Королевство Кипр и итальянские морские республики в XIII–XV веках

IV.1.1. Венецианцы и освоение аграрной периферии Кипра

Крупнейшая за всю средневековую историю миграция европейского населения на Восток имела место в эпоху Крестовых походов. Ей сопутствовало не только освоение завоеванных территорий рыцарями-крестоносцами, но и внедрение на богатейшие рынки Востока европейского, и в первую очередь итальянского, купечества. Постепенно рыцарский, франкский элемент уступал позиции элементу купеческому, итальянскому. Как результат, европейская миграция на восток оказалась по преимуществу городской — ремесленной и купеческой. Среди мигрантов легко различить две категории: «иммигрантов» и сезонных мигрантов. В первой демографической волне, соответственно, преобладают мигранты, которые переселялись в новые земли навсегда или надолго, во второй — те, кто прибывал на Восток временно, главным образом по коммерческим делам. За счет таких мигрантов, несомненно, увеличивалась численность населения в крупных портовых городах в сезон торговой активности — с весны по осень.

Методы освоения рынков и внедрения на Восток у разных европейских наций были различными. Пизанцы, которые активно участвовали в первых крестовых походах, получили в завоеванных землях свои дивиденды в виде торговых привилегий и права основывать фактории. Генуэзцы и, особенно, венецианцы сначала как бы стояли на рейде в ожидании результатов военных операций. Убедившись в благополучном исходе Первого крестового похода, и те, и другие поспешили получить свою долю завоеванного, ссужая деньгами, предоставляя суда и поставляя живую силу новым правителям Латинского Востока и Латинской Романии.

Подходы Лигурийской и Адриатической республик к колонизации Леванта и, как следствие, темпы, динамика и структура миграционных процессов, были различными. Генуя ориентировалась на создание колоний и факторий, которыми управляли назначенные из метрополии чиновники, полностью подчиненные ей, а Венеция помимо завоевания колоний (Крит, Эвбея) или обустройства факторий (Бейрут, Тир, Акра, Фамагуста и др.) с назначенным штатом чиновников, для повышения степени влияния республики и одновременно сокращения государственных затрат при освоении территорий охотно использовала личную активность своих граждан, их контакты с местными правителями, их вовлечённость в местную экономику и освоение аграрной периферии, наконец, выгоды от оказания личных услуг сюзеренам Востока. Колониальная империя Адриатической республики включала целые области и отдельные острова, находившиеся под управлением отдельных семей (Санудо на Наксосе, Корнаро на Кипре). Именно на них прежде всего изначально перекладывались административные расходы, которые генуэзцы тщились сократить в своих колониях накануне их продажи Банку св. Георгия. Устраняясь от прямого администрирования, Венеция обретала налоговые поступления, «верных дочерей и сыновей», постоянно открытые порты и рынки в этих областях, благоприятные условия жизни, деятельности и торговли для своих граждан, сохраняла возможность не только влиять на них, но и диктовать им условия. Республика св. Марка всячески поощряла личную активность своих граждан и их миграцию на Восток, извлекая из этого собственные выгоды. Со своей стороны венецианские мигранты и эмигранты могли всегда рассчитывать на поддержку и помощь родины в конфликтных ситуациях, и как минимум, на сочувствие той части местной элиты, которой были дарованы частичные права гражданства. (И Генуя, и Венеция прибегали к подобной политической ассимиляции представителей автохтонного населения, оформляя их статус как «белых генуэзцев» или «белых венецианцев»[1423]).

История Кипра сохранила множество сведений о рассматриваемых процессах. При династии Лузиньянов Венеция использовала все возможные методы проникновения на Кипр (кроме открытого военного завоевания, от чего не удержалась Генуэзская республика). Процесс этот был длительным и растянулся на несколько столетий. Историки сделали Венецию моделью успеха, богатства, изобилия, иногда подчеркивая, что Венеция «имела монополию на транзитную торговлю восточными специями» и что «венецианцы были сеньорами Средиземноморья»[1424]. Однако своим успехом Венеция была обязана в значительной степени тому, что в достижении своей цели она всегда была очень осторожна и чрезвычайно терпелива. Будучи блестящей ученицей Византии в области дипломатии, обладая огромным политическим опытом, колоссальным терпением и хорошей памятью, Венеция готова была договариваться, платить, меняться, интриговать, подставлять под удар третью сторону, проявляя порой чудеса изворотливости, душить конкурента или врага экономически, только чтобы избежать прямых военных столкновений, коих в ее истории и без того было немало. В то же время Венеция легко втягивалась в любые крестовые походы XIV–XV вв. ради получения прибыли, защиты собственных территорий, отстаивания своих интересов и укрепления позиций в землях Востока, выходя при этом сухой из водоворота войны в отношениях с мусульманами. Как это ни странно, она — участница крестоносных экспедиций, кажется, не ассоциировалась и напрямую не объединялась с крестоносцами даже мамлюками и турками. По образному выражению Г. Кречмаера, Венеция имела "равнодушное сердце" (das laue Herz)[1425]. Может быть, это "сердце" (или хладнокровие) позволяло ей проводить исключительно прагматичную и последовательную политику!

Первые поселения венецианцев на Кипре появились еще в то время, когда остров принадлежал Византии. Согласно хрисовулу Иоанна II Комнина, венецианцы получили право свободного входа в города и порты Кипра и свободы торговли уже в 1126 г. В 1148 г. этот договор был подтвержден Мануилом I Комнином[1426]. К началу XIII в. венецианские поселенцы владели землями в районе Лимассола, Пафоса и Никосии. Это известно из описи венецианских владений на Кипре, составленной Джакомо Фрайраго в 1230–1240-е гг.[1427] Только в Лимассоле, который в XII–XIII вв. был главным портом Кипра, у венецианцев было 40 станций. Существование собственной станции само по себе свидетельствует об активном развитии торговли венецианского купечества в фактории, ибо она представляла собой тип караван-сарая большого размера. Станция была как местом стоянки купцов и размещения лошадей, так и местом складирования и хранения товаров[1428]. Поэтому масштаб венецианских владений впечатляет: 40 станций — 40 складов — 40 постоялых дворов! Это было следствием того, что в Лимассол прибывало большое число сезонных мигрантов, т. е. купцов. Ведь именно для них и обустраивались такие станции — постоялые дворы. Помимо этого, венецианцы построили в городе госпиталь для приема бедных людей и два гостевых дома. В дополнение к ним в Лимассоле и его округе граждане Республики владели 97 домами, построили 8 церквей, баню (balneum), приобрели земельные владения (posessiones[1429]), 12 участков для выпаса скота (pastrum, pastreo, pastreto, pastretho), 20 фруктовых садов, виноградники, две мельницы, целые деревни-казалии (8) и даже один остров, на котором располагалось сразу 12 домов[1430]. В названные 97 домов мы включили также курии (дворы). Курия объединяла несколько построек на сравнительно небольшом участке земли. Как правило, на территории курии располагалось сразу несколько домов (от 2 до 24, согласно описи). Однако составитель описи далеко не всегда дает точное описание курии. Поэтому количество домовладений венецианцев в Лимассоле реально могло быть больше. В некоторых случаях прямо сказано, что венецианцы владеют не только постройками, но и землей под ними: «…станций четыре, которые расположены на земле венецианцев (stantiones IIII, que sunt supra terra Venetorum)»[1431]. Вся названная недвижимость требует постоянного ухода, содержания, а значит, инвестиций, управления и даже обработки, если это плодоносящая земля. Какую прибыль приносила венецианцам их собственность в Лимассоле, к сожалению, из описи понять нельзя. Лишь трижды составитель описи отвечает на данный вопрос: один сад приносил 100 белых безантов прибыли в год[1432]; дом — 200 безантов[1433]; баня — 1000 безантов[1434]. Если дом и баня приносит доход, значит — площади дома сдавались в аренду, а баня была публичной. Следовательно, какая-то группа венецианцев должна была переселиться на остров и жить здесь постоянно, хотя бы для того, чтобы управлять всей названной собственностью.

Если человек приобретал дом и обзаводился хозяйством, речь может идти, без сомнения, о достаточно длительном проживании (для кратковременного пребывания, как мы видели, в городе было достаточно гостиниц и постоялых дворов-станций). Вместе с домо- и землевладельцем-переселенцем, скорее всего, жили его семья и слуги. Если принять среднюю численность семьи в 3,5–4 человека, то получится, что в округе Лимассола постоянно проживало около 340–390 венецианцев. Исчисленная цифра параллельно подтверждается наличием восьми церквей, построенных венецианцами. Среднестатистический городской приход включал 30–50 человек, т. е. как минимум 250–400 венецианцев должны были быть постоянными прихожанами этих церквей. Имели венецианцы в Лимассоле даже свое кладбище (cimiterium)[1435]. Именно венецианцы, скорее всего, были теми латинянами, которые с восторгом встречали на Кипре в 1191 г. Ричарда Львиное Сердце[1436], ведь Венеция была единственной нацией, получившей здесь привилегии от Комнинов. В описи Джакомо Фрайраго названы и те способы приобретения гражданами Республики недвижимости на острове, которые практиковались на момент ее составления. Возможна была покупка земли[1437], но в большинстве случаев землю получали по наследству или в качестве приданого[1438]. Передача земли по наследству (т. е. ею как минимум должны были владеть два поколения семьи) является еще одним доказательством того, что уже в конце XII — начале XIII вв. на юге острова постоянно проживала довольно значительная группа венецианских мигрантов, которых нельзя причислить к «сезонным». Они занимались не только и не столько торговлей, но и сельским хозяйством: выращивали виноград, фрукты и зерновые культуры, для переработки которых строили мельницы. Одновременно они не утратили связь с соотечественниками, прибывавшими на остров по торговым делам: обустраивали их быт, создавали им комфортные условия торговли, содержали постоялые дворы, гостиницы, госпитали, склады, общественные бани и т. п. В этом заключалась другая их важнейшая функция — социальная.

В Никосии владения венецианцев были намного более скромными. Там они имели всего лишь один дворец с курией, 5 домов, 2 мельницы и 3 участка возделываемой земли[1439]. Пафос не представлял для венецианцев большого интереса. Там составитель описи называет только одну церковь с ее владениями, предназначавшуюся, видимо, преимущественно для временных или сезонных мигрантов. Однако само наличие на Пафосе венецианской церкви прямо указывает на проживание там граждан Республики, хотя в городе, как мы знаем из документов, было лишь 2 дома, принадлежавших венецианцам. Следовательно, большинство прибывало в Пафос на короткое время и, не имея собственного жилья, останавливалось на постоялых дворах или в домах горожан. Лишь одного из владельцев двух домов мы можем назвать по имени: это некий Андреа Рамиго, за которым были закреплены и какие-то земельные владения[1440]. Вероятно, он стал постоянным жителем острова, хотя и сохранил за собой венецианское гражданство. Во всяком случае, в описи он назван не civis, а habitator Пафоса. О его венецианских корнях можно судить по тому, что его собственность попала в венецианскую опись[1441]. По описи можно заметить еще одну небезынтересную деталь: в числе первых мигрантов из Венеции оказываются, как правило, представители незнатных семей.

С приходом к власти Лузиньянов венецианцы потеряли почти все свои приобретения на острове. Начинается процесс репатриации: венецианцы постепенно покидают негостеприимное королевство. В одном из документов 1201 г. названы имена нескольких граждан Республики, которые в последней четверти XII в. жили на Пафосе, а к 1201 г. уже оставили остров и вернулись назад в метрополию[1442].

На Кипре лишь некоторым венецианцам удалось сохранить за собой свои дома, доставшиеся им в наследство с византийских времен. Однако, как показало будущее, воспользоваться ситуацией передела собственности сумели наиболее дальновидные представители венецианской знати, заложившие на острове именно тогда будущее своей экономической базы. Общеизвестно, что в 1470–1480-е гг. Кипр стал фактически королевством семьи Корнаро. Но самое ранее свидетельство о владении фамилией Корнаро недвижимостью на Кипре и об их интересе к острову относится к первой половине XIII в. Тогда Аурио Корнаро (Корнар) приобрел в Никосии несколько домов, которые ранее принадлежали одному его незнатному соотечественнику. Значит, уже в 40-е годы XIII в. Корнаро устанавливают связи с королями Кипра и явно оказывают им определенные услуги, ибо без этого приобретение кипрской недвижимости было невозможно. Следовательно, Корнаро оказались одними из немногих представителей венецианской знати, которые уже при первых Лузиньянах проявили заинтересованность не только в приложении торгового капитала, но и в обретении земельных владений на Кипре.

Законодательство Кипра, как сказано, не позволяло иностранцам покупать и продавать земли, виноградники и деревни, строить на острове дома без позволения короля. Всем иностранцам без исключения было запрещено огораживать стеной свои улицы или кварталы в кипрских городах (как это практиковалось ранее в Иерусалимском королевстве[1443]), и тем более строить на острове свои крепости[1444]. Эти принципы строго соблюдались применительно к любому иностранному государству или иностранному подданному вплоть до середины XIV в. Перелом наступил лишь после кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., которая вовлекла королевство в круг сложнейших финансовых и долговых проблем. До этого же времени любой иностранец получал право владения землей в королевстве только за особые услуги монарху. Соответственно экспроприация уже имевшейся венецианской собственности в первой половине XIII в. была основой политики Лузиньянов, препятствовавших проникновению иностранных государств в аграрную экономику королевства и не допускавших широкой колонизации острова итальянскими морскими республиками. Короли отказывали в предоставлении фьефов или бенефицией иностранным гражданам, отвергая просьбы даже самого римского папы. Когда в 1247 г. папа Иннокентий IV, генуэзец по происхождению, обратился к королю Генриху I с просьбой разрешить его соотечественникам приобретать на острове земли, получать бенефиции и пользоваться иммунитетом, ему было в этом отказано. В 1252 г. он снова обращается к королю на этот раз от имени своего родственника генуэзского рыцаря Гульельмо Тоссито, который был лишен своего фьефа на острове[1445]. Следует заметить, что кому-то из генуэзцев, как например Тоссито, все же удалось получить фьефы на Кипре. Очевидно, что это было вознаграждение королем подданного другого государства за какую-то особую оказанную ему услугу. Однако, как видим, при первой же возможности земля возвращалась в королевский земельный фонд. Даже для генуэзцев, обладавших к середине XIII в. значительными торговыми и налоговыми привилегиями на острове, в отношении земли исключений не делалось. Действия короля Кипра в данном случае не следует рассматривать как отдельный недружественный акт по отношению к иностранным гражданам. В средние века, как известно, самой большой ценностью была земля. У кого земля, у того и власть. Сохранение королем контроля за земельным фондом, пресечение возможности проникновения иностранцев в аграрную экономику ограждало его от вмешательства иностранцев во внутренние дела королевства, охраняло его политическую независимость, заставляло иностранцев считаться с местной властью и ограничивало их претензии. Не пустив иностранцев в аграрную сферу экономики, Лузиньяны XIII — первой половины XIV в. предотвратили возможность широкой колонизации острова гражданами итальянских морских республик.

Согласно описи Джакомо Фрайраго, новыми владельцами недвижимости, ранее принадлежавшей венецианцам, стали сам король, епископ Лимассола, тамплиеры и госпитальеры, а часть владений король передал своим вассалам (rex accepit et dedit militi cuidam)[1446]. Тогда же один дом в Лимассоле оказался в руках генуэзцев; другой дом, курия и сад — у пизанцев; третий дом с двумя станциями — у провансальцев. Но права свободной купли-продажи земли и другой недвижимости на Кипре у иностранцев не было.

Чтобы продемонстрировать свою лояльность, дружелюбие, щедрость, "бескорыстность" по отношению к королю Кипра и его королевству, Венеция сделала первый шаг навстречу, выделив на своей территории землю для епископа Антерадена (Тортозы). После объединения епископии Антерадена (Тортозы) с епископией Фамагусты, согласно булле папы Бонифация VIII 1295 г., епископом объединенной церкви стал епископ Фамагусты, получивший титул "епископ церкви Фамагусты и Антерадена"[1447]. При этом в его окружении был штат подчиненных ему лиц церкви Антерадена, которые мыслились отдельно от епископии Фамагусты, а именно: каноники, капитул и казначей[1448]. Церковь Антерадена продолжала формально подчиняться патриарху Антиохийскому, хотя реально ее каноники утверждались архиепископом Никосии[1449]. Т. е. церковь Антерадена имела определенную автономию в рамках епископии Фамагусты. Венеция способствовала материализации этой автономии, предложив епископу, как епископу Антерадена, а не Фамагусты, 9 мансов земли общей площадью 142 югера (ок. 44,77 га) в своих владениях в районе Тревизо. В свою очередь мансы делились на 34 владения (possessiones) площадью 105 югеров (30,89 га), а также 29 полей (campos)[1450]. Когда именно произошла передача земли точно сказать невозможно, кроме того, что это было в первой половине XIV в. до 1346 г. Имеющийся у нас документ 1346 г. является копией договора. Следовательно, кипрская церковь определенно владела указанными землями до этого времени. Сказано также, что из-за войны Венеции и Вероны эти земли пришли в запустение и не приносили "никакого, или очень незначительный доход". Известно, что в 1328 г. Верона установила контроль над Падуей, альпийскими проходами, а в 1329 г. захватила Тревизо, отрезав Республику св. Марка от поставок продовольствия с "терра фермы". Венеции ничего не оставалось, как заручиться поддержкой союзников, самих пострадавших от Вероны, выступить против врага и переломить ситуацию силой. В январе 1339 г. между двумя городами был подписан мирный договор, согласно которому к Венеции отошли Падуя, в которой была восстановлена власть рода Каррара под сюзеренитетом Республики св. Марка и была возвращена область Тревизо. Западную часть этой области передали под управление Каррара. Все остальные земли остались под прямым контролем Венеции[1451]. Из-за войны церковь Фамагусты понесла серьезные убытки. В 1344 г. епископ Фамагусты решил восстановить заброшенное из-за войны хозяйство. С этой целью в Венецию был послан Джованни де Пермаринис с поручением епископа Фамагусты и Антерадена, а также капитула церкви Антерадена. Он должен был найти нового управляющего арендатора, который был обязан привести в норму пострадавшие земли и платить с них ко дню св. Мартина епископии Антерадена арендную плату: 100 лир венецианских денариев и одну либру перца высшего качества. Нового управляющего долго искать не пришлось. Им стал родственник прокуратора Гвицело де Пермаринис, постоянно проживавший в Венеции в квартале св. Павла. Он получил от кипрской церкви право "постоянно либеллы или ливеллы", т. е. долгосрочной аренды, для возобновления "прав на владения, поместья, имущество и добро" сроком на 29 лет. В случае смерти Гвицело его права переходили к двум его сыновьям, которые могли владеть этими землями не более 35 лет при жизни их отца и после его смерти. Помимо ежегодной арендной платы, Гвицело был обязан следить за выполнением действующих прав, счетами, расходами, налогами, состоянием дорог, акведуков и отводом воды, т. е. на указанной территории существовала оросительная система. В свою очередь прокуратор епископа гарантирует, что названные земли не могут быть переданы кому бы то ни было еще, кроме Гвицело. В случае если Гвицело или его наследники захотят продать право либеллы, они должны уведомить об этом прокуратора епископа Фамагусты и Антерадена Джованни де Пермариниса или его преемника, который будет действовать от имени церкви. Епископия в таком случае имела бы право преимущественной покупки. Им Гвизело обязался продать право либеллы на 40 сольдо дешевле, чем кому-либо другому. В случае отказа от покупки, управляющий имел право распоряжаться землей по собственному усмотрению и продать любому, кому пожелал бы.

Скорее всего, передача земли кипрской церкви произошла в период укрепления отношений между Кипром и Венецией в 1310–1320-е гг. Для демонстрации своего благорасположения к королю Кипра Венеция и сделала названный шаг. На деле же она предложила кипрской короне своеобразный обмен. Выделяя землю кипрской церкви, она практически ничем не рисковала, ибо прелаты не обладали наследственными правами, и земля не выводилась из ее фондов в пользу частного лица, его семьи и наследников. Из текста договора также ясно, что существуют определенные временные ограничения владения землей. Срок действия договора, вероятно, закончился к 1370 г., когда названный нотариальный акт был передан в курию судей-прокураторов. Тогда же, судя по всему, была сделана запись, предшествующая основному тексту и указывающая на то, что данный нотариальный акт является копией (exemplum). Интересно и то, что арендаторами этой земли оставались все те же граждане Республики, ибо являлись cives et nobiles Венеции. В королевстве же, напротив, Венеция предлагала в качестве потенциальных землевладельцев именно частных лиц, которые, оставаясь ее гражданами, не подпадали под юрисдикцию кипрского короля, а следовательно, на практике могли вывести из королевского домена обширные территории. Врастание в кипрскую землю через своих граждан являлось основным методом и главной задачей аграрной политики Венеции на Кипре.

Пока кипрским королям удавалось ставить жесткий барьер для доступа венецианских мигрантов в сельское хозяйство Кипра, сдерживать их аппетиты именно в этой области экономики, суверенитету королевства ничто не угрожало. Одновременно, до тех пор пока кипрские короли ставили серьезные препятствия иностранцам в получении земли на острове, венецианцы долго здесь не задерживались. Так, в начале XIV в. из 19 венецианских нобилей, находившихся в Фамагусте, только Лоренцо Бариксано определен как "habitator", т. е. лицо, относительно постоянно проживавшее на Кипре. Он и его знатный соотечественник Джакомо Ломбардо вели торговлю в Фамагусте в период 1300–1301 гг.[1452] Однако, в августе 1301 г. и они, видимо, покидают Фамагусту, так как в документах последующих лет их имена больше не встречаются, и остается вести речь только о временных, сезонных мигрантах. Согласно актам генуэзского нотария Ламберто ди Самбучето, среди его клиентов в конце XIII — начале XIV в. венецианцев, постоянно обосновавшихся в Фамагусте, т. е. имевших статус "habitatores et burgenses" было всего 14 человек[1453]. Т. е. в начале XIV в. Венеция только начинает строить свою колонию на Кипре, прежде всего в Фамагусте. При этом изначально она планировала присутствие и, наверное, более или менее длительное проживание своих граждан именно в городах, прежде всего в Никосии и Лимассоле, Об этом свидетельствует ее договор с кипрским правительством обустроить консулаты в названных городах. Существование консулатов в столице и особенно Лимассоле (городе, являвшемся в это время скорее центром сельской округи, нежели центром международной торговли) говорят о том, что венецианцы уже в начале XIV в. предполагали заниматься на острове далеко не только транзитной торговлей, проходившей через Фамагусту, но и присматривались, хотя и безуспешно, к сельской периферии королевства.

Перелом в политике Лузиньянов в отношении владения землей иностранцами наступил во время правления Пьера I. Король, одержимый идеей крестового похода против Египта, остро нуждался в помощи европейских государств, прежде всего, в деньгах и во флоте. Именно в его правление услуги иностранцев, появившихся при дворе, щедро оплачиваются деньгами из королевской казны или землями. Среди этих иностранцев было много венецианцев. К началу правления Пьера II в мае 1369 г. венецианский Сенат явно выделяет определенную группу венецианцев, обладавших феодами на острове или получавших жалование от короля ("…aliqui qui habuissent feudum vel provisionem a domino rege Cipri…"[1454]). Особенно активными были Корнаро и Гримани. Выходцы из названных аристократических родов Марко и Марино Корнаро, Пьетро Гримани участвовали во всех военных экспедициях кипрского короля и являлись капитанами галер[1455] даже тогда, когда Венецианская республика перестала поддерживать крестоносные проекты короля. Следовательно, они служили кипрскому королю как частные лица и находились при дворе Пьера I Лузиньяна, по меньшей мере, на протяжении нескольких лет c 1365 по 1368 гг. За свои услуги они, несомненно, были щедро вознаграждены. Именно тогда Корнаро одними из первых удалось глубоко внедриться в аграрную экономику Кипра. В документе 1368 г. встречается первое упоминание владения Корнаро казалией Пископи[1456] на юге острова, в которой раскинулись богатейшие плантации сахарного тростника. Итак, начало подчинения сельской периферии острова венецианцами было положено.

После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг., спровоцированной в значительной степени венецианцами, но не участвовавшими, однако, в ней, у Кипра не осталось другого сильного союзника и кредитора, помимо Венеции. Последняя умело воспользовалась ситуацией и год от года все больше ставила королевство в зависимость от себя. В качестве кредитора выступала и сама Республика, и ее граждане как частные лица (особенно Корнаро и Брагадин)[1457]. Численность венецианского населения, постоянно проживавшего на острове, увеличивалась. Об этом свидетельствуют и участившиеся во второй половине XIV в. случаи браков киприотов с венецианками[1458]. К концу XIV в. венецианцы смогли не только вернуть право владения землей, потерянное в первой половине XIII в., но также значительно укрепить и расширить свои привилегии. Это видно из претензий, постоянно предъявляемых гражданами Республики св. Марка королю, — претензий, переходящих порой в невыполнимые требования. В XV в. венецианцев на Кипре становится так много, столь обширны были земли, принадлежавшие им на острове, что киприоты начинают подозревать Венецию, а более всего семейство Корнаро, в желании аннексировать весь остров. В 1447 г. слухи об этом активно муссировались не только на Кипре, но и на Родосе. Республике пришлось оправдываться, ссылаясь на нелепость молвы[1459].

De jure венецианцы держали землю в королевстве на правах аренды[1460] или как фьефы от короля, за что должны были платить в казну ренту. На деле же король, постоянно нуждавшийся в деньгах, постоянно прибегал к финансовой помощи венецианцев, проживавших в его королевстве, и в счет погашения кредитов полностью освобождал их владения от всех налогов. Еще в 1368 г. Федерико Корнаро, дав в долг королю Кипра 60 тыс. дукатов, получает освобождение от всех налогов за Пископи[1461]. Постепенно и этой привилегии становится недостаточно, и Корнаро претендуют на полную налоговую автономию. В 1396 г. они протестуют против епископа Лимассола, вздумавшего получить с них десятину. Одновременно Джованни Корнаро напоминает королю о своих привилегиях и освобождении от всех налогов, полученных фамилией Корнаро прежде, и о деньгах, которые он предоставил ему для поддержания одной из самых важных королевских казалий Морфу[1462]. Корнаро в данном случае действуют очень по-венециански. Куда бы ни пришли граждане республики, что бы они ни делали, первое, чего они добивались от местного правительства, — сокращения или отмены налогов. Т. е. согласно логике Корнаро, они так много делают для короля, постоянно выступая его кредиторами, что тот просто обязан позаботиться об их спокойствии и независимости на подконтрольных им территориях. Если же король об этом забывает, то в нужный момент они всегда готовы ему об этом напомнить. Самое же интересное в том, что напоминают об этом не сами Корнаро. В 1396 г. от их имени выступает полномочный посол Венецианской республики к королю Кипра Франческо Квирини, который предъявляет все рекламации и счета Корнаро. Следовательно, Венеция сама заинтересована в деятельности частного лица, своего гражданина, во внедрении в аграрную экономику королевства. Она готова не просто защищать интересы и права своего гражданина, но и требовать для него финансовых гарантий и свобод на межгосударственном уровне. Между тем, из текста договора 1396 г. становится очевидным, что венецианец, кем бы он ни был, обязан был платить, помимо церковной десятины (decima ecclesie), еще и десятину королю (decima regalis). Тогда венецианскому послу удалось договориться об отмене налога для Корнаро в Пископи[1463], но не более. Король шел на уступки, ибо сам задолжал Корнаро. В счет погашения долгов он был вынужден отдать венецианцу часть доходов от важнейшей в королевском домене и богатейшей казалии Морфу, равно как и 300 тыс. модиев соли стоимостью 30 тыс. белых безантов. Из них король задолжал не много не мало 261 тыс. безантов[1464]. Напомним, что производство и торговля солью, наряду с сахаром, были исключительной монополией короля как наиболее доходные отрасли кипрской экономики[1465]. В результате переговоров 1396 г. было решено, что Корнаро в Пископи не должны вообще платить какие бы то ни было налоги, поскольку "Джованни Корнаро держит Пископи свободно, в соответствии со смыслом своей привилегии" (dictum casale tenetur libere a Johanne Cornario secundum tenorem sui privilegii). Одновременно было решено, что от королевской десятины будут освобождены 50 крестьянских семей (50 франкоматов вместе с женами и детьми, не вступившими в брак), которые захотят придти и поселиться в поместье Корнаро в Пископи. Отсчет времени по названному пункту договора начинался с марта 1395 г.[1466] Таким образом, Корнаро не только требовали привилегий для себя, но и активно привлекали к себе местное крестьянство, на которое также старались распространить свои льготы. Последние же, судя по всему, с удовольствием переселялись к венецианцам, ибо 50 семей — это около 200 человек, которыми пополнилось население одной деревни. Цифра внушительная. Это значит, что Корнаро не просто эксплуатировали обретенные земли, но активно увеличивали производство сельскохозяйственной продукции, для чего остро нуждались в дополнительных рабочих руках, которые искали среди местного населения.

В XV в. Корнаро являлись крупнейшими землевладельцами и производителями сахара на острове. Их годовой доход только от одной казалии Пископи составлял не менее 10 тыс. дукатов[1467]. Сахарные плантации Корнаро в Пископи приводили в восторг путешественников, оказавшихся на острове[1468]. В XV в. между Корнаро и королем не раз возникали споры из-за воды, орошавшей плантации[1469]. Ситуация тем более пикантна, что единственным монополистом в торговле сахаром на Кипре был объявлен сам кипрский король. Однако долги, как мы видели, заставляли монарха сдавать свои привилегированные позиции, а значит, соглашаться на перераспределение торговых доходов от сахара в пользу других участников рынка. Таковыми в первую очередь оказывались венецианцы и братья Ордена госпитальеров. Периодически король расставался с доходами от своих сахарных плантаций в счет погашения долга Республике св. Марка или ее гражданам. В 1390 г. Сенат предписывает как можно скорее погрузить на Кипре весь сахар и сахарную пудру, которые были приобретены, но по каким-то причинам задержаны королем Кипра, и доставить их в Венецию[1470]. В 1429 г. послы короля Януса просят Венецию предоставить ему ссуду, за которую в качестве залога предлагают весь урожай сахара острова Кипр[1471]. В 1454 г. король Жан II обязуется отправить в Венецию 60 кантаров сахара в счет погашения старых долгов. Так же в счет долга венецианцы получают от короля одну казалию и одну красильню в Никосии, приносившую 14 тыс. белых безантов в год[1472]. Следующими в руках венецианцев могли оказаться лучшие земли королевского домена: Морфу и Лефка[1473].

Наряду с королем и венецианской фамилией Корнаро крупнейшим собственником сахарных плантаций на Кипре был Орден госпитальеров. Его владения располагались в Колосси, недалеко от Лимассола[1474]. Однако и сахар госпитальеров венецианцы постепенно прибрали к рукам, став вместо короля к середине XV в. фактически монополистами в производстве, скупке и продаже кипрского сахара. В конце 1440-х — 1460-х гг. весь урожай, собранный госпитальерами в казалии Колосси, скупал венецианец Джованни Мартини[1475]. Согласно конвенции с Великим магистром Ордена госпитальеров 1464 г., Джованни покупал у

госпитальеров в Колосси в год 800 центинариев сахара по 25 дукатов за центинарий[1476], т. е. на 20 тыс. дукатов. А в инструкциях венецианского Сената послу Бернардо Контарини, отправленному к королю Кипра в 1452 г., прямо говорится о венецианцах, которые распоряжаются сахарными плантациями в Колосси[1477]. В 1454 г. Джованни Корнаро и Пьетро Мартини полностью зафрахтовали наву для погрузки и перевозки в Венецию кипрского сахара и сахарной пудры[1478]. Наиболее доходную отрасль кипрского сельского хозяйства и рынка венецианцы строго защищали. Даже в случае объявления эвакуации всех граждан Республики с Кипра, на Корнаро в Пископи и венецианцев в Колосси эти требования не распространялись[1479]. В случае обострения отношений с генуэзцами в Фамагусте Сенат и венецианские купцы также беспокоятся, прежде всего, о доставке с Кипра в Венецию сахара и сахарной пудры[1480]. Среди важнейших кипрских товаров для венецианцев были также соль и хлопок и специи, своевременной доставкой которых и частные лица, и правительство Республики всегда было немало обеспокоено[1481].

В действиях венецианского правительства в аграрной сфере на острове зримо проявился основной принцип международной политики Республики: не прибегать к прямой агрессии и аннексии территории. Следовало проводить осторожную и завуалированную дипломатию через третьих лиц, коими вполне могли стать ее собственные граждане; способствовать своим гражданам последовательно внедряться во все отрасли местной экономики, постепенно опутывая местных правителей долгами и ставя их в экономическую зависимость. Особенно опасным для местной власти было проникновение в сельское хозяйство венецианцев и эксплуатация земли без уплаты каких бы то ни было налогов в королевскую казну. Это гарантировало выведение территорий из под власти местных чиновников; как результат — приводило к ослаблению королевской власти, ее децентрализации и фактически передачи части властных полномочий венецианскому правительству на территории королевства.

В XV в. Венеция претендует на полное освобождение всех ее граждан от каких бы то ни было налогов на основании договоров о свободе торговли и передвижения, заключенных в XIV в. Т. е. торговые привилегии, гарантированные республике в XIV в., в следующем столетии стали трактоваться столь широко, что распространились и на держателей земли. Таким образом, в XV в. венецианцы имели уже прочные позиции в аграрной экономике острова и вели активную колонизацию кипрской деревни. Они вторглись в ту область, которую кипрские короли XIII–XIV вв. всегда охраняли и, как мы видели выше, не допускали проникновения в нее иностранцев. Вероятно, Лузиньяны всегда понимали, что контроль над земельным фондом государства — залог их независимости и власти. Венецианская свобода могла слишком дорого стоить кипрским монархам, поэтому короли XV в., насколько это было в их силах, также пытались если не запретить, то, по крайней мере, ограничить расширение земельных владений венецианцев на острове, регламентировать их права, обозначить их обязанности. В 1388 г. король Жак I не позволил венецианцу Андреа Микьеле, назначенному папой Климентом VII архиепископом Кипра, высадиться на остров под тем предлогом, что древний обычай королевства запрещает венецианцам или генуэзцам занимать епископскую кафедру. Позднее, основываясь на том же законе, Жак I восстал против прибытия на остров генуэзских прелатов[1482]. Между киприотами и венецианскими землевладельцами неоднократно и, кажется, часто стихийно вспыхивали конфликты, требовавшие вмешательства правительства Республики св. Марка. Так, в 1436 г. королю Жану II доложили, что венецианцы похищают рабов (сервов), работающих на плантациях, «презирая всякий закон». В ответ на вполне естественное негодование со стороны киприотов венецианский Сенат запретил патронам кораблей принимать на борт похищенных под угрозой возмещения убытков и штрафа в 100 золотых дукатов за каждого увезенного раба[1483]. В 1455 г., наоборот, пришло время Венеции быть недовольной киприотами. Ее правительство заявило протест тому же Жану II в связи с тем, что казалия Корнаро Пископи подверглась нападению неизвестных киприотов, была разрушена и разграблена, а работники и сервы были замучены или похищены. Республика потребовала от короля возмещения всех убытков в пользу пострадавшего Джованни Корнаро[1484]. «Вечно пострадавшим» был также кредитор Жана II гражданин Венеции Николо Брагадин, блюдя интересы которого, Республика не раз оказывала давление на короля, требуя немедленного возвращения долгов[1485].

Между тем король не мог допустить обострения отношений с Венецией, он смертельно боялся, что она объявит экономический «бойкот» Кипру и эвакуирует граждан Республики с острова. Королевская казна, рынок и экономика королевства, собственное положение монарха во многом зависели от венецианских капиталов и кредитов. Венеция прекрасно осознавала свою силу, умело и беззастенчиво пользовалась ею, намеренно усугубляла ситуацию и, опутывая монарха долгами, цинично играла на королевских бедах. Малейший намек на эмбарго делал Лузиньянов исключительно сговорчивыми. В 1448 г. посол короля Жана II не только просит Венецию отказаться от эвакуации, но и обещает протекцию территорий, которые эксплуатируют ее граждане на острове[1486].

Вдумаемся: «протекция эксплуатируемых венецианцами территорий»! Именно из-за обретения земель, которых, судя по всему, к середине XV в. граждане Республики св. Марка имели уже немало, и проводится политика «кнута и пряника» в отношении Лузиньянов. В 1464 г. венецианский Сенат запрещает гражданам Республики, которые стали кредиторами кипрского короля, собирать налоги за земли, фьефы или другое имущество, принадлежавшее их соотечественникам на Кипре, в счет погашения королевских долгов[1487]. Значит, землевладельцами на острове были уже далеко не только Корнаро. Значит, таких венецианцев, земле- и домовладельцев в кипрском королевстве, было уже много. Следовательно, Венеция последовательно проводила политику колонизации Кипра. Становится очевидным ее конечное желание подчинить себе остров, подчинить не военной силой, а опираясь на мигрантов и кипро-венецианцев, или «белых» венецианцев. Ради поставленной цели она могла быть не только требовательной и грозной, но и «великодушной» одновременно. Республика могла «прощать» долги, выступать посредником в переговорах Кипра с другими государствами[1488], быть последней надеждой киприотов в попытках отвоевать у генуэзцев Фамагусту[1489], словом: «другом», всегда готовым выслушать и придти на помощь. Используя свое политическое и экономическое влияние или давление на короля, Республика св. Марка обеспечивает максимальные льготы, фактическую неприкосновенность венецианских территорий на острове. Тем самым она выводит их из-под власти короля; и закономерно, что в 1443 г. Жан II признает право венецианцев владеть казалиями и землями на всем острове, а в 1454 г. освобождает всех граждан республики от любых налогов на Кипре[1490]. Итак, венецианцы добиваются освобождения от королевских налогов и службы королю, но не родной Республике.

Так же, как в Европе, венецианские нобили и рыцари (milites), проживавшие в Латинской Романии, были обязаны служить и появляться на службу «конно, людно и оружно». Если рыцарь владел не одним леном, он мог привлечь на службу своего соция (socius). Так в 1370 г. Андреа Корнар, сын покойного Джованни, принял на службу грека-киприота Франгульо (Frangulio Kyprioti), жителя Кандии (habitator Candie), в качестве «socius feudalis", за что тот должен был платить своему благодетелю, как сеньору, 30 перперов ежегодно. То же самое сделал в 1338–1339 гг. Марино Квирини в отношении своего соция грека Констанция Кутайоти, которого даже называет родственником (cognatus Costando Cutaioti). Договоры оформлялись нотариальным актом. Очевидно, что вышеназванные греки не являлись венецианцами и максимум, что они имели, статус "белых", т. е. натурализованных, венецианцев. В коммерческих договорах соций — это компаньон, который, как правило, находился в подчиненном положении по отношению к тому, кто заключает с ним договор. В контексте поземельных отношений институт социев подразумевает форму вассалитета, патроната. Подобная ситуация была характерна для Крита и других колоний по крайнем мере с конца XIII в.[1491] Похожие примеры можно найти и на Кипре[1492].

На Кипре в роли социев могли выступать натурализованные Венецией местные жители, которых называли "белыми венецианцами". Многие из них были богатейшими и влиятельнейшими людьми своего времени, не раз выступали кредиторами кипрских королей, а некоторые (Биби, Подокатаро) находились при дворе и входили в ближайшее окружение кипрских монархов XV в. Венеция умело использовала их как мощнейший рычаг политического и экономического давления на кипрскую власть, через них активно врастала в сельскую периферию острова. Интересно, что землю они могли получить (и получали) от короля на правах арендаторов, ленников или собственников, а защиты своих прав и привилегий, как землевладельцы, искали у венецианского правительства. При Жане II верный гражданин Венеции Якопо Джорджо (prudens Venetus noster Jacobus Georgio), который на самом деле не был венецианцем, а происходил из кипрских сирийцев или греков, получил от короля казалию на правах арендатора. По истечении срока байюлата королевские чиновники потребовали возвратить землю. Таким образом, в королевстве его воспринимали скорее как управляющего землей — байло, чем владельцем. В связи с тем, что управляющий отказался подчиниться требованиям королевских чиновников, те возвратили силой в казну землю, и все, что на ней было: скот, постройки (20 домов) и деревья, т. е. урожай. В 1453 г. Джорджо обратился с иском к венецианскому правительству и потребовал содействия консула республики в возвращении ему утраченной деревни. Однако он согласился в присутствии консула предстать перед королевским Секретом и возвратить королю то, что, возможно, ему задолжал[1493]. Следовательно, как человек, имевший двойное гражданство, он был обязан нести какие-то повинности в пользу короля и не мог претендовать на полное освобождение от уплаты ренты, как это делали полноправные граждане Республики, но землю, полученную из фонда королевского домена, как венецианец, считал фактически неприкосновенной. Однако он был обязан нести повинности в пользу республики, за чем она строго следила.

Показательная история произошла с владениями белых венецианцев, киприотов сирийского происхождения из фамилии Одет (Audeth) — крупных кредиторов короля и богатейших людей королевства, получивших статус нобилей "nobiles"[1494]. Представители семьи появляется в источниках в начале XV в. как крупные купцы. В пользу их сирийского происхождения говорят имена: Абдуд (Ραμπούτ), Кимис (Χίμης). В 1426 г. Махера называет одного из Одет Иосифа сиром Бехна (Πέχνας)[1495]. В Фамагусте XV в. яковитская церковь называлась "Mar Bekhna" (Bar Bechna)[1496]. В 1453 г. братья Одет Жан и Антоний поместили 10 тыс. дукатов в венецианский банк и 1000 — в генуэзский[1497]. В 1449 г. король уступил Антонио Одет[1498] габеллу на масло и мыло с доходом в 950 дукатов в год[1499]. К середине XV в. они обладали многочисленными казалиями, которые в основном получили от короля за долги. Впервые о пожаловании земли семье Одет в источниках упоминается в 1431 г. Тогда Антоний Одет в счет долга получил от короля Януса королевскую казалию Агланья (Егленья — Aglangia, Eglenya, Glangia), располагавшуюся неподалеку от Никосии, стоимостью в 2552 дукатов[1500]. В 1442 г. король Жан II передал Жану Одет сразу несколько казалий: Кнодара (Knodhara, Gnodara), которая с середины XIV в. принадлежала Лузиньянам,

Трипименти, находившуюся неподалеку от Кнодары, Фрери, Кориа и один монастырь св. Михаила (li casali de Tripimenti et Freri et de Coria, lo convento de San Michel in Norinis), — "со всеми их правами, возможностями и преимуществами, возделываемыми и невозделываемыми землями, долинами, лесами и горами, садами и подворьями, мельницами, проточной водой и родниками, тавернами, домами, церквями, монастырями, оффициями и бенефициями, доходами катепаната[1501], доходами от урожая[1502], налогами, взимаемыми при заключении брака,[1503] и десятиной на скот"[1504]. Как видим, деревни и их округа передавались новым владельцам со всеми возможными правами и всем, что находилось на этой земле. В 1449 г. Одет передали свою казалию Врехия (Vrechia) в районе Пафоса Томасу Манселю за 5500 безантов Никосии[1505].

Самым важным приобретением Одет была, несомненно, богатейшая казалия Матарасса, которая также когда-то входила в королевский домен. Помимо перечисленного выше имущества, имеющегося в других деревнях, здесь располагались виноградники и винодельня с приспособлениями для изготовления вина: давильнями, прессами, специальными сосудами. Земли орошались, для чего были проведены акведуки и каналы. Наконец, деревня была многолюдна. В документе 1443 г. говориться о 85 париках с их женами и несовершеннолетними детьми, которые несли все возможные повинности: барщину, платили натуральную и денежную ренту[1506]. Следовательно, зависимого населения в Маратассе было не менее 300–350 человек. В конце правления Януса и при Жане II казалия стала своего рода разменной монетой при оплате королевских долгов венецианским кредиторам. В 1424 г. казалия была передана в концессию (canzosia) венецианцу Андреа Берардину (Бернардину) сроком на семь лет с правом привлекать в это место людей по его желанию и управлять ею[1507]. В 1440 г. однако деревня была продана Марко Корнаро, а в 1443 г. ⅔ казалии приобрели братья Жан и Антоний Одет. Причем если в 1424 г. речь шла о пожаловании (концессии) на время, то в 1440 и 1443 гг. в документе прямо сказано, что деревня была продана (havemo venduto el nostro casal de Marathasse) и Корнаро и Одет, которые получили право собственников (dovette tenir et governar come vostra cosa propria). Затем, передача деревни от Корнаро Одет произошла не прямо, а при посредничестве короля. Договор составлен от имени короля Жаном II, который в 1443 г. уступил казалию в счет погашения очередного долга. Корнаро также задолжал Одет 8 тыс. дукатов. ⅓ казалии владел тогда Томас Мансель, burgensis Famaguste, также задолжавший Одет 7 тысяч дукатов. Мансель, судя по всему, был социем Одет. Сама казалия оценивалась в 10–13 тыс. дукатов[1508]. Впоследствии, как представляется, Одет получили названную деревню полностью. В 1455 г. венецианский посол Бернардо Контарини, находясь на Кипре, передал эти земли в управление (байюлат) знатному венецианцу Николо Синьоло и поручил ему точно учитывать и собирать доходы с них[1509]. Следовательно, правом свободной купли-продажи земли иностранцы на Кипре не располагали, несмотря на все претензии и перечисление их прав в договорах. Король формально продолжал являться верховным сеньором этих земель, которые он уступал в качестве фьефов. Однако службу за них и налоги подданные Венеции несли не в пользу короля, а в пользу Сеньории. Когда после смерти Антонио и Жана Одет казалия Маратасса была возвращена в королевский фиск[1510], несмотря на их завещания и прежний договор о ее покупке со всеми правами, наследники обратились за помощью к венецианскому правительству. В 1466–1467 гг. из Венеции прозвучали категоричные требования к королю вернуть казалию и доходы ее законным владельцам, т. е. Одет[1511]. В это же время (1464 г.) был обнародован запрет всем венецианцам, являвшимися кредиторами короля, принимать в счет долга плату за земли, фьефы и доходы от них, если это владения других венецианцев[1512]. Этот указ еще раз подтверждает, что земли, переданные венецианцам, выводятся из-под контроля королевского фиска. Распоряжение касается как полноправных граждан Республики, так и "белых венецианцев". К середине XV в. их земельные владения становятся в полном смысле неподатными венецианскими колониями-анклавами внутри Кипрского королевства, на территорию которых были практически не вхожи королевские чиновники. В итоге, в 1472 г. один из французских паломников Себастьян Мамрот вынужден был просто констатировать: на Кипре "множество прекрасных замков и деревень; все они греческие и принадлежат венецианским сеньорам королевства"[1513].

Таким образом, венецианцы, эдакие "капиталисты" средневековья[1514], в поземельных отношениях оставались именно людьми своей феодальной эпохи. Венеция более, чем ее основная соперница Генуя, действует на Кипре как средневековое государство, для которого при любой массе торгового капитала земля оставалась главной ценностью, мерилом богатства, показателем не только экономической, но и политической власти, индикатором ее силы, могущества и стабильности. Венецианцы приобретали на Кипре не просто землю. Они получали самые богатые и густонаселенные районы с развитым, организованным и потенциально высокодоходным сельским хозяйством, хорошей инфраструктурой, привлекавшей в венецианские деревни дополнительные трудовые ресурсы. Земля была одной из приоритетных целей политики Венецианской республики на Кипре, которую она терпеливо проводила на протяжении долгого времени и которая в конечном итоге позволила ей претендовать на весь остров.

IV.1.2. Торговая политика Венеции на Кипре в XIII–XV в.

В XIII в. Лузиньяны в своей внешней политике ориентировались, прежде всего, на Геную. Венеция получила торговые привилегии на острове лишь в 1306 г. — почти на столетие позже своей основной соперницы — Лигурийской республики. В исторической науке не раз высказывалась гипотеза о том, что Венеция снискала свои первые торговые привилегии на острове еще при Генрихе I, которые потом были подтверждены и Гуго II, и Гуго III[1515]. Кажется, коллеги — авторы идеи — скорее руководствовались той логикой, что, если торговыми привилегиями располагала Генуя, их не могла не добиться для себя и Венеция. Однако эта гипотеза разбивается о стену молчания источников о реальном обладании Венецией какими бы то ни было льготами на острове и тот факт, что торговая активность венецианцев на Кипре вплоть до конца XIII — начала XIV в. была минимальной. До 1291 г. Венеция занимала столь прочные позиции как на рынках Латино-Иерусалимского королевства, так и в портах султана Египта и Киликийской Армении, что Кипр мог рассматриваться ею только как место транзитной стоянки, пусть даже абсолютно необходимой, на пути к основным рынкам региона. Венецианские статуты 1255 г. говорят, что граждане Республики вели бойкую торговлю в Анатолии, Сирии и Александрии. В 1270–1280-е гг., т. е. уже во время мамлюкских завоеваний в Сирии, венецианцы активно торговали в Египте, поставляя туда в ряду многих товаров вещи, необходимые для оснащения армии врага: металлы и строевой лес[1516]. Гипотеза строится лишь на том, что в инструкции, данной правительством Венеции ее послу к королю Кипра в 1302 г., есть косвенные данные, что Республика действительно добивалась равных торговых прав с Генуей на протяжении всего XIII в. Однако добиваться не значит получить. В 1302 г. Венеция в который раз просит короля Кипра о предоставлении ей торговых привилегий на острове и упоминает о неоднократных обещаниях прежних кипрских монархов их пожаловать.

В инструкции 1302 г. упоминается, что в период правления Генриха I (1218–1253) Венеция отправляла посольство Пьетро Дандоло и Луки Барбани к королю Киликийской Армении. Тогда, вероятно, послы появились также при дворе кипрского монарха и им были обещаны "юридические льготы и франхизии", т. е. речь шла о праве экстерриториальности (или судебно-административном иммунитете) для венецианцев на острове: иметь независимый от королевских чиновников суд для своих граждан. Однако позже эти обещания были денонсированы под предлогом несовершеннолетия короля. В знак компенсации венецианцам были выданы деньги из королевской казны[1517]. Интересно, что компенсация была выдана только в 1246 г., когда Генрих I был совершенно взрослым человеком и о его малолетстве вспоминать, кажется, не приходилось. Думается, в 1246 г. венецианцы получили от короля Генриха I денежную компенсацию не за нарушение каких-то обещаний, данных много лет назад его матерью Алисой в период ее регентства, а за полную потерю ими на острове недвижимости и связанных с нею привилегий собственников, о чем мы подробно говорили выше. При Гуго II (1253–1267) эти же привилегии были обещаны венецианскому послу Марко Барбо королевой-матерью Плезанс Антиохийской — регентшей при малолетнем сыне. Ко всему прочему она от имени своего сына якобы разрешила венецианцам иметь своего байло на острове. Следовательно, венецианцы явно демонстрируют свою заинтересованность в Кипре, ибо ведут переговоры о возможности устройства собственной торговой фактории на Кипре, управляемой собственной администрацией. Заметим, что венецианский байло или генуэзский подеста появлялись только там, где было достаточно многочисленное население республик. В противном случае делами республик в латинских землях Леванта управляли чиновники более низкого ранга, а именно ректоры или консулы. Наличие консулата в Никосии источники в первый раз фиксируют только в январе 1302 г.[1518] Однако функция консула в столице могла состоять не только, а может быть и не столько, в управлении делами соотечественников, сколько в представительстве самой Венеции при королевском дворе. В этом смысле внедрение консула в столичную политическую жизнь было несомненным дипломатическим успехом Венеции на Кипре.

Привилегии, между тем, никогда не предоставлялись иностранным государствам просто так. Это всегда была плата за услугу: финансовую, военную, — или в качестве какой-то компенсации. При Гуго II, вероятно, они были обещаны в 1258 г. после войны в Акре, известной под названием "войны св. Саввы" (1256–1258 гг.). Это была война между итальянскими торговыми республиками за экономическое и политическое преобладание в Акре: ее главными действующими сторонами были венецианцы и пизанцы, с одной стороны, и генуэзцы — с другой. После военных успехов Венеции киприоты, выступавшие сначала на стороне генуэзцев, отказались от прежнего союза и перешли на сторону победителя. Генуэзцы были вынуждены покинуть Акру и ретироваться в Тир[1519]. Победа Венеции изменила баланс сил между крупнейшими итальянскими морскими республиками в Иерусалимской королевстве в целом и стимулировала венецианскую экспансию в городах[1520]. Киприоты, вероятно, в знак примирения с Венецией тогда обещали какие-то льготы гражданам Адриатической республики на острове. Судя по документу 1302 г., давались обещания и при Гуго III (1267–1284)[1521]. Очевидно, что это могло произойти только до 1276 г. Обстоятельства, заставившие короля что-то обещать, при этом остаются неизвестными. Возможно, Гуго III пытался заручиться поддержкой Венеции в Акре против агрессивной политики Карла I Анжуйского, претендовавшего на иерусалимскую корону. Однако поскольку, в конце концов, кипрский монарх был вынужден отступить из анжуйско-венецианской Акры и отойти в Тир, в котором после войны св. Саввы обосновались генуэзцы, политический союзник кипрского короля был предопределен. Им в который раз на протяжении XIII в. могла стать только Генуя. В 1288 г. Гуго III, как законный монарх Иерусалима, попытался потребовать для генуэзцев возвращения их имущества, оставленного в генуэзском квартале Де ла Шен в Акре. Однако тщетно. Венеция была глуха к призывам кипрского короля[1522]. Следовательно, и ему можно было забыть о всяких обещаниях, возможно, когда-то данных Венеции.

Итак, на протяжении всего XIII в. венецианское правительство не раз безуспешно пыталось преодолеть кризис в отношениях с кипрским королевством. Все как один источники XIII в. свидетельствуют о резком сокращении деловой активности венецианцев на Кипре и, как следствие, сокращении численности венецианского населения на острове. Торговые практики XIII в. говорят о том, что остров не представлял особого интереса для венецианских купцов и, следовательно, товарооборот между двумя государствами не мог быть значительным. В венецианской торговой практике об острове говорилось лишь в связи с Монпелье, Манфредонией и Константинополем, но не с Венецией или Акрой[1523]. В пизанской торговой практике Кипр вообще не упоминается[1524]. Кипрские порты остались лишь местом кратковременной стоянки (2–4 дня) для венецианских кораблей, следовавших в Сирию и Египет; торговля с Бейрутом или Александрией, не в пример кипрской, год от года становилась все активнее. Об этом свидетельствуют венецианские статуты середины XIII в., постановления Большого Совета, касающиеся отправки конвоев галер в названные области, поставки венецианскими купцами на рынки Ближнего Востока тканей, металлов, строевого леса и других товаров[1525]. Документ 1302 г. и самое главное договор 1306 г.[1526], обличенные в форму отнюдь не требования, а скорее прошения заинтересованной стороны, готовой идти на уступки и компромиссы ради достижения цели — торговых привилегий на Кипре, говорят о том, что до 1306 г. Адриатическая республика не имела никаких реальных льгот в королевстве. Только тогда она получила и право беспошлинной торговли, и право экстерриториальности, и право свободного передвижения по всему острову, и право обустройства байюлата в Фамагусте, консулатов в Никосии и Лимассоле, т. е. все те права, которые ее конкурент Генуя имела еще в начале XIII в. Только тогда обе итальянские морские республики были поставлены в равные условия конкуренции на кипрском рынке. Договор 1306 г. — плод издавна лелеянной мечты Адриатической республики и реальный результат борьбы за обеспечение себе позиций на острове, не уступавших позициям Генуи[1527]. Это была важнейшая дипломатическая победа, официально юридически закрепившая статус венецианской колонии на Кипре, давшая возможность развивать коммерцию в Восточном Средиземноморье и после падения Иерусалимского королевства и введения папских санкций на торговлю в землях султана Египта позволявшая компенсировать торговые потери за счет рынка Фамагусты. Обеспечение нормального функционирования торговли, ее благоприятного развития всегда и везде было главной задачей венецианской дипломатии. В начале XIV в. Венеция в целом успешно преодолела проблемы, связанные с потерей латинянами сирийских земель, в какой-то степени нашла им альтернативу на Кипре и смогла закрепиться на его рынке.

Вскоре, однако, радость победы была омрачена серьезной политической проблемой. Дело в том, что договор с Венецией подписал не законный король Генрих II, а узурпатор Амори. Последний действовал от своего имени как правитель (губернатор) Кипра (gubernator Cipri). В 1306 г. Венеция сделала ставку на сильного, реального правителя, которого поддержала практически вся кипрская знать[1528]. Никто тогда не мог предположить, что Генрих II сможет когда-либо вернуться на трон. Между тем, после преодоления внутриполитического кризиса в королевстве законный монарх Генрих II, возвративший себе престол в 1310 г., начал подозревать венецианцев в оказании помощи узурпатору Амори. На этом основании король не признал договор 1306 г., и венецианцам пришлось долго оправдываться в своей невиновности[1529]. Справедливости ради следует заметить, что и чиновники Амори Лузиньяна не спешили следовать букве договора 1306 г. и постоянно нарушали права граждан Адриатической республики. Так, в 1308 г. Сенат предписывает венецианскому байло на Кипре Марко Микьеле строго пресекать злоупотребления королевских чиновников, особенно явных в Никосии и Фамагусте. Тогда же были нарушены права венецианского консула в Лимассоле. Ему якобы чинили препятствия все те же королевские служащие. В тот же год кастелян Фамагусты захватил рабов и имущество венецианцев, постоянно проживавших в Фамагусте и имевших статус burgenses города. И в это же время возникли какие-то разногласия между официалами республики и графом Триполи, коим был не кто иной, как узурпатор Амори. Все эти проблемы предстояло решать Марко Микьеле[1530]. Однако, несмотря на разногласия, факт присутствия в Фамагусте венецианцев-burgenses говорит о том, граждане республики потянулись на остров, поселялись здесь на долгое время, привозили семьи, устраивали свои дела, хозяйство, выстраивали отношения с местной властью. Т. е. в начале XIV в. появляется новый, еще едва заметный и, наверное, первый с середины XIII в., но все же миграционный поток венецианцев на остров. Постепенно начала формироваться венецианская колония на Кипре. Она пополнялась и укреплялась не только за счет купцов из самой Венеции, но и за счет тех венецианцев, которые прежде вели торговлю в Сирии и Египте и которые были вынуждены переместиться на остров с континента из-за папских санкций против государства султана. Вскоре после падения Акры венецианскому послу в Египте было предписано содействовать переезду граждан Республики из городов султана на Кипр[1531]. Отныне Фамагуста помогала сохранить им контакт с традиционными сирийско-египетскими рынками и, как прежде, обеспечивать свою родину восточными товарами. Таким образом, значение Кипра для венецианцев с начала XIV в. резко возросло.

Тем не менее, чтобы утвердиться на Кипре, венецианцам предстояло еще немало потрудиться и доказать свою преданность королю. Оправдаться перед Генрихом II Венеции, кажется, все же удалось. Уже с 1312 г. намечается потепление отношений между двумя государствами. Связано это было, судя по всему, с тем, что Венеция откликнулась на призыв кипрского короля организовать крестовый поход, с планом которого он как раз в это время обращался к римскому папе[1532]. Она обязалась поставить королю Кипра "семь мачт для галер, реи, смолу, перекладины и другие материалы, необходимые для оснастки галер"[1533]. Из данного документа становится очевидным, что король Кипра Генрих II готовил флот для предстоящего крестового похода, в котором Венеция готова была участвовать скорее как снабженец, чем воин. Впрочем, эта роль в крестоносных экспедициях была для венецианцев наиболее характерна и удобна. С одной стороны, они показывают себя добропорядочными христианами, всегда готовыми, как истинно и искренне верующие, совершить паломничество к Гробу Господнему[1534], оказать помощь братьям по вере, самим быть причастными к крестовому походу и в случае успеха воспользоваться его результатами, достигнутыми по большей части чужими руками, с другой — закулисная политика и "скромная" роль простых снабженцев, купцов, нацеленных всего лишь на извлечение прибыли, позволяла избегать прямой конфронтации с султаном Египта, на рынках которого они получали львиную долю своих доходов. Подобным же поведением в крестовых походах, как мы видели, отличалась и Генуя. Вот и Леонтий Махера, говоря о крестовых походах Пьера I против Египта, представляет венецианцев, ведущих по собственной инициативе и за спиной короля переговоры о мире с султаном и стремящихся сохранить с ним добрые отношения в любой ситуации, не в лучшем свете[1535]. В то же время хронист не находит оснований обвинить их в прямом предательстве интересов крестоносцев и единоверцев. Они — тоже крестоносцы: воины, патроны военных кораблей, финансисты, советники короля. С этой точки зрения, к ним не может быть претензий, и их поведение, как участников экспедиций, безупречно. Прагматизм Венеции в крестоносном движении и в политике в целом, ее умение в нужный момент выйти вперед, стать основным игроком на политической сцене и, наоборот, незаметно уйти в тень, предоставив возможность другим исправлять политические ошибки, было всегда свойственно венецианской дипломатии. Эти способности позволяли Сеньории добиваться максимальных внешнеполитических результатов при наименьших затратах материальных и людских ресурсов. Говоря об участии Венеции в крестоносном движении в целом и о ее отношениях с Кипрским королевством в частности, наверное, не будет преувеличением еще раз назвать ее достойнейшей ученицей Византии в области дипломатии.

Не следует, однако, гиперболизировать значимость Кипра для Венеции в 1310–1320-е гг. Венецианский Сенат не раз, сначала объявляя об отправке вооруженных конвоев галер на Кипр и в Киликийскую Армению, вынужден был отменять свои решения[1536]. Следовательно, имели место и конфликты, и недовольства, и ссоры между сторонами. Общая обстановка для пребывания венецианцев на Кипре также, вероятно, еще оставляла желать лучшего. Лишь после подписания нового дипломатического договора между Кипром и Венецией при Гуго IV в 1328 г.[1537], который закрепил все прежние привилегии граждан Республики на острове, можно говорить о росте их торговой активности, о регулярной отправке конвоев вооруженных галер именно на Кипр и, как следствие, увеличении численности венецианского населения в кипрских городах[1538]. Гуго IV Лузиньяну удивительным образом удавалось сохранять баланс сил и интересов иностранного купечества в его королевстве. Между тем, постепенно политический вектор кипрского государства все более смещался в сторону Венеции. Кипр вместе с Венецией был активным и постоянным участником «Священной лиги» против турок, организованной папой Иоанном XXII в 1334 г.[1539] Военный альянс, несомненно, сближал оба государства. В то же время чрезмерные амбиции и претензии Генуи на первенство и на кипрском рынке, и при дворе кипрских монархов все сильнее раздражали киприотов. Венеция, успешно осваивавшая в XIII–XIV вв. рынки Сирии и Египта и постепенно утвердившая почти монополию на снабжение Европы специями и предметами роскоши, не могла не воспользоваться благоприятной ситуацией на Кипре, чтобы не увеличить здесь свое присутствие: на рынке, при дворе, в городской среде, в сельском хозяйстве. Ее стремление к укреплению своих позиций на острове как нельзя лучше выражено в инструкциях венецианским послам, отправленным в Никосию по случаю коронации Пьера I Лузиньяна в 1360 г. и Пьера II в 1372 г. Помимо традиционных заверений короля в дружбе, послы должны "возобновить наши договоры, свободы, привилегии и улучшить, расширить и увеличить их, насколько возможно" ("renovare pacta, libertates, franchisias et ipsas meliorare et ampliare et avantazare in quantum potuerunt"[1540]).

Венецианское государство владело торговым флотом, который оно сдавало в аренду купцам, проводя для этого специальные аукционы. В целях обеспечения безопасности навигации и гарантии доставки дорогих товаров в место назначения взятые в аренду галеры объединялись в конвои и могли двигаться только вместе одним караваном по строго указанному Сенатом маршруту. Принимать участие в аукционе разрешалось только нобилям; это была особая привилегия, обеспечивавшая им доминирование в венецианской торговле. Кроме того, выигравший аукцион получал преимущество в погрузке самых дорогих товаров и монополию в транспортировке этих товаров по фиксированным ценам. В ответ на это от них требовалось неукоснительное соблюдение условий фрахта: направление движения каравана, пункты и время стоянки кораблей, условия погрузки товаров и его доставки в оговоренные заранее пункты назначения. Патрон должен был сам полностью оснастить взятую в аренду галеру: набор команды, весла, снасти, вооружение, провизия и все необходимое. Он же брал на себя обязанность выплаты жалования команде, состоявшей приблизительно из 250 человек. Только гребцов на борту должно было быть около 200 человек. Плюс к ним добавлялись арбалетчики, матросы, слуги, плотники и конопатчики (т. е. специалисты, следившие за состоянием корабля), врач, писец, священник-нотарий, горнист, трубач, барабанщик. На кораблях также находились командование, возглавляемое капитаном всего каравана. Капитан назначался Большим Советом Венеции и отвечал за навигацию и безопасность всего каравана. Он же следил за деятельностью патронов галер. В случае отправки по маршруту всего одной галеры, патрон автоматически становился и капитаном[1541]. Жалование столь немалой команде должно было выплачиваться из сумм фрахтов, собираемых патроном с купцов за транспортировку их товаров. Из этих же сумм оплачивались всевозможные транспортные и таможенные налоги. Коммуна, таким образом, снимала с себя необходимость тратить деньги на «мелочи». Т. е. она перекладывала на плечи частного лица часть расходов на оснащение и содержание торгового флота. Патрон же, прежде чем взять на откуп корабль, должен был хорошо просчитать нормы возможной прибыли, дабы не только вернуть себе все затраты и рассчитаться с командой, но и самому поиметь доход от предприятия. Республика по существу выступает как главный коммерческий регулятор, как своеобразная коллективная государственная корпорация, распределяющая и направляющая все торговые потоки. С другой стороны, купец знал, что коммуна берет на себя строительство кораблей. Таким образом, и он сам мог сохранить значительные деньги и направить их на финансирование торговли, что было целью его экспедиции. Эта была взаимовыгодная система организации торговли, которая к тому же устраняла острую конкуренцию между купцами, потому что закон был один для всех, цены транспортировки были фиксированы и условия на борту галер были опять же одинаковы для всех. Основной момент конкурентной борьбы приходился на время проведения аукционов галер в Венеции. Рост сумм откупов (инканти) на аукционах, увеличение длительности стоянки кораблей в порту и числа кораблей в караване, несомненно, говорят о заинтересованности и республики, и частных лиц в навигации и торговле по определенному маршруту. Это может объясняться только величиной ожидаемой прибыли и стабилизацией экономических и политических отношении с местной властью[1542]. Действенность этих правил в полной мере можно проверить на примере Кипра.

Вплоть до 1330-х годов венецианское правительство не строило планов отправки регулярных специальных конвоев галер непосредственно на Кипр. До этого времени Кипр лишь включался Венецией в общую торговую систему Восточного Средиземноморья на пути следования конвоев в Киликийскую Армению, Сирию и Египет. Первое упоминание об отправке такого рода конвоев относится к 1278 г.[1543] Если в начале XIV в. мы едва насчитаем десяток знатных венецианских семей, занятых торговлей в Фамагусте, то с 1330-х гг., когда начинается регулярная навигация конвоев венецианских галер на остров, 43 знатных рода борются на аукционе за право взять в аренду военно-торговые корабли, направлявшиеся на Кипр[1544]. Следовательно, многократно увеличивается поток венецианцев на остров. В нотариальных актах Никола де Боатерииса 1362–1364 гг. упоминаются 24 аристократические венецианские фамилии, выходцы из которых заняты торговлей на Кипре[1545]. Среди них Корнаро, Микьеле, Джустиниани, Лоредано, Бембо, Морозини, Соранцо, Дандоло, Веньер. Они же являлись откупщиками кипрских галер на аукционах. Особый вкус к роскоши венецианской элиты всегда поддерживал, развивал и увеличивал ее торговлю с Востоком. С начала XIV в. немало восточных товаров мог предложить им кипрский рынок. Этим объясняется стремление самых известных, самых богатых и самых влиятельных венецианских родов монополизировать кипро-венецианскую торговлю. В начале 1360-х гг., согласно нотариальным актам Никола де Боатерииса, на долю известнейших венецианских семей приходится 85 % всех капиталовложений в торговлю на Кипре. В 1342–1364 гг. многократно возрастают суммы инканти на аукционах галер в Венеции, конвои которых направлялись непосредственно на Кипр. В два раза увеличивается и число галер в каждом конвое. Если в 1332–1341 гг. число галер в конвое составляло 6–8 (что само по себе немало), за которые участники аукционов готовы были отдавать 26–39 лир гроссов, то в 1342–1364 гг. их насчитывается от 7 до 13 кораблей в караване. Суммы инканти достигают 75–190 лир гроссов за одну галеру[1546]. Неоднократно в этот период суммы инканти на аукционах в Венеции за галеры Кипра значительно превышали стартовые цены, установленные Сенатом. В 1342 г. сумма инканти галер Кипра составила 80–84 лиры гроссов вместо изначальной цены в 40 лир гроссов; в 1344 г. — 75–77 лиры вместо 60; в 1347 г. — 106–112 лир вместо 30[1547]. Рост инканти, увеличение числа галер, отправляемых Сенатом на Кипр, говорят не только о заинтересованности Венеции в рынке острова, снижении коммерческих рисков, стабилизации и ритмичности торговли, но и об увеличении, по меньшей мере, в два раза товарооборота между странами. Этот факт является еще одним подтверждением того, что многократно должна была вырасти численность венецианского купечества и лиц, обслуживавших венецианскую торговлю на Кипре. Следовательно, венецианская колония, по крайней мере, в Фамагусте — основном торговом центре острова, не могла не увеличиться. Уже к 1340-м гг. венецианцев в Фамагусте становится так много, что это начинает вызывать раздражение у местных жителей, которое иногда выливается в конфликты. Так, в 1349 г. в городе произошли серьезные столкновения с сицилийскими купцами, которые быстро переросли в антивенецианское выступление жителей Фамагусты. Согласно письмам Сената, разъяренная толпа, в неистовстве кричавшая: "Смерть венецианцам!" ("Moriantur Veneti, moriantur"), — нанесла гражданам республики тяжелые обиды и побои ("intulerunt graves iniurias et offensas"). Республика обвиняла короля Гуго IV в попустительстве зачинщикам беспорядков и даже подозревала его в симпатиях к ним[1548]. Следует, однако, отметить, что Гуго IV, как никто другой из кипрских монархов, не допускал доминирования одной торговой нации над другой в королевстве. Нарушая привилегии одних и жалуя их другим, противопоставляя одних другим, принижая сильных и поддерживая более слабых, ему удивительным образом всегда удавалось сохранять баланс сил торговых государств в королевстве, лавировать между ними, использовать их заинтересованность в кипрском рынке себе на пользу[1549].

Когда же после кипро-генуэзской войны политическая, а за ней и экономическая конъюнктура в Фамагусте изменилась не в пользу Венеции, это моментально сказалось на численности галер Кипра в венецианских конвоях и суммах их инканти. Отныне на остров Лузиньянов отправлялись одна, максимум две галеры, в задачу которых входил преимущественно вывоз кипрской сельскохозяйственной продукции: сахара и хлопка. Откуп галер Кипра на аукционах в Венеции в среднем был на 20–30 % ниже галер Александрии или Бейрута. Стоимость аренды галер Бейрута или Александрии в середине XV в. достигала 200260 лир гроссов, против обычных для Кипра 40–73 лир и максимум 164 лир гроссов в 1460 г.[1550] Причем, стоимость откупа галеры не зависела от удаленности порта от Венеции. Она зависела исключительно от нормы ожидаемой прибыли. Например, откуп галеры Негропонта, расположенного несравнимо ближе к Венеции, чем остров Лузиньянов, в 1460 г. достигает 210 лир гроссов, а Кипра всего лишь 164 лиры[1551]. Как и прежде, в цену аренды корабля закладывались все риски и предполагаемый доход патрона. В XV в. риск в целом и в Романии, и на Леванте значительно увеличивается из-за турецкой опасности и пиратства, процветавшего по всему Средиземноморью. Это обстоятельство заставляло и Сенат, и каждого патрона корабля заботиться о безопасности плавания и с особой тщательностью готовиться к выходу в море. В связи с этим решением Сената число арбалетчиков на борту каждого корабля было увеличено с 12–15 в середине XIV в. до 32 человек с 1430-х годов. Это касалось и галер Романии[1552], и галер, отправлявшихся в Восточное Средиземноморье, в том числе и на Кипр[1553]. Повышение степени риска должно было понижать суммы откупов галер на аукционах в Венеции. Однако увеличение объемов торговли с Востоком и, соответственно, уровня прибыли, получаемой от нее, наоборот, играли на их повышение. Другие документальные источники XV в. действительно фиксируют пусть не быстрый, скромный, медленный, но поступательный рост венецианской торговли с мусульманским Левантом, несмотря на все трудности, препятствия, прямые столкновения, аресты купцов и конфискации их товаров в землях султана Египта. Рост потребления в европейских странах, несомненно, стимулировал активность всех европейских торговых наций на Леванте; венецианцы среди них держали первенство[1554]. Отсюда столь высокие ставки галер Александрии и Бейрута и понижение инканти Кипра, который для венецианских купцов становится главным образом поставщиком лишь собственной продукции — несомненно важной, но отнюдь недостаточной для покрытия всех расходов на путешествие и для получения дохода откупщиком галеры. При благоприятных условиях навигации и при отсутствии чрезвычайных ситуаций патронам галер доставалось до половины прибыли от фрахтов[1555].

В середине XV в. для погрузки кипрских товаров венецианским кораблям разрешалось заходить в королевские порты: Пафос, Пископи и Лимассол, — центры сельскохозяйственных округов, являвшихся основными производителями вышеназванной продукции. В районе Пафоса, как уже отмечалось, располагались крупнейшие и известнейшие мастерские по переработке сахарного тростника и производства высококачественного сахара, известного во всем Средиземноморье. Время стоянки в Пафосе — максимально: оно могло доходить до 25 дней и значительно превышало обычный срок стоянки в порту Фамагусты (8 дней). Стоянка в Лимассоле и Пископи была совсем непродолжительной и, как правило, занимала 2–4 дня[1556]. Право погрузки товаров не в Фамагусте, а в королевских портах было явным достижением венецианцев в их торговой политике, ибо шло вразрез с пунктом кипро-генуэзского договора от 19 февраля 1383 г. об особом статусе Фамагусты как единственного порта на острове[1557]. Происходит это, как мы видим, не ранее середины XV в.

Венеция тонко чувствовала политику короля и в целом принимала правила игры. Она никогда не требовала невозможного, старалась не претендовать открыто на превосходство, на первенство в кипрской торговле и, тем более, в политике, но моменты для усиления своих позиций на острове никогда не упускала. Пока король контролировал ситуацию и не допускал покупки земли, это можно было сделать одним способом: увеличивая объемы торговли. Этому способствовала созданная Венецией собственная торговая зона на Востоке, растянувшаяся от Дамаска до Кандии и включавшая в себя Фамагусту, Родос, Айяс, Александрию, Бейрут, Алеппо и другие сирийские порты. Она разбрасывает сеть торговых агентов — постоянных торговых представителей на местах, по всему региону. Для расширения связей, для вживания в среду венецианцы активно привлекают к сотрудничеству местное население на правах младших партнеров: греков, иудеев, сирийцев. Торговые контакты с местным купечеством были характерны для политики Венеции на Востоке в целом. К подобным же действиям, как уже отмечалось выше, часто прибегала и Генуя. На долю постоянно проживавших на Востоке граждан Адриатической республики и местных купцов выпадало, прежде всего, обеспечение торговых контактов между звеньями вышеобозначенного региона: Кипр-Кандия, Кипр-Родос, Кипр-Негропонт, Кипр-Айяс, Кипр-Дамаск и т. д. Особенно активным в данной связи было критское купечество. 10 % клиентов венецианского нотария Никола де Боатерииса, работавшего в 1360–1362 гг. в Фамагусте, составляют купцы из Кандии. Большинство из них жители Кандии (habitatores) венецианского происхождения. Схожую картину мы наблюдаем в актах другого венецианского нотария, работавшего в Кандии в 1352–1357 гг., Дзаккариа де Фредо. Среди его клиентов, осуществлявших торговлю между Кандией и Фамагустой, почти все названы "habitatores" Кандии. Из них только двое названы венецианцами: Johannes Secreto et Johannes Cornaro, habitatores Candie, Venetianes. Все остальные были местными греками или иудеями[1558]. Из всех клиентов Феличе де Мерлиса, венецианского нотария в Айясе (1315–1348), которые вели торговлю между Кипром и Киликийской Арменией, только один (Andreas Banconus de confinio Sancti Trinitatis[1559]) не назван жителем (habitator) Кипра. В 1319–1320 г. венецианцы заключают договор фрахта с греческими купцами (hominibus Grecis mercatoribus) для доставки товаров стоимостью в 8 тыс. перперов с Негропонта на Кипр и его продажи на острове Лузиньянов[1560]. А вот среди многочисленных клиентов генуэзского нотария конца XIII — начала XIV в. Ламберто ди Самбучето греков всего четыре человека: двое из Кандии (Vaxillio Janase, habitator Candie, Nicolao Stai; habitator Candie)[1561] и один из Константинополя, но по происхождению из Солдайи (Martinus de Constantinopoli, filius Agnesine Crece de Soldaia)[1562]. Имя одного из них, к сожалению, не локализуется (Nicola de Naifo Gregorio, Grecus)[1563]. Правда, в одном из актов речь идет об ограблении нарбонских купцов на Крите некими греками, находившимися на пяти вооруженных галерах византийского императора (Grechi domini imperatoris Romanie)[1564]. Однако вряд ли этот случай может служить примером удачного сотрудничества между европейским и местным купечеством. Кажется, что в XIII — начале XIV в. торговое партнерство средиземноморских торговых наций, в том числе и венецианцев, с греческим купечеством Романии только начиналось и получило свое развитие несколько позже, к середине XIV в.

Интересно, что венецианцы находят тесный контакт с местным купечеством и на Кипре. Среди клиентов Никола де Боатерииса 10,5 % — греки, среди которых большинство — выходцы из Романии, 3,5 % — киприоты и 3 % — сирийцы. Если связи с сирийским купечеством не вызывают удивления, и о богатствах сирийцев в Фамагусте ходили настоящие легенды по всему Средиземноморью, то греки долгое время были фактически отстранены от участия в международной торговле. Такова была политика Лузиньянов XIII — первой половины XIV в. в отношении автохтонного населения. Как были выведены за пределы крупных городов в удаленные районы все иерархи греческой православной церкви, а всем греческим священникам было разрешено проживать только в деревнях, согласно постановлениям 1220 и 1222 гг.[1565], так и все греческое население королевства было серьезно ущемлено в правах. В первый век правления Лузиньянов после исхода византийской знати с острова в связи с латинским завоеванием кипрские греки — преимущественно крестьяне — зависимое, податное население. Не случайно мы практически не встречаем греческих имен в генуэзских нотариальных актах конца XIII — начала XIV вв., при том что сирийцы, иудеи и сирийские латиняне представлены в них в большом количестве[1566].

Официально разрешение вести торговлю с мусульманами кипрское купечество получило от папы Иоанна XXII[1567]. В марте 1365 г. папа Урбан V вновь дал лицензию кипрскому купечеству, позволявшую вести торговлю в землях султана Египта[1568]. Между тем, согласно арабским источникам, еще в начале XIV в. киприоты занимались торговлей в Бейруте[1569]. Акты Ламберто ди Самбучето, как уже отмечалось, также дают нам немало примеров о кипро-сирийской торговле, осуществлявшейся иудеями и сирийцами Фамагусты. Со второй половины XIV в. постепенно начинает меняться и отношение к греческому предпринимательству. Как представляется, венецианцы в этом процессе сыграли далеко не последнюю роль. Сначала они словно привезли с собой греков из Романии: Крита, Негропонта, Константинополя и др. районов, — и включили их в региональную торговлю на Леванте. Это, видимо, стимулировало предпринимательскую деятельность автохтонного населения и на самом Кипре. Так, документ 1361 г. говорит о том, что венецианцы вели торговлю в Дамаске и использовали в качестве посредников киприотов (fattori)[1570]. В это же время мы встречаем греческих купцов в Египте[1571]. В 1366 г. на борту венецианских галер Александрии находятся киприоты (Cipriani). Э. Аштор даже полагал, что большая часть хлопка и сахара, которые доставлялись с Кипра в Венецию, в действительности привозились из Сирии, и в поставке названных товаров на Кипр значительную роль играло местное кипрское купечество[1572]. Невозможно не согласиться, что Сирия издавна была крупнейшим производителем сахара и хлопка[1573], однако к середине XIV в. Кипр уже вполне мог составить конкуренцию сирийским производителям сахара[1574]. Конечно, киприот во второй половине XIV и особенно в XV в. — понятие собирательное. Иностранцы понимали под ним любого подданного короля независимо от этнической принадлежности. В XV в. и сами жители острова все больше называют себя просто киприотами, особенно если речь шла о международных делах[1575].

Подъем греческой общины Фамагусты к середине XIV в. не вызывает сомнения. Материальное воплощение этот процесс получил в строительстве православного собора св. Георгия, законченного к 1372 г., полностью возведенного на деньги богатых греков города. Причем деньги на ее строительство жертвовали не только греки-киприоты, но и выходцы из других областей Романии, в частности с Крита, проживавшие в Фамагусте. Среди последних встречаются лица, имевшие венецианское гражданство, т. е. "белые венецианцы"[1576]. К слову сказать, во фресковой живописи собора исследователи прослеживают значительное влияние палеологовского стиля, в особенности Мистры[1577]. Все это свидетельствует не только о подъеме предпринимательства греков-киприотов, но и о их тесных культурных контактах с остальным греко-византийским миром, их интегрированности в этот мир и в какой-то степени их византийской самоидентификации. В XV в. некоторые богатые греки появятся при королевском дворе, со временем войдут в состав нового кипрского нобилитета, а некоторые даже мигрируют в Венецию[1578].

В Дамаске, Тавризе, Бейруте, Алеппо, Александрии венецианцы создают собственные фактории. Постоянная связь с ними обеспечивалась, прежде всего, агентами, проживавшими на Кипре. Во второй половине XIV–XV вв. на Кипре появляются небольшие венецианские торговые компании-товарищества, занятые именно посреднической торговлей между Кипром и восточными рынками. Основным товаром в их торговле были кипрские камелоты и сахар. В петициях венецианских граждан XV в. ярко представлена их деятельность, их коммерческие успехи и проблемы, их радости и отчаяние в королевстве Лузиньянов и султана Египта: особенно в Дамаске, Алеппо, Бейруте. Основу данных компаний, как правило, составляет большая семья, клан, представители которого относительно постоянно проживают на Кипре и в сирийских городах. Для доставки товаров и проведения торговых операций они часто вступают в контакт с другими купцами и посредниками. В роли последних охотно выступали киприоты сирийского происхождения и иудеи[1579]. Среди кланов, имевших компании на Востоке, особенно активны в торговле между Кипром и сирийскими городами первой половины XV в. были знатные венецианские семьи Морозини,[1580] Молин,[1581] Лоредан,[1582] Барбариго[1583]. Представителей этих известных венецианских родов на протяжении XIV–XV вв. традиционно были связаны с Востоком. Мы наблюдаем за их деятельностью на Кипре, в землях султана Египта и татар, начиная с начала XIV в. Так, в 1324 г. Марко Молин был консулом республики Венеции в Тавризе[1584]. В 1368 г. Лудовико Молин был венецианским байло в Фамагусте[1585]. В 1375 г. Даниэль Молин вел торговлю с татарами в Астрахани[1586]. В 1430–1440 гг. Леон Молин и его семья постоянно проживали в Дамаске и, судя по документам, имели хорошие личные контакты с правителем этого города, а также с султаном Египта в Каире[1587]. В 1440–1450-е гг. Николо Молин вел крупную торговлю европейскими тканями в Триполи и Алеппо, где он закупал хлопок, шелк и специи. Его партнерами были Марко Морозини и Андреа Барбариго[1588]. В начале XIV в. Морозини торгуют в Киликийской Армении и Александрии[1589]. В 1397 г. Бернардо Морозини присутствует в Никосии при подписании кипро-венецианского договора[1590]. Только в 1408 г. мы насчитываем, по меньшей мере, пять человек из семьи Морозини, постоянно действовавших между рынком Кипра и Дамаском[1591]. В 1421–1422 гг. Паоло Морозини ведет торговые дела в Александрии, Бейруте и других городах Египта[1592]. В 1408 г. Франческо Лоредано торгует тканями, металлами, хлопком между Кипром и Алеппо[1593]. В 1422 г. его родственник Бернабо Лоредано был послом республики к султану Барсбею и добивался для венецианцев полной свободы торговли специями на территории Египта[1594]. Вполне понятно, что, имея столь богатую историю связей с Востоком, в XV в. представители этих родов имели большой опыт в коммерческих делах на Кипре и в землях султана Египта и обеспечили себе там весьма прочные не только экономические, но и политические позиции. Они выступали кредиторами кипрского короля и султана Египта, они поставляли товары к их двору, они обеспечивали роскошными вещами и продуктами питания кипрских аристократов и арабских вельмож. На Восток: в Дамаск, Алеппо, Бейрут и Каир, — везли флорентийские и другие европейские шерстяные ткани, скарлатты и олово, кипрские камелоты и сахар. Во владениях султана приобретали многочисленные специи, хлопок, бумагу, ковры, которые поставляли не только в страны Западной Европы, но и на Кипр[1595].

Несмотря на то, что война и риск всегда шли рядом с торговлей, европейские купцы всегда стремились с Кипра дальше на Восток, который манил мечтой о чрезвычайных прибылях и богатстве. Один лишь рынок Кипра был недостаточен и тесен. Курьезным, но весьма показательным в истории коммерции кипрскими камелотами и сахаром в землях султана Египта является случай, произошедший с венецианским купцом Андреа Бернардином[1596]. В 1430-е — начале 1440-х гг. он поставлял названную кипрскую продукцию в Дамаск. Товары пользовались большим спросом при дворе правителя города. Однако непосредственного прямого доступа ко двору Бернардин, судя по всему, не имел. В Дамаске постоянно находился его компаньон, знатный венецианец Леон де Молин, через которого продавался товар. В 1445 г. Николо Бернардин, сын и наследник умершего к тому времени Андреа Бернардина, обращается в суд по петициям, обвиняет Леона де Молина в неправедном и нечестном ведении дел с его отцом, незаконном присвоении прибыли и товаров отца и предъявляет бывшему компаньону отца весьма внушительный счет на сумму 3294 дуката. Последняя цифра сама по себе свидетельствует о крупной торговле между Кипром и Дамаском и поставках больших партий товаров на рынок этого сирийского города, связанного караванными путями с рынками Центральной Азии и бассейна Индийского океана. Перед судьями Николо заявляет, что в 1437–1442 гг. Андреа Бернардин вел торговлю между Кипром и Дамаском. В 1437 г. он закупил на Кипре большое количество камелотов (296,5 пеций) и некоторое количество сахара, которые хотел продать в Дамаске. Товары предназначались в первую очередь для правителя Дамаска и его придворных. Несчастный Андреа Бернардин, несомненно, надеялся получить от данного предприятия большую прибыль, но вместо этого встретил в Дамаске лишь драматические приключения, разорение, бедность и, в конце концов, нашел там свою смерть.

В Дамаске Андреа Бернардин встретил Леона де Молина, который вместе со своей семьей постоянно проживал в городе и имел там дом. Бернардин явно имел близкие личные и деловые отношения с Леоном де Молином, в доме которого он поселился. Распоряжаться привезенными им товарами Бернардин доверил именно своему компаньону Леону де Молину. После смерти Андреа его сын обвиняет "бесчестного" компаньона в незаконном присвоении третей части товара и выдвигает против него уже упомянутый выше иск. В предъявленном счете упоминаются не только камелоты и сахар, но также речь идет о торговле вином, сладостями, специями, которые точно не называются. Среди торговых партнеров Андреа Бернардина в Дамаске упомянут не только Леон де Молин, но и представитель знатной генуэзской фамилии Стай Бальби.

Мы не знаем, что же в действительности произошло в те годы в Дамаске. Однако из текста нашего документа очевидно, что тогда пострадал не только его отец, но и многие другие купцы, как венецианцы, так и генуэзцы, находившиеся в городе. Молин восклицает перед судьями, что никто в мире не мог тогда помочь и противостоять столь "проклятой и ужасной сеньории". Сам же он избежал разорения якобы только потому, что в тот момент находился в Каире. Однако заметим, что в Дамаске находился его зять и компаньон, которого никак не задела "проклятая" сеньория. Никак не пострадал дом Молина и его товары. Возвратившись в Дамаск, Леон де Молин сохранил все свои прежние позиции, продолжал жить и вести торговлю в городе. Он не потерпел никакого ущерба, как его соотечественники и несчастный компаньон Андреа Бернардин. Молин свободно ездил из Дамаска в Каир и Венецию и вел прежнюю, спокойную жизнь. На первый взгляд такое развитие событий кажется очень странным.

Чтобы понять объяснения Леона де Молина и причину конфискации товаров у европейских купцов в Дамаске, необходимо принять во внимание политику султана Египта в отношении европейских предпринимателей в первой половине XV в. При султанах Барсбее (1422–1438) и Джакмаке (1438–1453) не раз раздавались угрозы против венецианцев, генуэзцев и других торговых наций. Их не раз арестовывали в Дамаске, Александрии, Дамьетте, Бейруте и других городах султана, а товары конфисковывались властями Египта[1597]. Причиной жесткого отношения к ним мамлюков могли послужить и действия каталонских пиратов против египтян, за которые однако приходилось расплачиваться ни в чем в данном случае неповинным европейским купцам. Так, в 1458 г. генуэзские купцы Фамагусты обвиняют капитана города и его чиновников в потворстве каталонским пиратам, бороздившим прибрежные воды Сирии, и указывают, что именно из-за них были арестованы граждане республики и конфискованы их товары в Бейруте и Дамаске[1598]. Протесты правительств итальянских морских республик и их указания на то, что султан и его чиновники нарушают условия мирных договоров и поступают незаконно, были, как правило, малоэффективны[1599]. Иногда ограничивалось и право передвижения европейских купцов по территории султана. Для венецианцев, например, срок беспрепятственного пребывания в Египте составлял 4–6 месяцев, хотя, казалось бы, они получили полную свободу торговли и передвижения по территории султана по договору между Венецией и Каиром 1415 г., подтвержденного также в 1422 г.[1600] Так, в 1424 г. консул Венеции в Александрии протестует против ареста венецианцев и конфискации их товаров, последовавших после нападения генуэзцев на порт Дамьетты[1601]. В 1443 г. султан угрожает конфисковать все товары венецианских купцов, если они не заплатят некие долги[1602]. Подобные же угрозы в отношении венецианских купцов раздаются в Дамаске в 1434, 1436, 1440 гг.[1603], т. е. как раз в то самое время, когда в городе пострадал Андреа Бернардин и многие другие европейские предприниматели. В том же 1443 г. имел место конфликт между Родосом и Египтом. Султан направил против иоаннитов флот, который по пути к Родосу нанес значительный ущерб генуэзской Фамагусте в живой силе и технике, поставив город на грань финансового краха[1604]. Следовательно, в конце 1430-х начале 1440-х гг. угрозы султана Египта в адрес европейских купцов не ограничились только словами и были приведены в исполнение.

Основной причиной разногласий между европейскими купцами и правительством Египта была торговля специями, прежде всего перцем. Султан монополизировал данную сферу торговли: все иностранные купцы должны были покупать специи только у правительства Египта[1605]. Так, в 1424 г. султан отправил в Дамаск своих агентов с приказом скупить в городе все имеющиеся специи. Было строго запрещено кому бы то ни было покупать или продавать специи до тех пор пока уполномоченные султана не завершат свою работу. Тщетно протестует против этой меры и требует свободы торговли специями консул Венеции в Александрии Марко Морозини[1606]. В 1428 г. султан обязал всех европейских купцов: венецианцев, генуэзцев, флорентийцев, провансальцев, — с одной стороны, только ему продавать все их товары по очень низкой цене (⅕ их стоимости), с другой — вынуждал их только у него покупать перец по явно завышенной цене (120 динаров за корзину перца, в то время как ее рыночная стоимость была 80 динаров)[1607]. Арабские авторы говорят, что венецианцы отказались тогда подчиниться приказам султана и покинули Александрию, увезя с собой все свои товары[1608]. Однако уже в следующем 1429 г. они вновь были вынуждены покупать специи у султана Египта[1609], поскольку альтернативы у них не было. В 1434 г. венецианцев вынудили купить перец у султана в Дамаске. Когда они пришли в город, им не позволили его покинуть до тех пор, пока они не приобретут перец у султана Египта. Когда же они попытались протестовать, султан пригрозил изгнать всех граждан республики из своих владений. В тот год венецианцы потерпели ущерб в Сирии и Египте на 235 тысяч дукатов[1610]. Все нарушения монополии султана на торговлю специями строго наказывались. Основной мерой наказания как раз и была конфискация имущества иностранных купцов. Вполне вероятно, что именно нарушение монополии на торговлю специями, а также отчасти злоупотребление со стороны властей Дамаска и послужили причиной конфискации имущества генуэзских и венецианских купцов в 1439–1440 гг., среди которых оказался и Андреа Бернардин.

В приведенном нами выше в качестве примера случае ярко отражаются две стороны венецианской коммерции на Востоке: с одной стороны, очевидно проявляются все трудности, риск, опасности, крушение всех надежд и иллюзий на богатство, с которыми сталкивались одни предприниматели, с другой — мы видим удачу, стабильность и богатство Леона де Молина, явно обязанного своим счастьем и спокойствием прямым и надежным личным связям с правителем Дамаска. Пример Леона де Молина показывает, что отдельные граждане Венеции весьма удачно устанавливали личные контакты с местными мусульманскими правителями, что позволяло им свободно и беспрепятственно вести торговлю в их землях, несмотря на достаточно сложные официальные отношения между их республикой и Египтом.

Дипломатический опыт Венеции, способность ее граждан договариваться с местными правителями, способность находить компромиссы и демонстрировать свою лояльность и пользу предопределили жизнеспособность и эффективность венецианских факторий, разбросанных по всему Востоку.

Венецианская фактория в Дамаске пережила мамлюков, прекрасно развивалась и после османского завоевания города. В 1588 г. венецианские купцы, путешественники, паломники Пьетро Квирини, Бернардин Корнаретто и Бернардин Коле прекрасно себя чувствовали в городе. Их, как и прежде, встречали соотечественники, которые принимали их в своих домах, одновременно выступая проводниками и переводчиками. Тогда же процветала венецианская фактория и в Алеппо[1611]. В 1588 г. в Дамаске венецианец Пьетро Квирини и его спутники останавливались в доме некоего Бернардо Равачоло, названного в тексте агентом венецианских купцов. Он ожидал прибытия паломников, встретил их и разместил их в своем доме, как когда-то делал его соотечественник Леон де Молин. Автор итинерария говорит, что Бернардо был очень добр и любезен с иностранцами. Чуть ниже автор рассказывает о доме Бернарда, который он не без основания называет дворцом. "В его дворце, — пишет автор, — есть прекрасный фонтан, который рассеивает воду в разные стороны, а потом получается прекрасный бассейн. Ограда дома сделана из великолепного мрамора. А также здесь есть две поляны (vagli) и сады, полные самых разнообразных деревьев и цветов, пребывая в которых наслаждаешься". Фонтан также сделан из мрамора, украшен красивыми камнями и голубой майоликой. От него отходили каналы, которые подходили к стенам самого здания, — пишет автор итинерария[1612]. В это же время в Иерусалиме постоянно находился венецианский консул, готовый по возможности прийти на помощь не только своим соотечественникам, но и любому европейцу, оказавшемуся в захваченной турками Святой Земле[1613]. Однако путешественники конца XVI в. жалуются на плохие условия жизни в Бейруте, где они не встретили ни одного венецианца. Сами того не желая и не задумываясь об этом, Квирини и его спутники зафиксировали в своих жалобах упадок города и его международного рынка. На протяжении всего позднего средневековья Бейрут был одним из важнейших портов и рынков Сирии, где венецианцы чувствовали себя в полном смысле, как дома. В городе находилась одна из крупнейших факторий венецианского купечества на сирийском побережье. Достаточно, наверное, вспомнить о нападении на город маршала Бусико в 1403 г., во время которого пострадали преимущественно венецианские купцы[1614]. В конце XVI в. Бейрут приходит в упадок, что совпадает по времени с упадком многих некогда процветавших торговых центров Эгеиды[1615].

Итак, с середины XIV в. отношения Венеции с Кипром развивались столь успешно, что она решила оспорить пальму первенства на острове у самой Генуи. В 1360 г. Пьер I Лузиньян подтвердил все привилегии венецианцев на Кипре, полученные ими при Генрихе II и Гуго IV.

1) Все венецианцы должны иметь полную свободу и налоговые привилегии, а именно: не платить никаких налогов, податей, коммеркиев, не иметь никаких препятствий[1616] при продаже и покупке товаров, их хранении и взвешивании при ввозе и вывозе товаров в любом порту Кипра. Однако если кипрские бароны и рыцари имеют в своих имениях юридически установленный порядок, им следует платить соответственные пошлины при купле и продаже, дабы не нанести им ущерба.

2) В Никосии, Лимассоле, Фамагусте и Пафосе венецианцы имели право иметь свою церковь, лоджию, дом для байло, улицу, не окруженную стеной, свои места для взвешивания, контролируемые венецианскими чиновниками, за которые также не взимались ни налоги, ни арендная плата (affictus).

3) Гарантия свободы передвижения по всему острову.

4) Запрет распространяется только на вывоз с Кипра стратегических товаров, согласно постановлениям Апостольского престола.

5) Венецианцы имеют право пользоваться карцерами короля.

6) Если есть сомнение в том, что заявитель является венецианцем, следовало предоставить двух свидетелей, которые могли бы подтвердить гражданство человека. В таком случае его следовало считать венецианцем.

7) Проблемы между венецианцами должны разбираться в венецианской курии, за исключением дел крови: убийства и насилия. Если же второй стороной является не венецианец, дело передавалось в королевский суд.

8) Венеция обязуется не заключать какие-либо союзы против короля и его королевства.

9) Венецианцы, находящиеся на острове, в случае внешней опасности должны его защищать. Король в такой ситуации имеет право воспользоваться лошадьми и оружием граждан Республики св. Марка.

10) В случае кораблекрушения, которое потерпит венецианец в водах Кипра, спасенные вещи возвращались пострадавшему. В случае его гибели вещи возвращались наследникам. При отсутствии таковых — республике[1617].

Как видим, в договоре повторяются все прежние привилегии и обязательства венецианцев на Кипре: право экстерриториальности, беспошлинной торговли, отмена налогов, свобода передвижения. В то же время нельзя не заметить, что Пьер I подтвердил привилегии Венеции на четыре года раньше, чем Генуе. Более того, генуэзцам в прямом смысле пришлось "выбивать" прежние льготы. Как никогда был важен пункт договора о возможности использования военных ресурсов граждан республики, находившихся на Кипре. Эта статья соглашения — не новшество. Точно такое же условие зафиксировано в межгосударственном договоре 1328 г.[1618] Логика короля понятна. Именно на венецианцев, как на основных союзников, Пьер I делал ставку в проведении своей крестоносной политики. Кроме того, венецианцам отводилась роль политико-экономического противовеса "зарвавшимся" генуэзцам внутри королевства. Королевская поддержка и расположение, однако, вскоре привели к ощущению, что теперь пришло время венецианцев забыть о вторых ролях и занять первостепенные позиции на острове.

В 1372 г., как мы уже знаем, во время коронации Пьера II Лузиньяна венецианцы развязали крупный скандал и драку с генуэзцами, чем спровоцировали войну между Кипром и Генуей, глубочайший политический и последовавший за ним экономический кризис в королевстве. Война стоила короне Фамагусты, а венецианцам всех торговых льгот в ней. С практической точки зрения, война оказалась большим просчетом Венеции. Без порта и рынка Фамагусты нормальное функционирование венецианской торговли на Востоке было затруднительно. Венеция не потеряла доступ к порту и рынку Фамагусты. Сюда по-прежнему приходили венецианские купцы, загружались и разгружались венецианские корабли, в городе постоянно находилась венецианская администрация, отныне представленная консулом, а не байло, действовала венецианская лоджия. Однако невозможно было смириться с потерей права беспошлинной торговли в городе. Невозможно было забыть о своих прочных позициях на рынке города, полной свободе и судебной независимости от местной власти. Резиденция венецианского байло, находившаяся в Фамагусте с начала XIV в., после войны 1373–1374 гг. была перенесена в Никосию. Правда, в 1392 г. в массарии Фамагусты Даниэль Морозини назван консулом и байло в Фамагусте (Daniele Morexino venetus consul summum baylo venetorum in civitatis Famaguste)[1619]. Из-за этого упоминания К. Оттен-Фру задается справедливым вопросом, действительно ли байюлат был перенесен в Никосию до 1392 г., либо же просто в данный момент один чиновник исполнял обе функции[1620]. Коллега оставляет вопрос открытым. Между тем, она поняла "consul summum baylo" как "консул и байло". Нам же представляется, что фразу следует понимать как "консул, в крайнем случае, байло". Тогда следует признать, что две должности не сливаются в одну, а генуэзская администрация в определенных случаях лишь допускала возможность исполнения функции байло в городе венецианским консулом, что и произошло в 1392 г. и нашло свое отражение в Массарии. Все остальные массарии и документы конца XIV–XV вв. фиксируют присутствие в Фамагусте только венецианского консула.

Теоретически венецианцы в генуэзской Фамагусте были поставлены в равные или даже чуть более привилегированные условия по сравнению со всеми другими торговыми нациями. Они, как генуэзцы, должны были платить коммеркии и налоги, но сохранили для своих граждан юрисдикцию, независимую от генуэзских властей, как это было при короле. Юридически для венецианского купечества не существовало никаких формальных препятствий свободного входа в порт или ведения торговли в городе. Они легко сотрудничали между собой, заключали сделки, создавали временные компании, назначали прокураторов, не обращая внимания на национальность, в том числе и с генуэзцами, являлись откупщиками габелл. Последнее не было запрещено венецианцам, исполнявшим в городе обязанности чиновников. Примеров тому множество. Упомянутый нами выше Даниэль Морозини появляется в массарии 1391–1392 г. именно как откупщик габеллы. В 1447 г. известные венецианцы Марко Корнаро, Гаспар (Гаспарино) де Рива и Аргон де Иличе сотрудничали в торговле специями, прежде всего перцем, с не менее известными генуэзцем Франческо Гримальди де Кастро. После произошедшего кораблекрушения и гибели части товара у берегов Дамьетты состоялось судебное разбирательство в курии генуэзского капитана и подеста в Фамагусте о том, кому должен принадлежать оставшийся товар и кто виноват в утраченном. Суть дела в следующем: Франческо де Гримальди де Кастро подает жалобу дожу и Совету старейшин, в которой рассказывает, что когда-то вел торговлю вместе с гражданином Венеции Марко Корнаро и Аргоном де Иличи. Одновременно он являлся доверенным лицом, т. е. прокуратором, гражданина Венеции Гаспара де Рива. По распоряжению Марко Корнаро он должен был доставить из Фамагусты в Александрию для продажи имбирь (zebibiri), который был куплен у анконского купца Грациозо Бенингазо. Корнаро, кроме того, передал Франческо деньги и другие товары, чтобы закупить в Египте перец. Распоряжение Корнаро было исполнено, и вырученные деньги Гримальди, действительно, вложил в 45 корзин перца, который отправил в Дамьетту. Тем временем в Дамьетту прибыл Грациозо Бенингазо и заявил, что названный имбирь принадлежит ему. На этом основании он потребовал от прокуратора Гаспара де Рива и Марко Корнаро вернуть ему названный товар. Разразился большой скандал, в который были вынуждены вмешаться консулы Венеции и Анконы в Александрии. Уже купленный перец пришлось отдать в залог одному из консулов до окончания разбирательства по делу. Однако потом было решено, что в целях безопасности было бы лучше переправить товар в какое-нибудь христианское место: в Фамагусту, Кандию или Родос. В итоге перец погрузили в Дамьетте на корабль венецианца Гаспара де Рива. Непонятно по какой причине, но корабль венецианца находился не в порту Дамьетты, а был, судя по всему, на почтительном расстоянии от него. Ибо сначала все 45 корзин перца, принадлежавшего Марко Корнаро, вместе с товаром других купцов были погружены на какую-то дзерму (zerma), которая должна была доставить его на вышеуказанный корабль. В двенадцати милях от берега дзерма потерпела крушение, и 36 корзин перца из 80, находившихся на борту, погибли. Среди потерянных, как заявлял в суде Франческо Гримальди, были как раз корзины Марко Корнаро. Гримальди также заявил в иске, что Грациозо хорошо знал о случившемся, поскольку сам лично вытаскивал из воды тонущий товар. Однако 36 корзин тогда спасти не удалось. Оставшийся перец Гаспар де Рива привез в Фамагусту. Грациозо Бенингазо также прибыл в Фамагусту и немедленно подал капитану города иск с требованием конфисковать весь перец, привезенный Гаспаром де Рива из Египта, и передать ему все 45 корзин указанного товара. Генуэзский капитан, секвестировавший перец, незамедлительно приговорил Гаспара выплатить истцу за 45 корзин перца компенсацию в 1757 белых безантов и 20 каратов, что составляло 170 дукатов[1621]. Названное дело великолепно демонстрирует не только отношения иностранного купечества между собой, сложные переплетения их сотрудничества, но и степень их зависимости от генуэзской администрации Фамагусты. Удивительно, что анконец подает иск против венецианца не консулу своего города, которого в Фамагусте могло и не быть, или консулу Венеции, что казалось бы логичным, а генуэзскому капитану. Следовательно, именно в нем видит анконский купец источник правосудия и реальную власть. От него, а не от своего правительства ставит он в зависимость свое благополучие в торговом предприятии. Генуэзский капитан также ни на минуту не усомнился в своем законном праве судить граждан других государств. Вполне закономерное и законное требование Гаспара де Рива рассматривать проблему при участии венецианского консула, ибо оно касается граждан Венеции, услышан не был. На заявление Франческо Гримальди, что генуэзские власти не имели права судить венецианцев, обязанных предстать только перед судом венецианского консула, тоже никто не обратил внимания. Капитан, словно не желая придавать дело международной огласке, рассудил «скоро и право» проблему между анконскими и венецианскими купцами. Однако в этом деле проявляется значительно более глубокое взаимодействие на рынке Фамагусты между купечеством разных национальностей, чем это может казаться на первый взгляд. Заметим, что генуэзец Франческо Гримальди, казалось бы, участвует в нем всего лишь как прокуратор Гаспара де Рива, т. е. он всего лишь доверенное лицо. Он никак не пострадал от приговора генуэзского капитана и ничего не потерял в результате произошедшего инцидента. Тем не менее, именно он не только от собственного имени, но и от имени своих венецианских компаньонов подает иск генуэзскому правительству. Именно он ищет правосудия в Генуе не только для себя, но и для венецианских коллег. Причем делает он это, судя по всему, много лет спустя после произошедших событий, когда, вероятно, все другие способы добиться справедливости в судах более низкой инстанции были исчерпаны. Следовательно, его инкорпорированность в предприятие Марко Корнаро была значительно глубже. Компания Корнаро выглядит как международная. Деловые интересы доминируют в ней над национальными различиями, экономической конкуренцией и политическими разногласиями, всегда существовавшими между итальянскими торговыми городами.

Из приведенного примера становится также очевидным, что на практике право венецианцев на собственную юрисдикцию в Фамагусте легко нарушались. Это становится особенно заметным с 1440-х гг. С этого времени генуэзцы явно предпочитали иметь в Фамагусте, как ни парадоксально, консулов Венеции, являвшихся гражданами Лигурийской республики. В 1440 г. впервые дож Генуи Томмазо Кампофрегозо добивается у дожа Венеции Франческо Фоскари признания консулом венецианцев в Фамагусте генуэзца Бенедетто де Вернациа[1622]. В этом же году другой генуэзец Николо Леркари, являвшийся массарием Фамагусты, 9 февраля 1440 г. вдруг назван в массарии консулом венецианцев[1623]. С конца 1440-х и в 1450-е годы генуэзское правительство, кажется, просто ставит венецианцев в известность о назначении генуэзца на названную должность. В 1449 г. эта обязанность была возложена на генуэзца Антонио ди Антонио, названного в документе венецианцем. Тогда дож Генуи Лудовико Кампофрегозо просто потребовал от дожа Венеции Франческо Фоскари признать его консульские права. Более того, в 1451 г. Фоскари пишет письмо байло Венеции на Кипре Донато Корнаро, в котором сообщает, что Антонио имеет право даже назвать своего преемника, коим стал генуэзец Карло Чигала[1624]. Ситуация особенно пикантна, если учесть, что в 1443 г. Карло Чигала был капитаном города[1625]. В следующем 1452 году его место займет генуэзец Чиприано Вивальди[1626], а еще через год — генуэзец Антонио, который просто поручил своему соотечественнику Бенедетто де Вернациа передать венецианскому байло в Никосии письмо с сообщением о его назначении на должность. В 1454 г. его снова сменил Карло Чигала[1627], а в 1455 г. консулом Венеции в Фамагусте снова назван Киприан Вивальди[1628], который уже через год (1456 г.) станет капитаном Фамагусты[1629]. Таким образом, должность консула/байло венецианцев становится для генуэзцев и прекрасным трамплином для достижения наивысшей позиции в городе — должности капитана, и одновременно считается престижной для ее исполнения прежним капитаном и подеста Фамагусты. Граждане Венеции, которыми по логике вещей она должна была исполняться, были фактически от нее оттеснены и, следовательно, сильно ущемлены в правах.

Притеснения венецианцев, нарушение их традиционных прав не могли не заставить правительство Адриатической республики искать выход из создавшейся ситуации и, можно сказать, бороться за свою Фамагусту. Т. е. после кипро-генуэзской войны Венеции надо было думать не столько о превосходстве над Генуей в кипрских делах, сколько о возвращении Фамагусты. В то же время возвращать город, а вместе с ним и все привилегии собственными силами, т. е. силой оружия, Венеция не собиралась, несмотря на всю нужду в нем. Эту роль она была готова доверить королю Кипра. После утраты Фамагусты все короли не оставляли надежду на ее возвращение. Не было короля, который бы не помышлял или не предпринял попытки отбить город у генуэзцев. Некоторые из этих попыток были явно сделаны не без вербальных закулисных провокаций Венеции. Казалось бы, она никогда не призывала к открытой войне, но постоянно подзуживала к ней короля. Она не раз требовала от монарха обеспечить ей свободный доступ ко всем кипрским портам, включая генуэзскую Фамагусту, без уплаты каких-либо пошлин (1414 г., 1452 г.)[1630], а также возмещения убытков венецианских купцов в городе (1443 г., 1448 г.)[1631], прекрасно понимая, что доступ туда для короля был возможен только после возвращения порта короне. Снова и снова венецианцы напоминают монарху о его обязанности обеспечить им право беспошлинной торговли в Фамагусте, согласно всем договорам XIV в. У них даже вызывают удивление привилегии, предоставленные генуэзским купцам, в то время как именно граждане Венеции должны иметь исключительные позиции на Кипре и на рынке Фамагусты (30 января 1412 г.).[1632]. 18 июня 1412 г. посолу короля Кипра приходится извиняться, оправдываться перед венецианским правительством и объяснять, что невозможно выполнить просьбу республики по обеспечению ей таких же прав беспошлинной торговли в Фамагусте, как на остальной территории острова "по причине соглашения между королем и генуэзцами"[1633]. Одновременно Сенат подчеркивает, что монополия генуэзцев в Фамагусте создает большие трудности для венецианской торговли, а потому приходится отсрочить отправку конвоя галер на Кипр[1634]. Т. е. венецианцы постоянно делают вид, что они не знают и не хотят знать о существующем договоре межу Кипром и Генуей о передаче Фамагусты последней, о выводе города из под юрисдикции короля.

Вернуть город короне можно было двумя способами: выкупить его у генуэзцев или отвоевать силой. Между тем, когда речь заходила об оказании финансовой и тем более военной помощи королю для возвращения города, Венеция лишь заверяла кипрского монарха в дружбе, но находила массу причин реально ничего не делать. Так, в 1420 г. Сенат выражает удовлетворение намерением короля Кипра Януса выкупить у генуэзцев порт и город Фамагусту, однако считает чрезмерной предполагаемую сумму выкупа[1635]. На деле это означало, следующее: киприоты просят у Венеции денег для выкупа города и получают в этом отказ. Через месяц снова зашла речь о возможном выкупе города. Послы короля уведомили Сенат о переговорах с Генуей по данному вопросу. Однако для решения проблемы требовалась сумма в 120 тыс. дукатов, которую Кипр, конечно же, просил у Венеции с обязательством ее возвращения в течение трех лет. В который раз киприоты получили традиционный ответ, что Венеция все готова пожертвовать и уже пожертвовала Кипру, но в данный момент она не может найти столь значительную сумму, ибо сама понесла огромные расходы в текущем году. Кроме того, Сеньория должна жить с Генуей в мире и уклоняться от всевозможных ссор со своей вечной соперницей[1636]. К слову сказать, венецианское правительство действительно пыталось оптимизировать расходы на Кипр. В 1427 г. было даже решено упразднить институт байюлата на Кипре и заменить должность байло на должность вицебайло, жалование которого было на порядок меньше и составляло всего 1000 дукатов в год[1637]. Правда, названное решение оказалось кратковременным, и в скором будущем в Никосии снова появится венецианский байло, который останется там уже до конца существования королевства.

Во избежание обострения отношений с Генуей Венеция, когда надо, вспоминала о порте Фамагусты, как о единственном на острове. Когда в 1391 г. король Кипра, закупив оружие в Италии, обратился к Венеции для его доставки в королевство, республика поставила условие, что оно может быть разгружено только в генуэзской Фамагусте[1638]. А в июле 1382 г. Сенат просто объявил о бойкоте Кипра и запретил всем своим гражданам вести торговлю в королевстве под угрозой конфискаций имущества и кораблей нарушителей вплоть до заключения их в тюрьму, только чтобы сохранить мирные отношения с Генуей и доказать ей, что Республика св. Марка не собирается ссориться с ней из-за короля[1639].

Маневры маршала Бусико в водах Кипра и его переговоры с королем Янусом о возможности совместного крестового похода в 1402–1403 гг.[1640], конечно, не могли не сказаться на положении венецианцев в Фамагусте. Они жалуются на притеснения, конфискации товаров, аресты, невозможность погрузить сахар, приобретенный в Никосии, словом: на нанесение им ущерба. Правительство Венеции было вынуждено не только вести долгие и трудные переговоры с Советом старейшин Генуи об освобождении своих граждан и компенсации ущерба, но и предпринять эвакуацию своих купцов и их товаров из генуэзской Фамагусты[1641]. В мае 1403 г. вся торговля с Кипром и Сирией была строго запрещена. Нарушителю грозил штраф в две тысячи дукатов[1642]. Одновременно вышла серия постановлений Сената о запрете осуществлять какую-либо торговлю между Критом и Кипром; критским кораблям было запрещено заходить в порт Фамагусты. Товары, доставленные на Кипр, объявлялись контрабандой[1643]. Даже благие намерения граждан республики карались серьезным штрафом. Правительство не хотело брать на себя дополнительные расходы и проблемы из-за частных инициатив. Так, когда оруженосец короля Януса доставил на Кипр на одной критской наве оружие и воинов для защиты королевства, и эта нава была захвачена генуэзцами, Сенат запретил кому бы то ни было из венецианцев выкупать корабль или использовать его под угрозой штрафа в две тысячи дукатов[1644]. Венеция действительно ожидала серьезного военного столкновения с генуэзцами. В январе-феврале 1403 г. правительство Крита сообщало о подготовленном генуэзцами солидном флоте, состоявшем из 6 галер и 6 кокк с воинами и всадниками на борту, готовом отправиться на Кипр[1645]. В апреле Сенат получил дополнительную информацию о выходе из Генуи в сторону Кипра флота, состоявшего из двух кокк, 6 нав, 2 галер с 700 пехотинцев и 600 всадниками на борту[1646]. Всем было очевидно, что после подвигов Бусико в Бейруте война между Генуей и Венецией действительно неминуема. В то же время венецианской администрации на Кипре было строжайше приказано не вооружать никаких кораблей и не вступать в сражение с генуэзцами[1647]. Таким образом, венецианское правительство прилагало максимум усилий для относительно мирного разрешения конфликта. Получив заверения генуэзского Совета старейшин о компенсации ущерба венецианцам, Сенат, кажется, искренне выражал удовлетворение и заявлял о счастливой возможности жить с генуэзцами в мире[1648]. В марте 1404 г. по всей Романии было возвещено о достигнутом соглашении с генуэзцами о мире, освобождении венецианских пленников и компенсации ущерба пострадавшим[1649]. Разрешение конфликта с генуэзцами кипрского короля при этом в планы Венеции никак не входило. Т. е. Венеция снова и снова решала свои проблемы отношений с генуэзцами без учета интересов кипрского короля.

В 1432 г. брат короля кардинал Гуго Лузиньян снова обратился за помощью к Венеции для возвращения Фамагусты, "незаконно занятой генуэзцами". Тогда она просто отговорилась, что ничем не может помочь, поскольку не располагает точной и полной информацией о проблеме. При этом венецианцы не замедлили заверить кардинала, что в случае враждебных действий генуэзцев против короля, они, конечно, окажут ему помощь[1650]. Таким образом, Кипру всегда указывалось, что проблему Фамагусты он должен решить сам. От активных действий против Генуи из-за Кипра Республика св. Марка постоянно предусмотрительно самоустранялась. При этом естественно подразумевалось, что Венеция в целом поддерживает усилия короля в вопросе возвращения Фамагусты и, как давний и единственный друг и помощник, имеет полное право воспользоваться успехом короля в случае реализации поставленной задачи. Только когда Венеция была полностью уверена в победе в 1460-е годы, она, просчитав все за и против, приняла сторону короля-узурпатора Жака II в силовом возвращении города (см. подробнее ниже).

После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. короли Кипра остро нуждались в деньгах для оплаты долга Генуе. Пополнить казну можно было двумя способами: экстенсивным и интенсивным. Т. е. занять деньги у частных лиц или других государств, либо изыскивать возможности внутри королевства за счет интенсификации собственного производства и налоговой системы. Первый вариант представлялся наиболее простым и быстрым способом раздобыть необходимые средства. Венецианские кредиторы были всегда готовы протянуть руку помощи королю Кипра. Некоторые из них становятся настолько крупными, постоянными и известными, что их можно считать официальными банкирами короля, права и интересы которых защищало и страховало Венецианское государство. Особенно прославились среди них фамилия Корнаро, о чем мы говорили выше, и Брагадин. Их финансовые дела с королем Жаном II заставили немало поработать венецианских послов и венецианское правительство. Неоднократно вопросы о долгах короля частным лицам, гражданам Венеции из семьи Корнаро и Брагадин поднимались в Сенате, прописывались отдельным пунктом в инструкциях послам, обсуждались во время официальных переговоров между двумя государствами. Николо Брагадин — крупный купец, который впервые появляется в кипрских источниках в 1425 г. и ведет торговлю дорогими шерстяными тканями (pani) и скарлаттами (scharlati) между Родосом, Кипром, Бейрутом и Дамаском[1651]; в 1431 г. он изгоняет прежнего венецианского консула в Фамагусте Segondo Soranzo и занимает его место[1652]; в 1440–1450-е годы становится крупнейшим кредитором кипрского короля. Республика всячески поощряет деятельность купца и в 1445 г. даже выражает свое удовлетворение им[1653], а в 1452 г. требует от короля расплатиться со всеми венецианскими кредиторами, особенно с Николо Брагадином, которому он задолжал 9 тысяч дукатов[1654]. Корнаро не только проникли в святая святых кипрской экономики — аграрную сферу, получив обширнейшие плодородные земли на острове, являлись крупнейшими предпринимателями на кипрском рынке, но и завоевали себе право оказывать королю услуги политического характера. Можно сказать, иногда они становились последней надеждой кипрской дипломатии. В 1451 г. кипрские послы в Венеции жалуются, что король Кипра понес большой ущерб из-за вторжения на остров султана Египта и Великого Карамана и просят помощи в урегулировании конфликта. Послом к Великому Караману был отправлен живущий на Кипре кредитор короля Марко Корнаро, в задачу которого входило найти способ примирить два государства. Затраты на посольство стоили ему 500 дукатов, которые были зачислены в очередной королевский долг. В 1452 г. комиссия Бернардо Контарини требует от короля его возвращения[1655].

Появлялись при королевском дворе, конечно, и кредиторы помельче, которые могли, например, просто поставить товары для личного пользования королевской семьи. Суммы долгов в таких случаях, соответственно, неизмеримо меньше — около 2–3 тысяч белых безантов[1656]. Однако, в общем, и они вносили свою каплю в общие долговые счета короля. К 1445 г. их набирается так много, что венецианский байло на Кипре Пьетро Контарини представляет королю целый список кредиторов, которым он должен вернуть долги[1657]. В счет погашения долгов за неимением свободных денег король, как мы также уже отмечали выше, предлагал урожай сахара, кипрскую соль, доходы казалий своего домена, красильни и камелотерии, словом: наиболее доходные отрасли кипрской экономики, являвшиеся монополией королевского дома. В качестве крайней меры Венеция могла позволить себе прибегнуть к секвестру имущества киприотов до решения вопроса о погашении королевских долгов[1658]. Вместе с тем, Сеньория могла проявить показную щедрость и великодушие. Так, после вторжения султана Египта и Великого Карамана Сенат 30 марта 1451 г. постановил отсрочить платежи короля по "старым и новым долгам" сроком на два года. Однако, скорее всего, это касалось долгов самой республике, а не ее гражданам, ибо 3 августа 1452 г. Сенат, как мы уже знаем, предписывает Бернардо Контарини потребовать возвращения денег и Корнаро, и Николо Брагадину[1659].

С целью пополнения казны Жак I проводит в королевстве налоговую реформу, а именно: вводит "новую габеллу", которую были обязаны платить все, в том числе и иностранцы, включая венецианцев, имевших прежде налоговый иммунитет[1660]. Следовательно, для обеспечения комфортных условий пребывания граждан Республики св. Марка на Кипре, для интенсивного развития их хозяйственной деятельности, помимо возвращения привилегий в Фамагусте, второй важнейшей задачей политики Венеции стала борьба за отмену всяких налогов на всем острове. Под гражданами естественно понимаются все, кого признает таковыми венецианская администрация на Кипре. Среди них как полноправные граждане, так и натурализованные "белые" венецианцы, т. е. "subditi et fideles". Венеция обратилась к королю Жаку I с просьбой об отмене для ее граждан "новой габеллы" практически сразу после ее введения. Судя по всему, она была принята не ранее конца 1386 г. и скорее всего не позднее 1388 г., ибо в августе 1386 г. Сенат, инструктируя посла Антонио Веньера к королю Кипра, ни словом не обмолвился о новом налоге[1661], а в октябре 1389 г. другой венецианский посол Джованни Канали уже настоятельно просит короля отменить "новую габеллу" для граждан Республики[1662].

То что венецианцам приходилось платить налоги и после переговоров 1389 г., говорят многочисленные просьбы венецианского Сената к кипрским королям XV в. об их отмене. Более того, власти Венеции жалуются на "незаконный" подъем уже существующих пошлин. Именно об этом идет речь в 1448 г., когда Венеция даже угрожает королю Жану II бойкотом в случае невыполнения ее требования об отмене "незаконно поднятых налогов"[1663]. Годом ранее в мае 1447 г. в инструкциях посолу сказано буквально следующее: в случае невыполнения королем требований Венеции посол должен отдать приказ байло и всем венецианским купцам покинуть Кипр со всеми их товарами, и вся коммерция на острове должна быть остановлена[1664]. Однако только в 1454 г. король "сдался" и согласился признать, что все венецианцы (subditi et fideles), находившиеся под юрисдикцией байло, освобождаются от всех налогов в его королевстве[1665]. Произошло это после объявления Венецией очередного бойкота в марте 1453 г. и приказа всем венецианцам покинуть остров в течение восьми месяцев. Примечательно, что приказ не касался граждан республики, занятых в аграрной сфере, особенно Корнаро: т. е. лиц, проживавших в сельской местности, имевших хозяйство и реально снабжавших Венецию кипрской сельскохозяйственной продукцией, прежде всего сахаром. Одновременно конвою галер Бейрута было запрещено задерживаться на Кипре, а купцам приказывалось возвращаться на родину на галерах Барбарии (Египта)[1666].

Объявление экономического бойкота — есть не что иное, как объявление торговой войны другому государству. В этой войне заведомо выигрывал тот, чья экономика была сильнее. Недаром бойкоты позволяли себе объявлять сильнейшие итальянские морские республики Генуя или Венеция, но никогда этого не делал кто-то другой из средиземноморских городов-коммун. В случае кипро-венецианских отношений бойкот — мера, которая грозила не столько серьезными финансовыми потерями Венеции, сколько была способна привести к краху всю кипрскую экономику. Сильная венецианская экономика могла пережить некоторые потери из-за Кипра и возместить их за счет других рынков. Для Кипра бойкот означал такую брешь в королевской казне, которую было невозможно залатать никакими другими способами. Король рисковал недосчитаться значительных налоговых поступлений от рынка. Бойкот кипрской экономики грозил полной парализацией торговли и потерей потенциальных союзников. Он прямо вел к сокращению самого рынка, обеднению его ассортимента, ограничению возможности реализации собственно кипрской продукции из-за отсутствия покупателей, коими являлись венецианские купцы. Поэтому подобного рода конфликты, как правило, незамедлительно решались путем уступок со стороны короля, обещаний свободы торговли, гарантий безопасности жизни, товаров и имущества остающимся на острове купцам и одновременно создания препятствий купцам выезжать с острова вплоть до их насильственного удержания. Так было в 1298, 1364, 1372 г. в отношениях с генуэзцами; также было в 1325, 1374, 1382, 1401, 1403, 1404, 1447 и 1448 гг. в отношениях с венецианцами[1667]. После кипро-генуэзской войны 1373–1374 гг. киприоты особенно дорожили связями с Венецией. Заменить венецианцев на рынке и еще более в финансовой сфере было фактически невозможно. Развернуть политический вектор от Венеции к Генуе по понятным причинам было весьма проблематично. После войны Кипр и так не вылезал из долгов генуэзцам. Допустить их дальнейший рост означало практически отдать не только Фамагусту, но и весь остров в руки генуэзцев. Правда, к политическому господству на всем острове сами генуэзцы совсем не стремились. Однако полный экономический диктат Генуи стал бы неизбежным. Следовательно, с объявлением бойкота король, как постоянный заемщик денег у Венеции, рисковал потерей возможности новых венецианских кредитов и, как следствие, окончательным развалом экономики королевства. Выплачивать старые долги было бы нечем. Допустить это — значило признать себя абсолютным банкротом. Таким образом, мера, к которой и венецианцы, и генуэзцы не раз прибегали для оказания давления на короля ради достижения цели, оказалась действенной и на сей раз. С 1454 г. венецианцы больше не жалуются на "несправедливые" налоги. Запрет Сената 1464 г. собирать налоги с земель и фьефов венецианцев на Кипре в счет погашения королевских долгов, вполне возможно, трактовался как полный налоговый иммунитет для граждан Республики св. Марка на острове. В то же время, бойкот всегда оставался самой крайней мерой и для сильной стороны. К ней прибегали только в том случае, когда все другие возможности воздействия на вторую сторону были исчерпаны. Не случайно Сенат всегда дает гражданам время для эвакуации, и почти всегда существуют исключения из правил. Как мы видели, в марте 1453 г. купцы получили без малого год для эвакуации с острова, чтобы они успели закончить все свои дела на рынке, позаботиться о своем имуществе, учесть, оценить и соответственно минимизировать потери. В феврале 1453 г. в Сенате обсуждался аналогичный вопрос о возможности отсрочки отъезда венецианцев с Кипра на 3–4 месяца, ибо было необходимо закончить все дела и особо позаботится о погрузке и вывозе соли[1668]. Экономический бойкот (или экономический шантаж) — это шаг в сторону полномасштабной войны[1669]: войны, которая была крайне нежелательной для обеих сторон. Это было понятно каждой из них. В связи с этим король, как правило, быстро становился сговорчивым, а итальянские купцы не спешили покидать остров (и никогда не покидали его полностью), надеясь и будучи практически уверенными в положительном результате дипломатического урегулирования конфликта.

Итак, к концу 1450-х позиции Венеции на Кипре были как никогда прочны. Подходило ее время сыграть первую роль в политической жизни королевства. Венеция посчитала (и не ошиблась), что пришло ее время получить то, к чему она стремилась долгие годы. Политическая борьба Венеции за Кипр выходила на финишную прямую, и она не могла позволить себе упустить свой исторический шанс.