греками, нежели французами. Дочь короля Жана II (1432–1458) и Елены Палеолог королева Шарлотта (1458–1464) предпочитала греческий язык, хорошо знала греческую литературу, французский же воспринимала скорее как иностранный. Сам факт брака кипрского короля Жана II и гречанки Елены Палеолог, дочери деспота Мореи Фомы Палеолога, — свидетельство эллинизации не только кипро-франкской аристократии, но и самого правящего дома. Возлюбленная этого же короля Мариетта Пармская, помимо итальянских, также имела глубокие греческие корни. Она подарила королю сына Жака Бастарда, впоследствии ставшего королем Кипра Жаком II. Неудивительно, что и для Жака греческий язык был более родным, чем французский. Многие чиновники и католические священники также изучали греческий язык. Так, в 1494 г. миланский путешественник Пьетро Казола встретил в латинском соборе Лимассола священника из Мантуи, который хорошо говорил по-гречески[1945]. Знание языка существенно облегчало им общение с местным населением. К середине XIV в. проблема языка встала и в кипрском суде, что заставило сделать перевод главного закона «Ассиз Суда горожан» со старофранцузского на греческий — язык уже более понятный всем и всякому.

Итак, двор Лузиньянов был не столько создателем, сколько потребителем, однако весьма активным, достижений науки и культуры Запада и Востока. В то же время, невозможно не почувствовать красоту, изысканность, музыкальность королевского двора. Лузиньяны, с одной стороны, имитировали двор византийских императоров, с другой — прививали у себя придворную культуру итальянских сеньорий, с которыми, наверное, поддерживали более активные связи, чем с исторической родиной. Поскольку население Кипра было разнообразно и многолико, и в XIII–XV вв. этническая мозаика была лицом всего острова, взаимодействие различных народов, естественно, наложило отпечаток на культуру, язык и обычаи киприотов. Тем не менее, при численном доминировании греческого населения мощнейшая греко-византийская цивилизация, упрочившаяся на острове задолго до прихода крестоносцев, и сам греческий язык постепенно проникали в культуру и обычаи других этносов, как бы разъедая их изнутри. Двор Лузиньянов был главным центром, синтезирующим и аккумулирующим культуры Востока и Запада. Находясь на перекрестке цивилизаций, он удивительным образом выступал, с одной стороны, хранителем западноевропейских традиций, культуры, французского языка, права, являлся защитником торговых интересов западноевропейского купечества на Востоке, носителем крестоносного духа, к середине XIV в. уже несколько забытого в самой Европе, а с другой — оказался частью греко-византийского культурного пространства. В Византии интеллектуальная жизнь первой половины XIV в. были привилегией избранных, аристократов духа, отделявших себя от прочей толпы[1946]. На Кипре философско-литературное сообщество оказалось еще более замкнутым и ограниченным рамками двора Лузиньянов. Главным лидером, определяющим его развитие, всегда был сам король. Изысканная роскошь и интеллектуальная игра, дух которых особенно ощущается во времена правления Гуго IV Лузиньяна и Януса, были привилегией исключительно придворной элиты. Последняя же формировалась не только за счет местной франкской знати, но и иностранцев, приносивших с собой новую, свежую струю в жизнь Кипра, одновременно приближавших далекий христианский остров к странам Западной Европы и Византии. Сам процесс взаимопроникновения и взаимодействия культур не предполагает претензий на какую-либо оригинальность. Межцивилизационное взаимодействие приводит к "неотъемлемой гибридности всех культурных конструкций"[1947]. Это скорее приспособление чужого к своему, новый взгляд на старое и уже существующее, мотивированная капитализация собственного интереса к другим культурам. Тем не менее, невозможно не признать, что результатом этого синтеза стало появление весьма специфической левантийской культуры и левантийского общества, которые ярко представлены на Кипре. Однако для активного самостоятельного созидания произведений искусства, литературных шедевров или развития науки все же, наверное, самому кипрскому обществу долгое время не хватало более широкого образования, когда количество так или иначе начинает переходить в качество.

V.2. Образование на Кипре в XIII–XVI вв.

На Кипре никогда не было своего университета. Однако кипрское общество, как и любое другое, нуждалось в нотариях, адвокатах, врачах и других специалистах. Бюрократическому аппарату, пусть даже самому неразвитому, требовались делопроизводители: секретари и писцы. Надеяться только на приезд на остров специалистов из Западной Европы было невозможно, хотя, как мы видели, при дворе всегда присутствовали европейские и византийские ученые и интеллектуалы. Поэтому вопрос о подготовке каких-то специалистов низшего звена, способных обслуживать административный аппарат и церковь, встал на Кипре сразу же после утверждения на острове власти Лузиньянов. Начальное церковное образование можно было вполне получить на самом Кипре. Дети более или менее высокопоставленных родителей, если не все, то, наверное, многие, должны были посещать школу или получать домашнее образование. Сохранилось уникальнейшее письмо, написанное на греческом языке, одного из учителей к родителю ребенка. Особенно примечательно то, что речь идет о греческом ребенке, который явно происходит из известной и богатой греческой семьи. Ребенок из-за смерти учителя пропустил занятия. Это стало серьезной проблемой для главы корпорации учителей, рисковавшего навлечь на себя гнев родителя и вынужденного с ним объясняться, дабы снять с себя всякие обвинения. Он пишет: "Однако я немало удивлен, что ребенок не ходит в школу. Я просто не могу понять, почему. Я не постигаю, какую ошибку я совершил. Ради Бога, мне бы хотелось поскорее объясниться с твоим Превосходительством, ведь я чрезвычайно опечален и обеспокоен, ибо я не знаю, какова причина препятствия. Если бы я мог, я бы сам пришел к твоему Превосходительству. Но поскольку я не могу, я написал это письмо, чтобы Господин не истолковал бы это, как неуважение"[1948]. Из письма понятно, что ребенок учился не на дому, а именно ходил в школу. Среди учителей был старший, который отвечал за весь учебный процесс. Следовательно, существует некое объединение учителей, которое очень напоминает корпорацию византийского типа, хорошо известную по первой главе "Книги Эпарха"[1949]. Детей определенно учили не только читать и писать, но хорошо, правильно и красиво излагать свои мысли. В одном из писем читаем красноречивую похвалу учителя прилежному ученику: "Благодарю тебя, мое дитя, за написанные тобой предложения и слова, которые слаще меда и пчелиного воска, желаннее тысяч золотых вещей"[1950]. Кроме того, сохранилось немало рассуждений греков-киприотов о необходимости образования, призывов к нерадивым и ленивым ученикам быть прилежнее и хорошо учиться, напоминаний о важности изучения Святого Писания, почитания своих учителей. За примерами и аргументами для обоснования важности учения и наук авторы писем обращаются не только к Священному Писанию, но и сочинениям Исократа или высказываниям византийских императоров[1951]. К сожалению, письма не датированы. Однако все сохранившиеся в фонде "Vaticanus Palatinus Graecus 367" греческие письма датируются XIII — максимум началом XIV вв. Вполне логично предположить, что и интересующие нас письма также были написаны в это время. В данном случае очевидно, что кипрское греческое общество выступает наследником и хранителем византийских традиций воспитания детей из более или менее известных семей, для которых образование было едва ли не обязательным[1952].

Возможно было также получить начальное латинское, т. е. европейское, образование. Сразу после становления на острове латинского епископата при каждом соборе были открыты школы дьяконов. В францисканских и доминиканских монастырях изучали теологию, а в 1268–1269 г. здесь даже преподавал Фома Аквинский. Свой трактат "Об управлении государей" он посвятил королю Кипра Гуго II Лузиньяну. Ежегодно можно было отправить трех монахов в Рим или Ломбардию для получения опять же теологического образования[1953].

Особое значение приобретает знание населением острова иностранных языков. Лудольф фон Зухен, побывавший на Кипре в 1336 и 1341 гг., писал, что в Фамагусте люди говорят на всех языках, которые, как ему казалось, они изучают в специальных школах[1954]. Понятно, что немецкий путешественник несколько преувеличил степень лингвистических познаний киприотов, ибо он услышал на улицах торгового города речь купцов и паломников, прибывших сюда из самых разных стран Европы и Востока. Однако ежедневное общение киприотов с многоязычной массой людей заставляло их так или иначе реагировать на французскую, итальянскую, арабскую, сирийскую, латинскую или греческую речь: т. е. хотя бы в какой-то степени учить языки других народов. В эпоху Лузиньянов рядом с греческим сосуществовали французский и арабский языки. В крупных городах, особенно в Фамагусте, повсеместно звучали итальянские диалекты, ибо значительная часть купечества Кипра была представлена итальянцами[1955]. Сирийцы острова ответственны за сирийские и арабские лексические заимствования. В кипрском средневековом диалекте встречаются многочисленные модификации арабских слов. В нем до сих пор прослеживается заметный вклад других языков, на которых на острове говорили переселенцы как с Востока, так и с Запада[1956]. Арабский являлся вполне официальным языком дипломатии и использовался для переписки с патриархом Антиохийским, а также при переговорах с мамлюками. Кипрские чиновники по преимуществу владели этим языком[1957]. В контрасте с этим переговоры с турецкими эмирами Малой Азии, как правило, велись через переводчиков[1958]. В аппарате короля всегда находились переводчики с греческого или арабского, которые при необходимости оказывали лингвистическую помощь европейцам[1959]. Транслитерация многих иностранных слов в греческих документах той эпохи зачастую такова, что они малоузнаваемы. Результатом этого лингвистического контакта стало формирование очень специфического средневекового кипрского диалекта, который впитал массу слов из самых разных языков. О необходимости знания нескольких языков для ведения делопроизводства еще в византийское время говорит Леонтий Махера: "…нужно было хорошо знать ромейский язык, чтобы посылать письма императору, и сирийский [для патриарха]. И таким образом люди учили своих детей, и так велась канцелярия на сирийском и ромейском языках до того, как Лузиньяны взяли остров… И [когда начался латинский период], люди начали учить французский, а ромейский был варваризирован, каким он остается и по сей день". Этот же автор ярче всех выразил особенность кипрского языка, воскликнув: "Мы пишем на французском и на ромейском, но никто в мире не знает, какой у нас язык"![1960] Кипрский хронист хорошо знал, о чем пишет. Его собственный греческий язык, несущий на себе сильнейшее влияние французского, итальянского, сирийского, арабского языков, яркое тому доказательство. В XVI в. Этьен де Лузиньян характеризовал язык, на котором общались киприоты следующим образом: «Весь остров говорит по-гречески, однако очень испорченном, так как он был сильно изменен ассирийцами, сирийцами, иудеями, армянами, албанцами или лакедемонцами, французами, итальянцами и турками»[1961]. Таким образом, диглоссия (если не сказать полиглоссия) является характерным отличием языковой культуры Кипра в эпоху Лузиньянов. Этим кипрская полилингвистическая система образования сильно отличалась от монолингвистической в Византии, несмотря на весь космополитизм ее столицы.

К середине XIV в. киприотам станет недостаточно специалистов, прибывавших к ним из Европы, недостаточно и образования, предлагаемого в монастырских или частных школах острова. Подъем гуманистической культуры в Европе подтолкнет к изучению наук и киприотов; и они устремятся за знаниями в Европу. Наиболее известным центром, где получали образование как представители самых известных и знатных фамилий Кипра, в том числе и королевской семьи, так и выходцы из других социальных слоев, был университет Падуи. Первые кипрские студенты появились в университетах Болоньи и Падуи еще в середине XIV в. В 1344 г. встречаются имена первых киприотов в Падуе. Ими были люди отнюдь незнатного происхождения: Iohannes de Cipro f. Guillelmi, изучавший каноническое право, и Artusus Falconus Vicentinus, изначально студент факультета искусств. Затем он назван среди студентов, постигавших каноническое право. В 1353 г. он успешно сдал публичные экзамены по каноническому праву и стал казначеем Фамагусты (tesaurarius Famagustanus)[1962]. В 1360 г. некий Георгий с Кипра (Georgius de Cipro) получил степень доктора канонического права в Болонье, а затем доктора права в Падуе[1963]. Следующего студента в Падуе мы находим только в 1378 г. Им стал некий Jacobus de Cipro, изучавший философию и логику. Впоследствии он получил степень доктора в Болонье и стал там профессором астрологии и логики[1964]. Вышеприведенные примеры образования киприотов в Болонье — единственные, известные нам. Вся дальнейшая история образования киприотов будет связана с университетом Падуи, на что были свои причины, на которых мы остановимся чуть ниже. Крестовые походы Пьера I Лузиньяна и последовавшая за ними кипро-генуэзская война 1373–1374 гг. при Пьере II не позволили развиться тенденции получения образования молодыми киприотами во второй половине XIV в. Коренной перелом в области образования на Кипре наступает только на рубеже XIV–XV вв., когда за знаниями в университет Падуи устремятся представители известных фамилий Норес, Монтолиф, Флатро, Подокатаро, Биби, Урри (Гурри), Оде, Синклитико. Однако среди студентов также появятся греки, сирийцы и латиняне, чьи имена сами по себе нам мало что говорят. И таковых в списке немало[1965]. Очевидно, что оплатить путешествие в Европу и университетское образование мог, естественно, далеко не каждый. Ждать помощи от короля и государственных структур не приходилось. Нужно было либо искать средства самостоятельно, либо надеяться на помощь мецената. В конце XIV в. на Кипре такой меценат появился.

В 1393 г. адмирал Кипра Пьер де Кафран написал завещание, согласно которому значительная сумма денег из его личных сбережений направлялась на образование киприотов. Акт был составлен в Никосии, 3 марта 1393 г. нотарием Мануэлем де Валенте (Valente, Valentis). Мы не имеем подлинного текста завещания Пьера де Кафрана. Однако его содержание хорошо известно, т. к. всегда приводится в более поздних актах о выборе будущего студента. Сам факт присутствия кипрских студентов в университете Падуи и их обучение на деньги Пьера де Кафрана известен. Запись о последней воле Пьера де Кафрана (Petrus de Garfano, Nicosiensis) и ежегодной отправке в Падую четырех кипрских студентов, финансируемых из фонда завещателя, под 1393 г. содержится в «Анналах университета Падуи»[1966]. В 1988 г. кипрский исследователь А. Целикас опубликовал 24 документа, точнее их регесты, из Государственного архива Венеции, касающихся обучения киприотов в Падуе[1967]. В регестах указаны имена избранных студентов, имена членов опекунской комиссии и имена нотариев, составлявших документы. Акты охватывают период с 1436 по 1569 г. Из них только 9 регест относятся к периоду правления Лузиньянов и Катерины Корнаро. Остальные 15 — связаны с периодом правления на острове венецианцев (1489–1570). Из них только два нотариальных акта от 1465 и 1549 гг. А. Целикас публикует полностью. Таким образом, благодаря названой публикации, в распоряжении исследователей истории Лузиньяновского Кипра находилось девять фактов посылки киприотов для обучения в университет Падуи в период правления Лузиньянов и 15 — в венецианское время. Однако мы имеем еще четыре нотариальных акта из фонда "Cancelleria Inferior. Notai" Государственного архива Венеции, которые были опубликованы нами полностью[1968], и которые относятся именно ко времени правления на острове Лузиньянов и Катерины Корнаро. Это акты 1429, 1446, 1474 и 1485 гг.[1969]. Благодаря материалам, сохранившимся в Государственном архиве Венеции, а также благодаря «Анналам университета Падуи» и опубликованным актам университета Падуи о сдаче студентами выпускных экзаменов, получении лицензии об образовании или о присвоении докторской степени за 1396–1570 гг., нам стали известны имена 138 киприотов, получивших образование на различных факультетах Падуанского университета[1970]. Однако университетские акты не указывают источник финансирования обучения киприотов.

Что касается исследований по названной теме, то их фактически нет. А. Целикас изучал венецианские документы главным образом с точки зрения палеографии: форма документов, их структура, особенности языка и письма. Кратко изложена суть завещания Кафрана и техника отбора студентов на Кипре[1971]. Автор отмечает, что все акты представляют собой последние образцы предгуманистического письма на Кипре, которое использовалось в Северной Италии, по крайней мере, до середины XV в.[1972] Между тем, хотелось бы рассмотреть имеющиеся в наших руках факты и документы под другим углом зрения. Как представляется, они дают неоценимую и редкую для нас информацию как о развитии культуры на самом Кипре в конце XIV–XVI вв., так и кипро-венецианских культурных отношениях этого периода.

Адмирал Пьер де Кафран происходит из известнейшей, старейшей и знатнейшей на Латинском Востоке фамилии Caffran (Caffra). Ее первые представители появились на Востоке еще в XII в. В середине этого столетия выходцы из этой семьи упоминаются среди близких родственников Ибелинов[1973]. На Кипре представители фамилии Кафран всегда были близки к королевскому двору и активны в политических делах. Еще в 1232 г. Филипп де Кафран/Каффран (Caffra) находится среди представителей королевства при подписании договора между Кипром и Генуей[1974]. Сам Пьер де Кафран, помимо того, что был профессиональным воином, неоднократно участвовал в дипломатических переговорах с дожем Генуи и Маоной Кипра и, будучи доверенным лицом короля, вел сложнейшие политические дела от имени кипрского монарха[1975]. При дворе Жака I Лузиньяна (1382–1398) он являлся одной из самых заметных и влиятельных политических фигур. Это был искусный дипломат, мастер поиска и достижения компромиссов в очень деликатных и щекотливых кипро-генуэзских отношениях послевоенного периода. Он сам пережил генуэзский плен после войны 1373–1374 гг. Его имя упоминается среди тех восемнадцати кипрских рыцарей, которым удалось бежать из плена. Однако они были схвачены, возвращены в Геную и заключены в тюрьму, в которой оставались до тех пор пока, как говорит Махера, "Бог не освободил их по своему милосердию" (ως που τούς έλευθέρωσεν ό θεός δια του έλέου του)[1976]. Т. е., вероятно, ему удалось возвратиться на Кипр только вместе с новоизбранным королем Жаком I в 1385 г. или незадолго до этого события. Во всяком случае, Махера свидетельствует, что Кафран был среди тех рыцарей, которые способствовали возвращению Жака I на остров и сделали его королем. В качестве вознаграждения Кафран получил от короля поместье[1977]. Однако сын и наследник Жака I Янус, продолжал оставаться в Генуе в качестве заложника. В его освобождении Пьер де Кафран сыграл едва ли не решающую роль. Сразу же по возвращении на Кипр отец отправил к сыну в Геную наставника сира Жана Бадена, под присмотром которого Янус оставался до тех пор пока адмиралу Пьеру де Кафрану после многолетних и сложных переговоров не удалось достичь соглашения о его освобождении[1978], а заодно добиться более благоприятных условий выплаты королем долгов Маоне Кипра[1979]. Янус в сопровождении Пьера де Кафрана осенью 1392 г. возвратился на Кипр[1980]. Как посол короля Кипра Пьер де Кафран был также хорошо известен и в Венеции[1981].

Адмирал Пьер де Кафран, согласно своему завещанию 1393 г., через своего прокуратора в Венеции и душеприказчика венецианца Марко Фальера вкладывал по контракту mutuum в Венеции большую сумму денег — 5000 дукатов под 3 % годовых. Полученный доход в 150 дукатов прокуратор Пьера де Кафрана в Венеции должен был вложить в покупку других акций в той же компере. Таким образом, сумма ежегодного дохода от первоначального вложения возрастала до 200 дукатов. Сам адмирал на пороге смерти, конечно, не считал, что через двенадцать лет его капитал может удвоиться. Он думал о вечном и принял весьма гуманистическое решение: он рассудил, что самый лучший способ облегчить свой путь на Небеса, это дать возможность получить образование другим. Таким образом, его духовная потребность была облечена в форму нотариального акта. На полученную от его вклада прибыль, согласно воле завещателя, предполагалось отправлять четверых наиболее достойных молодых киприотов для учебы в университет Падуи. На каждого студента выделялась ежегодная стипендия в 50 дукатов. Двое из студентов должны были изучать искусства и медицину (artes et medicina), один — гражданское и один — каноническое право[1982]. Причем специально оговаривалось, что названные 50 дукатов должны были выплачиваться каждому студенту до тех пор, пока он будет учиться в Падуе[1983]. Следовательно, в Падуе одновременно могли обучаться не более четырех киприотов, получавших стипендию Пьера де Кафрана. После окончания университета одним из киприотов на освободившееся место направлялся следующий студент. Таким образом, с 1393 по 1569 по линии фонда Пьера де Кафрана должно было быть отправлено в Падую около 170–175 человек (в среднем по одному студенту в год). Нам удалось установить имена 134 киприотов, получивших образование в Падуе. Кроме того, к ним, вероятно, можно добавить несколько человек, которые не называются прямо студентами, но они присутствуют в университете, выступают свидетелями, составляют нотариальные договоры, сохранившиеся среди университетских документов, т. е. они непосредственно связаны с университетом. Так, в 1396 г. принц крови Жан де Лузиньян, принц Бейрута, находясь в Падуе, назначил прокуратора. При этом присутствовали: Симон де Морфу (граф), Фульк де Карпаси (граф), Руцерий Солдано[1984]. Если принять во внимание названные имена, наш список увеличится еще на четыре человека. Важно отметить, что они находятся в университете Падуи сразу после обнародования завещания Пьера де Кафрана. Вполне возможно, они и стали первыми лауреатами стипендии. Все четверо происходят из известнейших кипрских фамилий, не нуждавшихся в благотворительности. Однако стать стипендиатом было почетно и престижно. Человек становился не просто студентом, а имел именную стипендию и представлял свою страну. Конечно, мы не располагаем всем комплексом актов, в которых фиксировалось право каждого избранного студента на получение стипендии. Однако «Анналы университета Падуи», как уже отмечалось выше, указывают, что с 1393 г. с Кипра каждый год прибывали студенты и что их обучение вплоть до завоевания острова турками в 1570 г. финансировалось именно на деньги Пьера де Кафрана. Следовательно, можно утверждать, что если не все, то большинство студентов киприотов, которые имеются в нашем списке, получили образование в Падуе именно благодаря поддержке фонда Пьера де Кафрана. Прокураторы республики Св. Марка четко выполняли свои обязанности по отношению к кипрским студентам в Падуе вплоть до завоевания Кипра турками в 1570 г. После завоевания острова, как свидетельствуют «Анналы», прокураторы и тогда готовы были выплачивать деньги по счету. Однако с тех пор студентов с Кипра в Падуе больше не было[1985]. Венецианское правительство санкционировало фонд Кафрана (Кафрано) в 1407 г.[1986] Он упоминается в документах вплоть до 1772 г., когда вместе с другими фондами был инкорпорирован в коллегию св. Марка. Затем все эти фонды были конфискованы генералом Бонапартом для финансирования его итальянской кампании[1987].

То что Пьер де Кафран выбирает своим душеприказчиком венецианца Марко Фальера (Faletro, Faledro), не удивительно. Марко Фальер был хорошо известен на Кипре. Он неоднократно бывал в королевстве в качестве посла дожа Венеции[1988]. Кафран в свою очередь, как мы видели выше, активно занимался дипломатией Кипра в Венеции. Вполне понятно, что Кафран и Фальер были хорошо знакомы. Однако выбор Пьера де Кафрана был, несомненно, связан не только с его деловыми интересами в Венеции, личными отношениями и доверием к Марко Фальеру. Личностный момент и вопрос доверия в случае избрания прокуратора и душеприказчика, конечно, исключительно важен. Но следует обратить особое внимание на то, что доверенным лицом становится именно венецианец. После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. как Кипрское государство, так и кипрское общество, как нам уже известно, год от года все больше и больше ориентируется на Венецию в финансовых, экономических и политических делах. Благодаря завещанию Пьера де Кафрана, становится очевидным, что укрепляются также и культурные связи между двумя государствами. Падуанский университет в качестве центра обучения киприотов также был выбран не случайно. Дело не только в том, что к концу XIV в. Падуя наряду с Болоньей стала ведущим европейским центром образования, куда съезжались молодые люди из всех стран Европы. Кроме того, Падуя, географически очень близко расположенная к Венеции, всегда находилась в сфере политических интересов и притязаний последней. В 1405 г. Падуя попала в прямую политическую зависимость от Венеции. После 1405 г. поток студентов с Кипра в Падую становится особенно заметным. Киприоты в первой половине XV в. сформировали в Падуе свое землячество[1989]. Таким образом, Пьер де Кафран, отправляя киприотов под присмотр венецианских опекунов для обучения в падуанском университете, посылал их фактически в Венецию — в мир хорошо ему знакомый, которому он доверял и на помощь которого рассчитывал. После смерти Марко Фальера его обязанности, согласно завещанию, переходили к венецианским прокураторам знатного происхождения (nobiles)[1990].

Претенденты на роль студентов должны были избираться непосредственно на Кипре специально созданной для этого комиссией. Завещатель выразил свою волю и по поводу того, как должна была формироваться комиссия. Она состояла из пяти человек. Трое из них являлись наиболее близкими родственниками завещателя, один член комиссии — викарием церкви Никосии и один — викарием провинции Святой Земли и Ордена кармелитов[1991]. Требование о выборе претендентов комиссией соблюдалось до 1570 г.[1992], т. е. как в королевстве Лузиньянов, так и во время правления на острове венецианцев. Избрание проходило в Никосии и осуществлялось большинством голосов членов комиссии. Было достаточно согласия трех из пяти лиц[1993]. Однако в документах редки случаи избрания студента только тремя членами комиссии. Как правило, их было не меньше четырех. Решение в каждом случае фиксировалось в нотариальном акте в присутствии свидетелей и скреплялось печатью. Этим же документом кипрский совет[1994] уведомлял о своем решении прокураторов в Венеции, к которым направлялся новоизбранный студент и от которых он должен был получать ежегодную стипендию в 50 золотых дукатов (debeat habere ducatos quinquaginta auri annuatim usque suum studium). Венецианские прокураторы были обязаны позаботиться об устройстве молодого киприота на вакантное место в университете[1995] и наблюдать за ним во время учебы[1996]. После исполнения воли завещателя Пьера де Кафрана (Пьетро ди Кафрано) венецианские прокураторы передавали каждый нотариальный акт, посланные им из Никосии с очередным студентом, в архив. Таким образом кипрские нотариальные акты оказались в венецианском архиве.

Первым членом совета на Кипре из ближайших родственников Пьера де Кафрана стал его сын, маршал Кипра Жак де Кафран. В документе 1446 г. он назван принцем Галилеи[1997]. По имеющимся у нас документам мы наблюдаем за его деятельностью в комиссии до 1436 г.[1998]. Однако в 1440 г. мы видим его еще в добром здравии. Он занят дипломатическими делами и является доверенным лицом короля в переговорах с генуэзским правительством. В 1440 г., когда над королем и его подданными нависла угроза применения Генуей репрессалий, Жак де Кафран (Iacobus de Caffarano, miles) просит генуэзское правительство не обвинять короля, а внимательно расследовать дело Франческо Гримальди, который понес в Никосии большой материальный ущерб, и вынести «справедливое» (т. е. в пользу Кипра) решение[1999]. Следовательно, в 1440 г. Жак де Кафран еще занимал свое законное место в комиссии по отбору кипрских студентов. В 1446 г. в документе указано, что после его смерти это место занял Жан Аклорисса (Aclorixa; Aclorissa)[2000]. После 1446 г. фамилия Кафран (Кафрано) в наших документах больше не встречается. Неизвестна она и по другим источникам второй половины XV в. Роль исполнителей воли завещателя со стороны его родственников играют представители других знатных кипрских семей: де Норес, Аклорисса, Лазе (Laze). Наиболее активными среди них были выходцы из фамилии Норес, которые, как исполнители воли завещателя, встречаются в документах до 1505 г.[2001] Таким образом, благодаря нашим документам, стал известен факт, что последние выходцы из фамилии Кафран «растворились» в вышеназванных знатных кипрских семьях. Род Кафран к середине XV в. перестает существовать.

Критериями отбора киприотов были прежде всего знатное происхождение, яркость дарования к наукам и незаурядные способности к учебе. В одном из наших документов об этом сказано предельно четко: «…яркость дарования и проникновенность к наукам, отличие самых лучших и знатных родителей, а также природные способности, проявлявшиеся с детства, способность мыслить, равно как и многочисленные дарования делают светлыми и прекрасными тех, из кого выделяются самые лучшие, не говоря уже о том, что они возвышаются могуществом, славой и достоинствами, а также везде обладают милостивыми благостностями»[2002]. К такого рода студентам относились потомки Пьера де Кафрана из знатных и старейших франкских родов Норес и Лазе[2003]. Например, в упомянутом документе особо подчеркивается, что всеми вышеперечисленными достоинствами обладает родственник и потомок завещателя, избираемый комиссией "кипрский патриций" (patricius cypriensis) Брион де Норес. Составители письма, вероятно, хотели особо подчеркнуть знатность и родовитость избранника. Заметим сразу, что термин "patricius" в кипрских документах лузиньяновского времени — чрезвычайная редкость. Б. Арбель в одной из своих работ даже настаивает, что термин "патриций" неизвестен в кипрской правовой и социальной терминологии до 1571 г.[2004] Однако, влияние венецианской традиции на социально-правовую лексику Кипра, как видно, сказалось значительно раньше, чем мы предполагали.

Предельно ясна также цель обучения отпрыска древнего рода: «достичь вершины почета и величия с помощью учения и науки»[2005]. Мы не знаем, каких высот в ученье удалось достичь Бриону де Норесу. Однако точно можем сказать, что некоторые представители названного рода, получив образование в Падуе, в XVI в. перебираются в Венецию или другие города Европы. Кому-то удалось сделать ученую карьеру и стать профессорами университета в Падуе[2006]. Некоторые заняли важное положение при папском дворе и сделали духовную карьеру[2007]. Особую известность приобрел эрудит Жансон де Норес. В 1577 г. анналы университета Падуи называют его не только профессором искусств, но и философом, блестящим знатоком риторики, поэтики и всей греческой и латинской культуры. Его перу принадлежат многие сочинения, среди которых особенно выделяются книги «О поэтическом искусстве»[2008]. Появляются среди студентов в Падуе и представители королевской семьи. Это уже упоминавшийся нами принц Бейрута Жан де Лузиньян, находившийся в университете Падуи вместе со свитой в 1396 г., и племянник короля Ланцеллот, изучавший в Падуе каноническое право и в 1436 г. получивший степень доктора[2009].

Нередки среди студентов киприотов выходцы из знатных или очень известных семей: Монтеоливо (Монтолиф), Флатро, Подокатаро, Бернардино, Урри (Гурри), Оде, Синклитико (Синкритико). Однако если Монтолиф[2010] или Норес[2011] принадлежали к родовой франкской аристократии на Кипре, то аноблирование остальных семей, многие из которых греческого или сирийского происхождения, происходит только в XV в. Следует заметить, что новая кипрская знать поднимается в XV в. в значительной степени именно благодаря образованию. Целые династии получают образование в Падуе. Фонд Пьера де Кафрана давал возможность получить образование не только выходцам из знатных и известных семей, близких к королевскому двору. Такую возможность получили сирийцы и греки, не связанные напрямую с королевский службой. Многим из них также удалось сделать блестящую карьеру и подняться по социальной лестницу благодаря образованию.

Одной из самых просвещенных кипрских семей второй половины XV в. была фамилия Подокатар. По происхождению они греки-киприоты. Они становятся известными только при короле Янусе (1398–1432) как кипрские купцы, которые вели крупную торговлю с Сирией и снабжали кипрскую армию продовольствием[2012]. При Жане II Подокатары уже близки ко двору короля. Им доверяется выполнение дипломатических миссий[2013]. С середины XV в. Подокатары совершенно точно имели статус "milites". Именно так они называются в документах 1470-х годов[2014]. Однако этот статус они получили еще при Жане II. В 1453 г. Гуго Подокатар, доктор права и рыцарь (legumdoctor et milis) присутствует в королевском дворце в Никосии при составлении нотариального акта-протеста со стороны генуэзского нобиля Томмазо Бальби о взыскании с кипрской стороны долгов за просроченные оплаты его феодов[2015]. Пьер Подокатар представляет короля во время коронации султана Египта; он преподносит ему подарки и оплачивает дань Кипра Каиру за два года. В ответ султан одарил короля прекрасным конем, серебряным седлом и куском превосходной шерстяной ткани. Все подарки были переданы королю через посла Пьетро Подокатара[2016]. В 1465 г. его сын Янус является студентом Падуанского университета[2017]; в 1475 г. он, получая степень доктора права, называет себя всадником "eques", сыном рыцаря и аудитора Кипрского королевства (Podocatarus de Podoris Ianus de Cypro, eques filius q. militis ac regni Hierusalem auditoris d.Petri)[2018]. В XVI в. другой представитель семьи Подокатаров также называет себя сыном всадника Podocatar Ioannes (Ioannespaulus) Ciprius f. equitis d. Herculis[2019]. Видимо, быть просто рыцарем уже казалось недостаточно. Хотелось чего-то более архаичного и героического. В венецианский период Подокатары занимают важнейшие должности на Кипре, становятся очень известны и активны во всех сферах жизни и на острове, и в Венеции и без сомнения называются не только "milites", но и "nobiles"[2020].

Среди студентов Падуи мы видим многих представителей фамилии Подокатар. Большинство из них сделали блестящую карьеру, стали очень известными людьми как на Кипре, так и в Европе. Согласно нашим данным, первым из этой фамилии в Падуе появился Гуго Подокатар. В 1439 г. он получил степень доктора права[2021]. В источниках 1475–1480 гг. его называют "legumdoctor" и "miles"[2022]. Его родственник Филипп Подокатар — выпускник Падуанского университета, получивший в 1458 г. степень доктора гражданского права, в 1461 г. защищает интересы будущего короля Жака II в папской курии. При Катерине Корнаро (1473–1489) он является вицеканцлером Кипрского королевства[2023]. Карл Подокатар, выпускник университета Падуи 1461 г., доктор гражданского права, в 1474 г., будучи викарием церкви Никосии, является одним из членов совета фонда Пьера де Кафрана[2024]. В 1503–1510 гг. сразу два представителя фамилии Подокатар Якопо и Пьетро исполняли обязанности виконта Никосии[2025]. В 1470-е годы в Генуе разгорелся крупный скандал между наследниками Гуго Подокатара. Его наследством были акции компер Банка св. Георгия. Его наследником — сын Янус. Сводный брат Гуго Лудовико Подокатар оспаривал права наследства у Януса[2026].

Лудовико Подокатар — один из самых выдающихся представителей своего рода. Он сделал блестящую карьеру. В 1453 г. он на деньги фонда Пьера де Кафрана был отправлен изучать медицину в Падуанский университет[2027] и являлся учеником Гаетано ди Тьене (Gaetano di Thiene) в области философии и медицины. В 1460 г. он становится ректором студентов, изучающих искусства и медицину в названном университете, и как ректор был призван следить за реорганизацией статутов[2028]. В 1480 г. он называется доктором медицины и является врачом папы Римского Сикста IV (1471–1484). Уже тогда это была весьма заметная и влиятельная фигура в Римской курии. В период ведения тяжбы за наследство он не только обращается за содействием к папе, но даже угрожает Генуе наложением на город интердикта, если дело не будет решено в его пользу[2029]. До наложения интердикта на город дело не дошло. Однако представители Римской курии действительно оказывали на генуэзский суд серьезное давление. У генуэзцев появилось явное ощущение ущемления их прав и привилегий из-за прямого вмешательства Римской курии в их внутренние дела[2030]. В 1483–1503 Лудовико Подокатар — получает сан епископа Capaccio и одновременно является секретарем кардинала Родриго Борджа[2031], который, став папой Александром VI, не замедлил поощрить его кардинальским титулом св. Агаты (28 сентября 1500 г.), сохранив при этом для него резиденцию епископа[2032]. Двое его племянников Ливий и Чезаре один за другим занимали кафедру архиепископа Никосии[2033]. Ливий был близок к гуманистическому кругу Венеции и известен как друг Пьетро Бембо[2034].

Многие представители кипрской элиты XV–XVI вв. стремятся не только получить образование, но и обосноваться в европейских городах. Проблема оттока кипрской знати и интеллектуальной элиты с острова в Европу становится исключительно актуальной. Сначала речь не шла о немедленном и обязательном переселении с Кипра на Запад. Большинство продолжает оставаться на Кипре и активно участвовать в политической жизни королевства. Тем не менее, в условиях крайне нестабильной политической ситуации, с нарастанием турецкой угрозы в кипрском обществе подспудно нарастало ощущение скорой беды и усиливалось предчувствие неизбежного коллапса. Ситуация заставляла киприотов задумываться не только о защите острова, но, вероятно, и о возможной миграции на Запад. В этом состоит одно из объяснений того, что в XV в. кипрские аристократы пытаются создать для себя в Европе (обычно в Генуе или Венеции, но иногда и в других европейских городах) некую «экономическую базу» и даже получить гражданство. Особенно интенсивный поиск путей в Европу начинается, судя по всему, после кипро-египетской войны 1426 г. К концу правления династии Лузиньянов значительно сократилось количество знатных фамилий франкского происхождения. Причины сокращения франкского нобилитета и миграции части кипрской знати на Запад были различны: внешнеполитические кризисы (после кипро-генуэзской и кипро-египетской войн 1373–1374 и 1426 гг.), внутриполитические (особенно при Шарлотте Лузиньян и Жаке II), браки киприотов с европейцами и их переезд на Запад[2035], экономические интересы особенно в Генуе или Венеции[2036], культурные. В XVI в. отток кипрской интеллектуальной элиты на Запад, особенно в Венецию, становится значительно интенсивнее[2037].

В 1428 г. Яното Подокатар через суд отстаивает свое право на генуэзское гражданство[2038]. Однако если в начале XV в. киприоты с трудом добивались признания своих гражданских прав, права финансовых инвестиций в Генуе, то в 1450-е годы эта проблема не кажется столь острой. Уже известный нам Гуго Подокатар вкладывает свои сбережения в комперы генуэзского Банка св. Георгия[2039]. Кроме него, права покупки компер Банка в 1454 г. получают представители семей Монтолиф, Гурри, Аклорикса, Ламореа, Кивидис. Все держатели акций ("luoghi di compere") были ближайшими советниками короля Жана II и занимали самые ответственные посты в королевстве. Среди счастливых обладателей акций Банка св. Георгия архиепископ Тарса и епископ Пафоса и Лимассола Галесий де Монтолиф; кипрский рыцарь и аудитор королевства Янус де Монтолиф; рыцарь и маршал королевства Кипр Томас де Ламореа; рыцарь Жан Аклорисса, которого называют придворным и другом короля Кипра (aulicus et hospitus); секретарь короля Петр Гурри (Урри); оруженосец короля (scutifer) Гектор Кивидес. Каждый из них получал гарантии Банка и правительства Генуи и имел полную свободу действий в отношении своих акций: получать от них ренту, передавать по наследству и продавать. Никто и ни при каких обстоятельствах не мог наложить на акции "интердикт, секвестировать, препятствовать их сбору или обременять каким-либо образом, под каким-либо предлогом и по какой-либо причине в случае приданного или наследства, войны, ссоры, вражды, ущерба, обиды или преступления, частного или публичного, равно как в случае нанесения огромного вреда, связанного с преступлением, в случае репрессалий или несправедливости, зависимости, чрезвычайных обстоятельств, связанных с названным декретом, либо же если во всеуслышание провозглашается какое-то указание или предписание какого-нибудь короля, правителя или господина, церковного или светского, или по любой другой причине", из-за которой владелец привилегии мог бы понести ущерб. Однако в случае смены владельца акций привилегия подлежала подтверждению и продлению правительством Генуи. В то же время для киприотов ставились определенные количественные ограничения на владение комперами в Генуе. Так, максимальное количество акций для Галесия де Монтолифа и Януса де Монтолифа устанавливалось в размере 200 компер, для Томаса де Ламореа и Жана Аклориссы — 150 компер, для Петра Гурри и Гектора Кивидеса — в 50 компер[2040]. Экономическая стабильность играет, несомненно, важнейшую роль при выборе местожительства. Тем не менее, обладание финансовыми привилегиями и даже гражданскими правами вовсе не заставляло человека навсегда перебираться в Геную.

Один из главных путей поиска новой жизни лежал через европейские университеты. Основной путь миграции проходил все же через Венецию и Падую. Те же держатели акций Банка св. Георгия являлись выпускниками Падуанского университета. Галесий Монтолиф, студент Падуанского университета 1430–1433 гг., получивший степень доктора канонического права[2041], доверенное лицо короля Кипра Жана II[2042], впоследствии, как мы видели, становится архиепископом Тарса, епископом Пафоса и архиепископом Никосии[2043]. К концу правления Лузиньянов на Кипре и в венецианский период некоторые представители кипрских знатных семей, постепенно перебирались на Запад навсегда. Уже известный нам Янус Подокатар, выпускник Падуанского университета, во время тяжбы с Лудовико также постоянно проживал в Венеции[2044]. Другим успешным представителем фамилии, как мы уже видели, был доктор медицины Лудовико Подокатар, благополучно закончивший свои дни кардиналом римской церкви. Его карьера служит блестящей иллюстрацией стандартного пути проникновения в западноевропейское общество для кипрского аристократа. В конце XV–XVI вв. Подокатары весьма многочисленны в Падуе и Венеции. В нашем списке мы находим восемь представителей этой семьи, которые в венецианский период обучались в университете Падуи. Некоторым из них удалось занять престижные места в университете. Так, в 1546 г. Проспер Подокатар станет профессором гражданского права в университете Падуи[2045]. Таким образом, только хорошее образование, деньги и юридический статус позволяли киприотам войти в европейское общество и чувствовать себя в нем полноценными и полноправными членами.

Гурри, Флатро, Оде и Синклитико изначально не принадлежали к родовой кипрской знати, к "nobiles". Однако XV в. они также, как и Подокатары, играли исключительно важную роль при дворе кипрских королей. В XV в. им постепенно удается получить и статус "miles", и называться "nobiles". Выходцев из всех названных семей мы видим среди студентов университета Падуи. Гурри — фамилия сирийского происхождения, имели статус «белых генуэзцев». В 1417 г. Жак Гурри, студент юридического факультета в Падуе, а затем доктор гражданского права, назван "miles"[2046]. Это была исключительно влиятельная личность при Янусе Лузиньяне и Шарлотте де Бурбон, и еще более влиятельная при Жане II. Именно с его всевластием связывает Перо Тафур недовольство, поднявшееся среди населения Никосии, которое потребовало от короля Януса либо отставки, либо даже казни фаворита. Под давлением восставших, среди которых была вся столичная знать, король был вынужден удалить судью Жака Гурри от двора на один год[2047]. При Жане II его карьера поднимается стремительно. Он судья, виконт Никосии, аудитор, камерарий, посол, наконец, канцлер (или вице-канцлер) королевства. Он же владелец многочисленных казалий, пожалованных ему королем. В 1441 г. он назван "гражданином Генуи"[2048]. Несомненно, имеется в виду статус "белого" генуэзца. Был похоронен как настоящий кипрский нобиль в соборе св. Софии в Никосии, и на его надгробной плите помещен фамильный герб с изображением орла[2049]. Следовательно, уже в начале XV в. идет процесс аноблирования этой семьи. В 1448–1457 гг. Жак Гурри является виконтом Никосии[2050], а в 1470-е годы еще один представитель этой же семьи с таким же именем Жак Гурри[2051] является аббатом Арро (de Arro) в Пьемонте[2052]. Двух других представителей этого рода мы видим в Падуе среди студентов-медиков во второй половине XV в. Точно известно, что их обучение финансировалось из фонда Пьера де Кафрана. Причем сын, Томас Гурри, идет по стопам отца, Филиппа Гурри[2053]. Второй же сын Филиппа Гурри Марк Антоний, который, судя по всему, изучал право, не пожелал вернуться на Кипр. В 1512 г. он назван civis Падуи[2054].

Оде были «белыми венецианцами»[2055]. Они также присутствуют в университете Падуи. В 1439–1440 гг. Андреас Оде назван в актах Падуи сыном знатного киприота (Andreas Audet filius ser Ambut de Cipro, nobilis de Nicosia). Получив в университете Падуи степень доктора канонического права[2056], он стал архиепископом Тортозы[2057]. В XVI в. в университете Падуи также присутствуют выходцы из фамилии Оде[2058].

Флатро — по происхождению автохтонные греки — появляются в источниках в середине XIV в. Однако их стремительное восхождение также начинается в XV в., когда они породнились с королевской фамилией[2059]. Между тем, они помнят о своем греческом происхождении и, очевидно, остаются грекоязычными. В 1563 г. эпитафия одного из них, Александра Флатро, написана не по-латыни, как это приличествует кипрской аристократии, а по-гречески[2060]. Среди кипрских студентов в Падуе мы обнаружили всего двух отпрысков названного рода, которые в первой половине XVI в. изучали там искусства и медицину[2061].

Другим греческим родом была фамилия Синклитико. Они также были приближены к королевскому двору в XV в. и стали известны на Кипре как придворные врачи, секретари, военные[2062]. Кажется, медицина являлась семейным делом Синклитико. Один за другим они при финансовой поддержке фонда Пьера де Кафрана отправляются в Падую для ее изучения[2063]. Исключительно многочисленны и активны Синклитико были в Венеции XVI в.[2064] Остававшимся на Кипре перед турецким завоеванием пришлось, судя по всему, выбрать для себя военную карьеру независимо от полученного прежде образования. Так, Пьетро Паоло Синклитико, находившийся в университете Падуи в 1537 г., Жуанн (Zuanne) Синклитико и Сципио Караффа возглавили в 1570 большой отряд киприотов в 48 тыс. человек, состоявший в основном из крестьян, для защиты острова от турок[2065].

Желание кипрской знати получить именно медицинское образование симптоматично. Оно указывает на резкий подъем статуса врача в обществе и кардинальное изменение отношения к медицине в целом, которую стали воспринимать как науку. Уровень развития медицины является одним из самых важных показателей состояния здоровья и цивилизованности любого общества. Эпоха крестовых походов открыла путь народам Востока и Запада для знакомства и взаимного обогащения медицинской практики. Европейцам, попавшим в абсолютно новые, непривычные для них природно-климатические условия Востока, предстоял долгий период адаптации, борьба с многими болезнями, нехарактерными для Европы, постижение местной медицины, опыта и образа жизни. Франки, поселившись на Востоке, постепенно учились у местных врачей, перенимали их знания и постигали их секреты[2066]. Если в XII в. латинские врачи, по мнению арабских авторов, имели самые скудные познания в медицине, а для начала врачебной практики им было достаточно получить хартию епископа[2067], то к XV в. они поднимаются до уровня специалистов с университетским образованием, имеют звания магистров и профессоров. Если в XII–XIII вв. латиняне Востока, включая королей, предпочитали лечиться у арабских и сирийских врачей, а иерархи латинской церкви на Кипре издавали запреты принимать помощь от медиков-иноверцев[2068], то во второй половине XIV–XV в. личными врачами кипрских королей становятся сначала европейские, а затем и кипрские медики. Если в XII — начале XIV вв. профессия врача не считалась в государствах крестоносцев особенно престижной и приравнивалась скорее к ремеслу, нежели к науке, то со второй половины XIV–XV вв. резко повышается социальный статус врача[2069]. Среди кипрских врачей XV в. мы встречаем известных людей, приближенных короля, которые были и медиками, и доверенными лицами короля. Прежде всего следует вспомнить о роде Биби, "белых генуэзцах" сирийского происхождения, роль которых в политической жизни Кипра середины XV в. весьма заметна. Среди них мы находим врача и фармацевта, имеющего степень магистра, доктора фармакологии и медицины ("magister, doctor spedane arcium et medicine"). Это Томмазо Биби, получивший образование в Падуанском университете в 1419–1424 гг. Ему не раз приходилось выполнять обязанности посла Кипра и на Востоке, и на Западе. В 1426 г., когда король Кипра Янус (1398–1432) был взят в плен мамлюками, Томмазо Биби был послан с миссией в Каир. В 1432 г. он находился в Римской курии. В 1449 г. был послом Кипра в Генуе. 29 января 1453 г. его прокуратор генуэзец Андреа Бовоно из Нови появляется при дворе короля Кипра Жана II (1432–1458) и выдвигает требования о возмещении большой суммы денег, которые ему задолжала корона. Известно, что Томмазо имел феод от короля Кипра. Земля была отдана им в аренду мансионариям, от которых он должен был получать ренту. Но последние не платили, и их долги составляли существенную сумму. Томмазо через своего прокуратора и генуэзское правительство на Кипре требует от короля совершения правосудия и уплаты долгов своих подданных за много лет. Интересно в данной связи, что Томмазо Биби, киприот, члены семьи которого пользовались доверием короля, использует право белого генуэзца и обращается за помощью к генуэзскому правительству в Фамагусте и Банку св. Георгия[2070].

Случай пожалования земли врачу не является уникальным для XV в. В 1468 г. король Жак II (1464–1473) освободил своего хирурга Barteleme Estive от уплаты ежегодного налога за казалию Каталионда[2071]. В другом случае король жалует казалии Paliometoho и Clafdia своему врачу Габриэлю Джентиле. Эти казалии были пожалованы как феод с рентой в 1500 белых безантов[2072]. Флорио Бустрон говорит, что Габриэль Джентиле имел еще четыре казалии: San Teodoro, Patrichi, Dora, Chito[2073]. Само по себе пожалование феодов врачу можно рассматривать не только как плату за его труд, но и как проявление чрезвычайного уважения к человеку этой профессии. Георгий Бустрон, кроме того, подтверждает, что врач Габриэль Джентиле был настолько близок к королю Жаку II, что был назван, согласно завещанию короля, членом регентского совета вместе с Андреа Корнаро, дядей королевы. 15 ноября 1473 г. он был убит во дворце королевы вместе с Андреа Корнаро[2074]. Чуть ранее другой врач по имени Пьер Врион занимал важные позиции при дворе королевы Шарлотты и активно интриговал против будущего короля Жака II[2075]. Исполнение королевскими врачами дипломатических поручений в XV в. представлялось обычным явлением и никого не удивляло. Так, помимо Томмазо Биби, Леонтий Махера называет имя врача короля Кипра Януса Жана Синклитико, который также выполнял роль посла к сарацинам[2076]. Довольно трудно говорить об оплате труда врачей в XV в. Мы располагаем лишь одним фактом. В 1468 г. король назначает одному врачу Димитрию Сгуропуло, греку, в качестве ежегодного жалования 40 модиев пшеницы, 90 модиев ячменя, 40 мер вина и 500 белых безантов[2077].

Повышение социального и экономического статуса врачей как латинского, так и восточного происхождения, доказывает, что общество XV в. стало относиться к ним с большим уважением, чем прежде. В источниках XV в. мы находим выражения "профессор медицины" (professore di medicina, medicine professores); нотарии позволяют себе употреблять эпитеты, подчеркивающие глубокий профессионализм врачей: "eximius artium medicine doctor" (превосходнейший в искусствах медицины доктор")[2078]. Без сомнения, познания в области медицины значительно возросли по сравнению с XII–XIV в. Маловероятно, что латинские и восточные медики в XV в. столь сильно отличались друг от друга по своим знаниям и искусству врачевания, как в начале эпохи крестовых походов. В глазах общества медицина все более становится наукой, а врачи учеными людьми. Это стало возможным благодаря образованию, которое киприоты получали в европейских университетах, прежде всего, конечно, в Падуе. Избрание карьеры врача отпрысками знатных и богатых кипрских родов — лучшее тому доказательство.

Семьи Seba (Ceba, Sebakh, Zebas), Карери, (Carerius, Kareri), Capuri (Caphurius, Chatfuri) не имели статуса "miles" и не назывались "nobiles". Тем не менее, студенты из этих кипрских фамилий также весьма заметны в Падуе. Многие из них получают докторские степени. В первой половине XV в. особенно многочисленны среди них представители дома Карери. Почти все они получили степени докторов медицины, гражданского или канонического права. Понятно, что люди с таким образованием имели все шансы занять важные позиции в обществе как на Кипре, так и в Европе. Странно однако, что во второй половине XV в. мы почти ничего не слышим о семье Карери. Однако любопытно, что один из ее представителей Пьетро Карери (возможно, это тот же Пьетро Карери, который сам был отправлен в Падую в 1435 г. по линии фонда Пьера де Кафрана) в 1474 г. работает в Никосии в качестве нотария. Он является составителем акта об отправке очередного студента в Падую[2079]. А вот Seba, кипрские сирийцы, стали в конце XV–XVI вв. влиятельны на Кипре, породнились с другими известными фамилиями, явно вошли в состав кипрской элиты, владели землями и доходами на острове. Так, в 1468 г. король Жак II избрал на вакантную кафедру епископии Хеврона выпускника Падуи, изучавшего каноническое право, Жака Seba, сына байли королевского секрета[2080]. В 1480 г., вероятно, он же (Jacobus Ceba natione Cyprius publicus apostolica et imperiali auctoritatibus notarius) выступает в роли нотария, составившего очередной договор об отправке студента-киприота по линии фонда Пьера де Кафрана в университет Падуи[2081]. В 1500 г. епископом Хеврона был другой киприот-сириец и также выпускник Падуанского университета Жан Капури (Caphurius, Capuri)[2082]. Что касается фамилии Сильвани (Silvani), то нам не удалось ее идентифицировать. Тем не менее, ее представители также весьма активны в Падуе в 1440–1450-е годы.

Следующую категорию кипрских студентов в Падуе, получавших финансовую поддержку фонда Пьера де Кафрана, составляли монахи из кипрских монастырей, принадлежавших различным религиозным орденам: францисканцам, кармелитам, доминиканцам. Некоторые киприоты к моменту прибытия в Падую уже имели определенные позиции в церкви. Например, были пресвитерами или архидиаконами.

Обратим также внимание на то, что к концу лузиньяновского периода и во время правления на острове венецианцев значительно увеличивается поток незнатных студентов именно кипрского происхождения, которых называют людьми кипрской национальности: "frater Vincent filius quondam Rubeni, natione Cyprius"[2083]. Встречаются среди киприотов студенты с латинскими, греческими или сирийскими именами, которые, однако, нам ни о чем не говорят. В таких случаях часто указывается только имя студента без патронима. Все они получают стипендию Пьера де Кафрана.

Следовательно, кипрское общество конца XV — начала XVI вв. остро нуждалось в образованных людях и специалистах. Сил знатных кипрских семей, изрядно поредевших и оскудевших людьми из-за войн и внутриполитической борьбы конца XIV — первой половины XV вв., не хватало. К тому же, некоторые представители знатных семей, получив европейское образование, как мы видели, затем не возвращались на Кипр. Поэтому общество «рекрутировало» людей из более низких социальных слоев, через образование поднимало их на более высокую социальную ступень и затем пользовалось их знаниями и интеллектом. Единственным критерием отбора студентов незнатного происхождения являлись их интеллектуальные способности[2084]. Процесс, как представляется, был взаимовыгодным. Формирование нового кипрского нобилитета начинается при Янусе и становится особенно активным при Жаке II, остро нуждавшегося в умных и преданных людях, способных принести пользу ему и заинтересованных в быстром личном продвижении по социальной лестнице. Королевская власть за их счет восполняла вакантные места при дворе и в бюрократическом аппарате, а новая элита предано служила королю и старалась использовать ситуацию с максимальной выгодой для себя.

Таким образом, адмирал Кипра Пьер де Кафран — рыцарь, воин, опытный политик, искусный дипломат, придворный и явно незаурядный человек отнюдь не представляется ученым или гуманистом. Мы ничего не знаем о его собственном образовании. Нам ничего неизвестно о его увлечениях науками или его близости к ученым кругам на Кипре или в Европе. Тем не менее, судя по его поступкам, он не остался в стороне от новых веяний в культурной жизни Европы. Этот человек, выражая свою последнюю волю, фактически создавал на Кипре первый частный гуманитарный фонд, который дал возможность многим киприотам получить хорошее образование в университете Падуи. Т. е. к концу XIV в. в кипрское общество приходит то же осознание необходимости образования, растет желание и число желающих учиться, как и в странах Европы. В кипрском обществе так же, как и в европейском, растет престиж образования. С конца XIV в. становится нормой, что доверенные лица кипрского короля, проводившие переговоры с европейскими дипломатами и финансистами, имели университетское образование и нередко докторские степени[2085]. Не допускались, судя по всему, ко двору и врачи, не имевшие степени доктора медицины[2086]. Наиболее яркие и дальновидные политики, как Пьер де Кафран, не только понимают важность образования для развития Кипрского государства, но и предпринимают реальные действия для его подъема. Частная гуманитарная инициатива одного человека — адмирала Пьера де Кафрана, делала колоссально много для развития образования и культуры в кипрском обществе на протяжении почти двух столетий.

^{¹Учился в Болонье и Падуе.}

^{²Учился в Болонье и Падуе.}

^{³В 1400 г. составляет завещание — Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 356. Nr. 2082.}

^{⁴Присутствует в университете — Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 301. Nr. 1938.}

^{⁵Присутствует в университете — Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 301. Nr. 1938.}

^{⁶Присутствует в университете — Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 301. Nr. 1938.}

^{⁷Присутствует в университете — Monumenti della Università di Padova… 1888. Vol. II. P. 301. Nr. 1938.}

a — artes

d — doctor

i. civ. — ius civile

i. can. — ius canonicum

i. u. — ius utrumque

leg.d. - legum doctor

m — medicina

mr — magister

p — professor

ph — philosophia

r — rector

s — scholarius

t — testis

th — theologia

vr — vicerector