Короткое замыкание

ГЛАВА 14

Город, как и весь уезд, переживал период бурного обновления. Застать Догару в уездном комитете было невозможно. В командировках его часто сопровождал Штефан Попэ. Другие партработники тоже не сидели на месте: приходили в местные органы власти, на предприятия, прямо в заводские цеха, разъясняя суть назревших перемен, приглашали смело высказывать критические замечания, старались втянуть рабочих в откровенный разговор. По пятницам и субботам все собирались в уездном комитете и подводили итоги. Догару приходилось, постоянно напоминать: «Не надо отчетов о проделанной работе. Прежде всего нас должно интересовать, чем живут, что думают люди, есть ли у них какие-нибудь замечания или предложения». Вскоре Штефан получил задание полностью сосредоточиться на «Энергии» — помочь коллективу завода перестроиться, поддержать усилия проектировщиков, занятых не только поисками новых решений, но и усовершенствованием традиционных моделей. Много сил отдавал он организации цеха самооснащения. Завод, подобно судну, ложился на новый курс и клокотал, набирая скорость. На Косму Штефан теперь пожаловаться не мог. Павел всех внимательно выслушивал, созывал руководителей, принимал необходимые оперативные меры. Но все это как сомнамбула, по инерции, без души… Это были дни трудные, требовавшие полной отдачи, а Косма чувствовал, что он здесь посторонний, время «исполнения обязанностей» заканчивается. Но решение главка все не приходило. «Сколько же это будет тянуться? — спрашивал себя Павел. — Сколько будет молчать Ольга, не отвечая на мои звонки в редакцию?.. Все сразу навалилось. Оленька ты моя единственная. Поговорить бы с тобою, посоветоваться…» Павел забыл дорогу в уездный комитет, но не из-за гордости, а потому что Попэ не вылезал с завода. Штефан частенько поднимался в кабинет генерального директора, держался так, будто ничего не произошло. Да и, ходя по заводу, насмешливых, злорадных взглядов, которых он так боялся, Павел не встречал. Не до того теперь было, дел у всех по горло. Порою, правда, казалось, что рабочие его избегают, предпочитают решать вопросы с начальниками цехов, инженерами, мастерами. Не без удивления он отметил, что тесное взаимодействие проектировщиков с производственниками стало нормой, стилем работы. Часто мелькали теперь в цехах белые халаты, а в «белом доме» — рабочие спецовки. Ион Сава торжествовал. К середине ноября ему удалось запустить в эксплуатацию ряд новых агрегатов. Он стал более сдержан, научился владеть эмоциями, потому что на собственном примере убедился, что эмоции — плохой помощник в работе. Образцовую выдержку демонстрировал он и в отношениях с Космой. Однажды на оперативке он уже было хотел по привычке резко возразить Косме, но сдержался, дождался, когда генеральный директор заглянет в токарный, и только тогда, в присутствии Марина Кристи, спросил: «А не пора ли нам отказаться от оперативок? В настоящее время они ничего не дают». Косма затравленно глянул на него, но спросил вежливо: «Вы в самом деле так считаете?» Сава протянул график выполнения плана за последние три месяца. «С тех пор как наладились естественные взаимосвязи подразделений, игра в «оперативный штаб» потеряла всякий смысл. Положение на заводе нормализуется, и никаких ЧП не предвидится». Никакого конкретного решения Косма тогда не принял, но практика проведения подобных совещаний отпала сама собой.

Павел не знал, что делать со своим свободным временем. Накупил книжных новинок, читал до поздней ночи, лишь бы ни о чем не думать. Подпись Ольги под каждым номером «Фэклии» говорила о том, что она жива и здорова. Но его беспокоило и тревожило, что она отвергает его помощь. Чисто женская форма мести, успокаивал он себя. И вот однажды, выезжая из заводских ворот, заметил Дана Испаса, не спеша поднимавшегося по улице. Дан махнул ему рукой в знак приветствия. Павел притормозил, открыл дверцу.

— Садись!

— Да нет, спасибо, я просто поздоровался…

Косма вышел из машины и решительно шагнул к Испасу.

— Я хочу наконец знать, что происходит с Ольгой.

Дан стоял, глубоко засунув руки в карманы дождевика и нахлобучив капюшон, и удивленно смотрел на Павла.

— Как, а разве она тебе не звонила?

— Последний раз это было ночью, после того совещания. А теперь не берет трубку.

— Странно, — пожал плечами Дан. — Она часто тебя вспоминает. Мама даже говорит, что для Ольги твое слово — закон.

— Ошибаетесь, — ответил Павел с нескрываемой горечью. — Превыше всего Ольга ставит свое собственное мнение.

— Скажешь тоже, никогда она такой не была. И, наверное, никогда так не нуждалась в близком человеке, как сейчас.

— А почему же она не отвечает на телефонные звонки? Почему не возвращается домой?

— Хочешь честно? Видишь ли, о вашей ссоре я знаю больше, чем ты думаешь. Так вот, не кажется ли тебе, что Ольга задается вопросом: а может, Павел ищет какое-нибудь удобненькое решение, чтобы выпутаться из этой истории?

Косме показалось, что он сейчас упадет, и он оперся о стену дома.

— Неужели она так говорила?

— Нет, это я так говорю. Пытаюсь понять.

— Не знаешь ты ни ее, ни меня. Не может Ольга думать, что я такой подлец.

— Позвони к нам домой. Сегодня она неважно себя чувствует и все редакционные дела решает по телефону.

Павел поспешил к машине. Остановился у первого же автомата. Набрал номер Испасов. Ответила сама Ольга. Поколебавшись какое-то мгновение, Косма сказал дрогнувшим голосом:

— Я сейчас приеду и отвезу тебя домой.

Последовало долгое молчание. Потом послышался тихий голос Ольги:

— Я так не могу. Нужно найти домработницу. Представляю себе, что творится дома.

— А Тея?

Снова молчание, потом тяжелый вздох:

— После всего, что случилось?

— А что с ней случилось? — не понял Косма.

— Ты знаешь, что́ я имею в виду. Она тебе не может простить…

— Что простить?

— Зачем ты рвался в ее комнату?

Только теперь Косма сообразил и рассмеялся:

— Бедная девушка! Вот что вообразила! Я, понимаешь, искал питьевую соду, которую она куда-то засунула. Изжога с перепою замучила… Ты подумай, что ей в голову взбрело!

После паузы Ольга сказала каким-то вялым, равнодушным голосом:

— И все же не сегодня. Не хочу беспокоить Испасов, да и Тею надо еще уговорить.

— А когда же?

— Завтра в шесть. Когда вернусь из редакции.

Косма поймал себя на том, что ласково гладит микрофон. Улыбнулся. Ольга будто уловила улыбку, спросила обиженно:

— Чему это ты усмехаешься?

— Я трубку, Оленька, глажу, ласкаю ее, понимаешь?

Он услышал, как она тихо всхлипнула, и встревожился:

— Я люблю тебя, Оленька! И всегда любил, все это время… единственное, чего я в жизни хочу, — чтобы ты меня простила.

— А ты знаешь, я стала уродливой и некрасивой… Испугаешься, когда увидишь.

— Ну, это дело поправимое, — твердо, как и подобает главе семьи, сказал Павел. — Сколько тебе до декретного отпуска?

— Много еще. Почти два месяца.

…А через несколько дней у них среди ночи вдруг возник разговор, которого они долго ждали. Начали о будущем ребенке, о медицинских консультациях, о том, что потребуется в первую очередь после родов. О чем угодно, только не о заводе. Наконец Ольга, понимая, что этой темы все равно не избежать, спросила:

— Ну, а что… дальше?

— Не знаю. Хожу на завод и возвращаюсь с ощущением, что все это временно. Беседую с людьми, принимаю решения, отдаю распоряжения… Но будто это кто-то другой, не я. Ноги, руки, даже голова точно свинцом налиты.

— Это кризисное состояние, оно пройдет, Павел.

— Вначале и я так думал. Ну еще бы: обидели, оскорбили, ущемленное самолюбие… Но оказалось не так. Анализируя последние годы, я понял, что превратился в какой-то бездушный робот. И тут же подумал: что делать, время такое… Потом стало стыдно, при чем здесь время? Ведь меня никто не заставлял, сам стал пугалом для своих же людей. Сказать тебе, где и как я ошибся? Да ты сама знаешь. А вот что дальше? О руководящей работе не может быть и речи: в профессиональном плане сильно отстал. Попроситься начальником смены или вернуться к станку?

— Ну, а тебя самого куда больше тянет?

— К станку.

— Значит, для этого государство тратило на тебя деньги, делало из тебя первоклассного специалиста, чтобы ты теперь вернулся к станку?

— Не так все просто! Станки теперь тоже другие, с программным управлением. Так что, смогу ли я на них работать, это еще вопрос.

Он вскочил и стал вышагивать по комнате. Волосы упали на лоб, брови сошлись на переносице. Таким он нравился Ольге, но она позвала его, положила руку на плечо, погладила стальные бицепсы.

— Помнишь, Павел, ты утверждал, что есть люди, которым нравится, когда им мешают, ибо именно это нужно им для оправдания собственной бездеятельности. Ты говорил, что, в сущности, это дипломированные лентяи. К другой категории ты относил нытиков. Что бы они ни делали, что бы с ними ни случалось, хорошее или плохое, они всегда недовольны, всегда у них на лице гримаса дежурного отвращения и слезы. Чтобы вызвать жалость и сострадание. Ты что же, хочешь оказаться в одной их этих категорий?

Косма вздрогнул, как от пощечины, вскочил на ноги, стиснул зубы.

— Ты обо мне такого мнения?

Ольга потянула его обратно, силой усадила на кровать.

— Нет, я так не думаю. По мне, лучше твоя яростная необузданность, чем это сострадание к собственной персоне.

— При чем тут моя персона? Я жалею о том, что случилось, о своих поступках.

— И это, Павел, только делает тебе честь. Хотя и тут есть место для более глубоких размышлений. Я имею в виду твои мысли о будущем. Не верю я, что ты можешь быть покорным исполнителем. Ты личность могучая и способная. Чтобы выполнять свой долг, не обязательно быть в чине полковника. Хватит и капитана, не правда ли?

— Можно и рядовым.

— А как же труд тех, кто делал из тебя офицера?

Павел долго молчал, теребя в руках тонкую ткань цветастого пододеяльника. Ольга молчала. Она ждала.

— Не знаю, — сказал он наконец, — тут нужны дополнительные силы. Собственные я, видно, растратил. За себя, конечно, еще постою. Но все это только ради тебя и нашего ребенка.

Они и не подозревали, что как раз в это время о них беседуют в кабинете первого секретаря. Назавтра Виктор Догару должен был уехать в Бухарест на совещание первых секретарей уездов. Необходимо было еще раз продумать предложения по улучшению партийной работы в уезде. Поэтому Виктор Догару и Штефан Попэ и засиделись так поздно.

— Я думаю, Штефан, председателем партийной комиссии нужно выдвигать Марина Кристю, что бы он там ни говорил. А в пропаганду обещали прислать кого-то из Бухареста. Но меня гораздо больше беспокоит положение на «Энергии». Замсекретаря Барбэлатэ пока вместо Нягу. Пытался я его убедить, но это был разговор двух глухих. Уперся, и все. Собрался, видите ли, в Хунедоару. А где он там найдет работу по специальности?

По секрету Штефан рассказал секретарю о неприятностях в семье Думитреску, об отчаянии деда Панделе, о том, как через день после того совещания Ралука вдруг решила уехать в город металлургов. В уездном комитете комсомола даже обрадовались — там как раз искали хорошо подготовленного человека для работы в Хунедоаре. Не помогли ни просьбы деда Панделе, ни запреты брата, который вдруг проявил характер. Единственный, кто поддержал ее, был, ко всеобщему удивлению, Ликэ Барбэлатэ. Он помог ей собрать вещи, раздобыл билет на поезд и вместе с дедом Панделе проводил на вокзал. А на перроне, расцеловавшись на прощание с отцом, она отвела Ликэ в сторону и сказала: «Вот теперь я по-настоящему поняла, что друг познается в беде». Ликэ побледнел, прокашлялся, и, широко улыбнувшись, ответил: «Ладно, ладно, комсомол! От меня все равно никуда не денешься. Или ты станешь Барбэлатэ, или я превращусь в Думитреску. Так нам на роду написано». И он долго бежал за вагоном, улыбаясь и махая рукой…

— Вот так, товарищ секретарь, жизнь вносит свои поправки. Разве могли мы задерживать Барбэлатэ, если весь белый свет у него на Ралуке клином сошелся? А попробуй удержи эту упрямицу? Думитреску ведь. Порода! Но есть еще одна кандидатура: Спиридон Маня.

Догару улыбнулся:

— Что это у тебя с памятью, товарищ Попэ? Мы ведь вместе решили отправить его в высшую партакадемию. Так что хочешь не хочешь, а на пост секретаря парткома есть только одна кандидатура — Санда Попэ.

— Согласен, она развернула в последние месяцы интересную работу по перестройке пропаганды на заводе. Но меня беспокоит ее здоровье, да и сыну внимание нужно.

— А как же секретарь по экономике? — рассмеялся Догару. — О нем и так мне самому приходится заботиться. Посмотри, что от тебя осталось: кожа да кости… Ну да ладно. Приведем в порядок и тебя, и Санду. Работа, друг ты мой, — это не только беготня, бесконечные командировки, совещания и заседания. Надо уметь сохранять ясную голову, чтобы спокойно анализировать и делать правильные выводы. Знаешь, Штефан, мне кажется, что одна из наших основных ошибок, и моя в первую очередь, заключалась в том, что мы не давали ни себе, ни людям возможности спокойно, не торопясь осмысливать то, что уже сделано и что еще предстоит сделать. Вот мы все осудили Павла Косму; а не стоят ли за его пагубной практикой наши собственные просчеты? Конечно, плановые показатели легче проконтролировать. Ну а как быть с перспективами? Не слишком ли часто мы стали упускать их из виду? Речь в данном случае идет не только об экономике, — добавил Догару, заметив удивление в глазах Попэ, — но и об образовании, культуре и самое главное — о качестве партийной работы: А ведь мы норовим все размахом, цифирью кого-то удивить — что в оргработе, что в пропаганде.

Штефан слушал с большим вниманием. В последние годы он и сам не раз задумывался над многими из этих вопросов и даже делился с Догару некоторыми своими мыслями и сомнениями. Но первый секретарь ставил проблему смелее и шире.

— Хорошо, скажешь ты, но мы же не сидели сложа руки, приняли меры по искоренению негативных явлений на «Энергии» и на ряде других предприятий. В какой-то мере ты будешь прав. Но вопрос в другом: приняли б мы эти меры, если бы не произошло «короткого замыкания»? Все ли выводы сделали теперь? Думаю, лишь поверхностные. А нужны более глубокие и всеобъемлющие. На совещании в Бухаресте я попробую их сформулировать.

— Уж раз мы заговорили о заводе, хотелось бы узнать, нет ли ответа из главка.

— Я разговаривал с Оанчей. Они требуют от нас серьезной кандидатуры. И непременно хотят, чтобы это был кто-нибудь из работников завода.

— Но мы вроде бы предложили Овидиу Насту!

— Да. Но ведь именно ты и был против.

— Я и сейчас против. Человек он великолепный, инженер первоклассный. В настоящее время лучшего главного инженера нам не сыскать, вот только ему на смену надо готовить Иона Саву. Не забудьте, товарищу Насте уже шестьдесят. Многовато даже для главного инженера. Он, конечно, будет изо всех сил стараться, но надо думать и о нем, и о заводе.

— То есть?

— Вы даже не представляете, как много он мог бы еще сделать в «белом доме».

— Хорошо, но…

— Предлагаю кандидатуру, но только не спешите с ответом: Дан Испас. Перечислить аргументы?

— Давай. Тем более что сам я уже подумывал о нем.

— Во-первых, высокий профессиональный уровень. Одинаково силен в теории и практике. В производстве для Испаса нет секретов. Ну а как творческую личность его, я думаю, представлять не надо. На мой взгляд, Испаса выгодно отличает современный стиль мышления, понимание путей развития индустрии. Во-вторых, Испас политически грамотен, причем не только в теории. Он доказал это еще в академии «Штефан Георгиу», а затем — во всех сложных ситуациях на заводе.

— Согласен. А как личные качества?

— Знаете, он сын академика Испаса, одного их тех ученых, что подписали петицию генералу Антонеску с требованием выхода из антисоветской коалиции. Дана Испаса любят рабочие, уважают коллеги. Не женился вот еще. Очень любил одну женщину, да и сейчас еще, наверно, любит. Но ничего у них не вышло. Это для него серьезный удар. Сам он убежден, что об этой истории никто не знает. Даже я, лучший друг, узнал случайно…

— Хорошо. Похоже, это кандидатура серьезная. Было бы лишь место вакантным.

— То есть как — вакантным?

— Как бы Косма не привел в действие свои связи!

— Неужели это возможно?

Догару развел руками, видно было, что это его сильно беспокоит. Но Штефан сказал твердо:

— Да нет, не может такого быть. Хотя у нас говорят: если шеф захочет, и метла выстрелит. Но с этим не согласятся ни коллектив завода, ни партийная организация, ни наше бюро. И, насколько я знаю Павла Косму, он тоже будет против.

— А он-то почему? Это было бы как бальзам для его уязвленного самолюбия…

Несколько секунд Штефан помедлил в раздумье, потом сказал, взвешивая каждое слово:

— Конечно, Павел Косма самолюбив сверх меры. Но сейчас ему преподан урок, который он уже никогда в жизни не забудет. Что заводом ему больше не руководить, это он и сам понимает. Хотя, конечно, на нем еще рано ставить крест. А вы как думаете?

В глазах Догару вспыхнул огонь.

— Это меня не интересует. Виктора Пэкурару я не прощу Косме столько, сколько буду жить на свете. И лучше ему на моем пути не возникать.

Штефан сидел, смущенно опустив глаза. Больших усилий стоило ему снова взглянуть в лицо секретарю.

— Не узнаю вас, товарищ Догару, ведь вы сами учили нас, что объективность — необходимое условие для партийного работника.

— Да, ты прав. Но ведь и я живой человек. Только из-за возложенной на меня ответственности я высказался за выговор с предупреждением, а ведь были предложения об исключении его из партии. Странно, что после всех твоих обвинений ты еще пытаешься его защищать.

— Это не защита. Я считаю, что после освобождения его от занимаемой должности мы должны протянуть ему руку.

— Ради чего?

— Ради справедливости и интересов дела. Несмотря на грубейшие промахи, он не лишен положительных качеств. И партия вложила в него много, слишком много, чтобы так просто отвернуться от него.

— Вот не думал, что ты такой добренький.

— А я никогда не считал вас таким суровым. Меня, откровенно говоря, проблема волнует больше в социально-политическом аспекте и, не удивляйтесь, в чисто человеческом. Я много размышлял и пришел к выводу: дело не в отдельном человеке, сколь бы много зла он ни причинил, а в определенной ориентации, в нездоровой и опасной тенденции. Короче, свести все к Павлу Косме, замкнуть проблему на его персоне означало бы расчистить место для рецидива.

Догару тер щеку рукой. Через минуту сказал решительно:

— Найдутся люди, которые нашу человечность и желание помочь воспримут как проявление слабости. И Косма будет в их числе. Тебе вот, например, кажется, что гуманность всегда выходит победительницей. Но, как свидетельствует мой жизненный опыт, так бывает не всегда, и тот факт, что Косма в течение стольких лет пользовался на заводе полной безнаказанностью, лучшее тому доказательство.

— Доказательство чего? Что мы вовремя не разобрались в происходящем на заводе, где генеральный директор скользил по наклонной плоскости? Что не реагировали на тревожные сигналы?

Первый секретарь собрал бумаги, окинул прощальным взглядом полутемную комнату, поднялся со стула и сказал:

— Обещаю, что в Бухаресте еще раз обдумаю наш сегодняшний разговор. Однако, пока ты меня будешь замещать, проявляй, пожалуйста, повышенную бдительность. С Павлом Космой может случиться всякое. И помни, вычеркивать его из жизни я не собираюсь. — Догару мягко улыбнулся: — Я спокоен за Кристи, хорошо, что она проведет эти дни у вас. Санда сумела расположить ее к себе. Еще одна просьба… — Догару помедлил у двери, повернулся к Штефану и положил ему руку на плечо. — Есть один человек, о судьбе которого мы должны позаботиться. Это Ольга Стайку, журналистка. Ей было невыносимо тяжело в последнее время. Она разрывалась между любовью и долгом. И выстояла, показала себя настоящим человеком…

— Я Ольгу давно знаю.

— Так вот, я не считал нужным информировать бюро о том, что она ушла из дому и, казалось бы, совсем порвала с Космой. А теперь вдруг… вернулась к нему вопреки всякой логике. Или, точнее, руководствуясь своей собственной логикой. Мы должны ей помочь. Будущее Ольги Стайку для нас важнее будущего Павла Космы. Не забудь это.

— У Ольги здесь много друзей.

— Разумеется. Однако помощь партии может оказаться необходимой.

У испытательного стенда к утру их осталось всего пятеро. Овидиу Наста без конца утирался носовым платком, хотя в зале было прохладно. Ион Сава и мастер Маня шутливо боксировали, давая таким образом выход переполнявшей их радости. Кристя молчал, заглядывая в глаза изможденному бессонными ночами Испасу. Дан был небрит, щеки ввалились, но лицо светилось такой радостью, что она передавалась всем. В самом деле, успех был полный. Им удалось сделать то, что еще несколько месяцев назад казалось несбыточной мечтой: образец мотора для карусельного станка, обрабатывающего детали до 16 метров диаметром. Мотор работал безупречно. Сава успел даже подписать приказ о выпуске малой серии таких моторов. Мариета Ласку сама, без телефонных звонков, принесла им горячий кофе и сообщила новость:

— В чем дело, не знаю, но шеф просил, чтобы в восемь вы были у него. Все пятеро. И еще инженер Станчу…

Они переглянулись в недоумении: утренние совещания Косма с некоторых пор отменил. Время еще было, и Наста предложил:

— А что, если нам заглянуть к парикмахеру, освежиться, как полагается?

Они вышли на заводской двор и застыли от изумления: все было укрыто мягкой, искрящейся белой мантией. Ночная смена еще не успела покинуть завод, и лишь редкие следы пунктирами прошили в разных направлениях белое раздолье. Нагруженные пышной красотой, ветви елей смиренно поникли. И только непокорные верхушки высоченных сосен, закаленные ветрами, гордо смотрели в осеннее небо.

— Э-ге-гей! — крикнул Сава и изо всех сил запустил снежком в спину Испасу. Закипела жаркая баталия, словно во время перемены на школьном дворе.

Дома Испас едва успел намылить щетину, как зазвонил телефон. Штефан Попэ кричал в трубку:

— Быстрее приезжай в уездный комитет!

— Не могу, — ответил Дан. — В восемь часов у Космы совещание. Но я тебе другое скажу…

— Хорошо, приезжай после, как сможешь, — перебил Штефан. — Но захвати с собой Насту. Так что там у тебя?

— А то самое, бюрократина ты последняя, только о совещаниях и думаешь… У нас большая радость: пробный образец для карусельного работает как часы. В пять утра минули сутки. Сава уже согласился на серию.

— В добрый час! Поздравляю от души. А я вам сегодня тоже хотел подарочек преподнести. Только ты меня малость обскакал. Но ничего, за мной не пропадет.

Ровно в восемь они были в приемной. Ласку оглядывала всех сияющими глазами, будто хотела, но не могла сообщить нечто очень важное. Наста ласково похлопал ее по плечу.

— Сияешь, как ясно солнышко!

— Есть причина. Пожалуйста, заходите.

Павел Косма встретил их стоя, с бланком телекса в руке. Прочитал медленно, с достоинством:

— «Передайте руководство заводом главному инженеру Овидиу Насте. Срочно поступаете в распоряжение главка». Подписано: «Оанча». Как говорится, комментарии излишни. Прошу вас всех присутствовать при передаче дел. Полагаю, что на завод я больше не вернусь.

Формальности много времени не заняли. Наста был в курсе всех дел. Отложили только некоторые вопросы финансово-административного порядка, которые надо было выяснить с Василе Думитреску, задержавшимся в инвестиционном банке. Косма медленно обвел всех взглядом, на мгновение остановился на лице Дана, произнес, с трудом скрывая волнение:

— Что сказать вам на прощанье? Что я сожалею о причиненных вам неприятностях? Что раскаиваюсь в допущенных ошибках? Не умею я говорить такие слова. Хочу только пожелать «Энергии» стать под руководством нового директора настоящим флагманом нашего моторостроения. Где бы я ни был, знайте, что я храню о вас добрую память!

Косма пожал всем руки и вышел, не оглянувшись. У заводских ворот он отказался от машины, которая эффектно развернулась у проходной…

Штефан ждал их. Подчеркнуто официально, что было мало на него похоже, пожал им руки и пригласил к столу заседаний. За массивный рабочий стол первого секретаря он словно стеснялся садиться. Тут же появились чашечки с кофе и несколько бутылок пепси. Штефан перехватил многозначительный взгляд, которым обменялись Наста и Испас.

— Чего шушукаетесь?

— Да, судя по всему, целое заседание намечается, — сказал Испас. — А у нас на заводе…

— Не будет никакого заседания. По крайней мере тут, у меня, — перебил Штефан и поспешно поправился: — То есть, я хочу сказать, в кабинете первого секретаря. Мне лишь поручено сообщить вам решение Бухареста.

И он начал говорить о заслугах Овидиу Насты, о важности его производственного опыта. Но когда Дан, улучив момент, сообщил, что они уже знают о назначении главного инженера на пост директора, Попэ остановил его жестом.

— Это указание, переданное через Косму, было временным. Постановление министерства придет только через несколько дней, может, даже через неделю. Но мы с вами ждать не можем. Партийное руководство одобрило предложение уездного комитета, сделанное по настоятельному совету товарища Овидиу Насты.

Бледный от неожиданности, слушал Дан Испас о своем назначении генеральным директором завода «Энергия». Потом покраснел, обвел взглядом присутствующих и тихо сказал:

— Как же, ведь я ничего не понимаю в хозяйственной и административной сферах. А для нашего завода проблема контрактов, инвестиций и обеспечения материалами остается очень острой.

— Все верно, — терпеливо подтвердил Штефан. — Но сейчас не это главное. На первый план выдвинулась задача тесной взаимосвязи исследований и производства, чем ты, Испас, занимался в теории и на практике и не только доказал неоспоримую правильность этого фундаментального тезиса, но и разработал оптимальное решение проблемы. Это всего лишь начало того большого пути, который наметила партия, курс взят верно, и он приведет вас к цели.

В руководство «белым домом» Штефан предложил инженера Аристиде Станчу, а начальником намоточного цеха — Хараламбие Василиу, который как раз в этом году кончает политехнический. Открыто признался, что хотел перевести Марина Кристю в уездный комитет на очень ответственный участок, но, учитывая ситуацию на заводе, счел целесообразным предложить его на пост заместителя генерального директора.

— Тут одна загвоздка, — заметил Наста. — У него нет высшего образования, а по закону…

— Ошибаетесь, — улыбнулся Штефан. — В феврале он получает диплом высшей партакадемии по специальности политэкономия. На этом месте был бы, конечно, предпочтительнее опытный, квалифицированный экономист, но у него будет хороший помощник — главный бухгалтер Василе Думитреску, который на деле доказал свою смелость и принципиальность, что же касается профессиональной подготовки, то наилучший аттестат ему дал сам Виктор Пэкурару…

Незаметно разговор перешел на конкретные проблемы завода. Появились карандаши и блокноты. Дискуссия накалялась. Больше всех волновался Овидиу Наста: задавал вопросы, делал замечания, предлагал конструктивные решения.

Когда все устали, Испас смущенно спросил:

— Может быть, это не моего ума дело, но ужиться с Василе Нягу мы не сможем. Что вы думаете о новом парткоме?

Штефан Попэ не знал, что делать, попробовал уйти от ответа, но потом сказал прямо:

— Мы думали о кандидатуре Барбэлатэ. Однако он уехал в Хунедоару. Почему он так поступил, вы знаете. А теперь Ралука Думитреску вдруг попросила перевода в Решицу, и Ликэ тоже просит новый перевод.

— Так что, — вступил в разговор Наста, — выбора у вас нет. Санда Попэ, не так ли?

Щеки у Штефана стали пунцовыми, он пробормотал:

— Да, это предложение первого секретаря. Но будем советоваться со всей партийной организацией. А пока что она будет исполнять обязанности секретаря временно.

— Нелегко будет Санде, — тихо произнес Дан.

— Мне-то ты что объясняешь? — грустно улыбнулся Штефан. — Как будто я об этом не говорил!..

Совещание закончилось. Наста сразу отправился на завод, а Испас замешкался. Штефан понимал его опасения.

— Ну что, думы замучили, Данчик? Это неплохо. Но надо успокоиться. Сам-то ты как думаешь, чего тебе не хватает из качеств руководящего работника? Косме и кое-кому из партийно-хозяйственного актива я бы такого вопроса не задал. Что тебя конкретно беспокоит?

Испас рассматривал свои руки, напряженно думал. На лице отражалось сильное волнение.

— Видишь ли, моя голова постоянно занята решением различных технических проблем, часто принципиально новых, требующих полной отдачи, а тут коллектив со своими сложными проблемами, хозяйство, финансы… Каким образом, скажи, все это может совмещать один человек?

— Только не воображай, что у меня есть волшебная палочка, по мановению которой все сразу устроится. Ты не задумывался, каково мне на посту секретаря?

— Догадываюсь. Но ты всегда умел четко разобраться в ситуации и в людях, умел быстро принять конкретное решение. Тяжко тебе, конечно, приходилось, но ты из всех трудностей вышел победителем. А у меня совсем нет подобного опыта, я даже не уверен, смогу ли вообще руководить. Для этого нужен особый талант. Думаю, у Павла Космы он был.

— Почему «был»? Может, и сейчас есть.

— Ты веришь в его возрождение? — удивленно спросил Дан.

— А ты нет?

— После всего, что он сделал?

— Но ведь он за все получил сполна. И должен начать сначала. Доказать себе самому и другим, что он настоящий человек.

— Что-то не верится. Он был силен, когда все шло хорошо, а начались трудности… Мне порой очень обидно: не заслужил он той большой любви, которая ему выпала в жизни.

— Зачем так категорично, Дан? Я не верю, что любовь слепа, особенно у таких, как Ольга.

— Ты знаешь, как гнусно он обращался с ней?

— Не знаю. По ее просьбе я обратился в отдел кадров, чтобы причины их разрыва не выясняли.

— Тогда и мне лучше помолчать. Но он вел себя с ней как подлец.

— Во всяком случае, у Ольги будет ребенок, и она не уйдет от Космы.

— Везет же людям!..

Стояли свирепые морозы. Машина дирекции сломалась, и Дан возвращался домой пешком. К нему присоединился и Сава. Пользуясь моментом, он опять завел разговор о зачислении в токарный цех еще двадцати выпускников профшколы. Он был настойчив и упрям, никакой мороз не мог ему помешать, когда заходила речь о его цехе. Подняв воротники и нахлобучив до бровей шапки, они торопливо шагали к центру, подгоняемые попутным ветром. В январе выпало много снега, сугробы быстро покрылись настом, и теперь порывы ветра рвали ледяную корку на тысячи острых, колючих иголочек. По вопросу о выпускниках Дан возражать не стал, но зато поинтересовался, как обстоят дела с прошлогодними долгами, и попросил назвать сроки.

— Если бы я знал! — хмуро ответил Сава. — Монтируем новое оборудование без остановки производства. Я мог бы дать приблизительный ответ, но все зависит от проектировщиков.

Дан покосился на него: «Подумать только, даже Ион, сама откровенность, начинает блефовать. Как будто я не знаю, что Станчу составил точный план и свято придерживается графика. Что-то у Савы на уме…» В конце концов Ион не выдержал, признался:

— Крепко тоскую я по «белому дому», по ночам кульманы во сне вижу, куча интересных идей рождается в голове, но стоит утром прийти в цех — и давай крутиться, как заводной гонишь план, и никаких тебе идей. И хоть дело у нас теперь лучше поставлено, перспективы более ясные, а все равно инженера в цеху одолевает комплекс неполноценности. — Сава хлопнул Дана по плечу: — Вот, дорогой мой директор, тема, над которой тебе не мешало бы поразмышлять в тиши своего кабинета.

«А ведь он прав, — подумал Дан. — Инженеры действительно превратились в бездумных исполнителей. Над этим и в самом деле стоит поразмышлять. И найти выход».

— Ну а ты что предлагаешь?

Сава потер варежками замерзшие щеки и раздраженно ответил:

— Я знал, что этим и кончится. Самому разобраться лень. В общем, вторым Космой становишься… — Он увидел, как Дан отпрянул, словно его ударили по лицу, и спохватился: — Не обижайся, ты же знаешь, я не умею выбирать слова, когда за живое заденет.

— Слушай, давай зайдем в кондитерскую, — спокойно ответил Дан. — Я обещал маме купить пирожных. Может, в тепле ты оттаешь и поделишься со мной секретом, как найти другого генерального директора.

Дверь протяжно заскрипела, заклубилось облако пара. Они огляделись и, к своему удивлению, обнаружили, что здесь не так-то уж и тепло. Люди сидели в пальто. Только мужчины положили на стулья свои головные уборы. За прилавком цвели улыбками несколько хорошеньких продавщиц. Испас знал их, он был тут давним клиентом. Но чем ближе он подходил, тем быстрее увядала его ответная улыбка. Вдруг он остановился, голова закружилась: за столиком сидела Августа, а рядом с ней — тоже Августа. Будто раздвоилась. Только одна была в изысканной шубе, кокетливой шапочке и в необыкновенных сапожках, а у другой на плечи была накинута белая вышитая дубленка, на голове белый вязаный берет, сапожки и сумочка тоже белые. Сава толкнул его в бок: и он заметил этих необыкновенно элегантных женщин. А когда одна из них махнула рукой Испасу, проявил вдруг такой невероятный такт, какого в нем никто и никогда не подозревал:

— Ну так, значит, до завтра! — И исчез.

Дан неуверенно подошел к столику, поклонился. Августа в белой дубленке протянула ему руку, слегка улыбнувшись, кивком пригласила к столу. Не вымолвив ни слова, Дан присел, разглядывая по очереди то одну, то другую женщину, пока Августа в белом не засмеялась:

— Успокойся, прошу тебя! Это не галлюцинация. Я — Августа, мы с тобой давно знакомы — к большому несчастью, твоему и моему. А эта элегантная дама — моя сестра Хильда Мейстер, о которой я тебе в свое время рассказывала. — Она повернулась к сестре: — А это Дан Испас, мой бывший приятель.

Его как ножом полоснуло.

— Почему бывший?

— Потому, что все это в прошлом.

— Все? И даже дружба?

— Ты знаешь мой ответ. Я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной. Или любовь — или ничего. Правда, еще бывает ненависть. Словом «дружба» пытаются обычно прикрыть безразличие. А я считаю: мужчина может мне не нравиться, но меня он должен обожать.

Хильда без всякого стеснения смерила Дана оценивающим взглядом.

— Ничего, в норме. Что-то ты никогда не рассказывала о своем знакомом.

Августа не ответила. Помолчала, потом повернулась к Испасу:

— Может, пожертвуешь сегодняшним вечером — заглянешь к нам?

Приглашение было неожиданное, но Дан согласился, попросил только разрешения отправить маме пирожные.

— Какой заботливый! А что, мамой у вас называют новых подружек? — прыснула Хильда.

Августа нахмурилась, оборвала сестру:

— Не болтай глупости. Это Дан Испас. Весь город ценит его порядочность.

— А он что, женоненавистник?

— Нет, фройляйн, — ответил Дан. — Просто я привык уважать женщин.

— Женщин надо любить, а не уважать, — с превосходством заявила Хильда.

— А вы считаете, что это взаимоисключающие понятия?

— Уверена. Ну а если вы так галантны, то исполните мою просьбу — называйте меня Хильдой, можете еще прибавлять «фрау», а не «фройляйн», потому что я уже давно не девушка.

Дан нахмурился. Хильда громко рассмеялась:

— Где ты такого раскопала, Августа? В монастыре каком-нибудь?

— Ладно, дома разберемся. Посылай, Дан, пирожные, и тронемся.

— Но ты живешь…

— Нет-нет. Это в двух шагах отсюда.

Они поднялись по лестнице дома, который показался Дану знакомым. А когда Августа отперла дверь и пригласила в квартиру, последние сомнения рассеялись. Он остановился, не решаясь войти. Августа пропустила сначала Хильду, потом подтолкнула Дана. Он оглянулся и с горечью спросил:

— Неужели так далеко зашло?

— Ты о Димитриу? Да, это его квартира, но того, что ты думаешь, не было. И вообще после того случая я его не видела, а ключи получила, когда он уже уехал.

— Куда? Его больше нет в институте?

— У него рак, в последней стадии. Его забрали родственники из Клужа. Мне он прислал письмо и документы на эту квартиру. Теперь я здесь хозяйка. Только не пойму, что это — способ добиться моего прощения или доказательство того, что он любил меня по-настоящему.

Дан вошел. Старую, мрачную квартиру Августа превратила в очаровательное гнездышко. Было тепло, скрытые светильники давали мягкий, рассеянный свет. Пока Хильда готовила кофе и ставила на стол виски и «кампари», Августа сухо отвечала на его вопросы о диссертации:

— Нет, я ее не доделала. И даже не знаю, буду ли доделывать вообще. Она меня больше не интересует.

— Из-за Димитриу?

— Из-за тебя. Но ты не в состоянии этого понять. Ты похож на сложную вычислительную машину, в которую заложили одну-единственную программу.

— Возможно. Хотя никто до тебя мне об этом не говорил.

— Наверное, потому, что никто тебя не знает так, как я.

— А может, потому, что ты сама не знаешь, чего хочешь?

— Теперь моя очередь удивляться. Мне тоже еще никто не говорил, что я не знаю, чего хочу.

— Ты по-прежнему сводишь все к своим желаниям. А жизнь не всегда считается с нашими желаниями.

— К чему вся эта философия? Посмотри лучше на Хильду. Разве моя сестра не великолепна?

— Копия ты.

— Конечно, ведь мы двойняшки…

Кофе и напитки были превосходны. Дан удивился:

— Откуда у тебя все это, Августа?

— Откуда? — засмеялась она. — Да уж, конечно, не из углового гастронома. Хильда привезла. Жаль только, подходят к концу и запасы, и виза.

— Виза?

— Ты все забыл, разумеется. А я тебе рассказывала: она восемь лет назад уехала в ФРГ, теперь живет в Ганновере. Окончила Бухарестский университет, истфак, а распределили ее к черту на кулички, в горную глухомань…

— И тогда она поехала в ФРГ, учить немцев истории? Ну что ж, им это полезно, — улыбнулся Дан.

Хильда скептически усмехнулась:

— Уехать-то уехала, а историки им не нужны. Там таких голодранцев хватает. Пришлось переучиваться. Я теперь зубной техник. У меня своя мастерская, свой дом, свой сад, машина. Как видишь, имею все, что требуется. И сестре кое-что посылаю… — Хильда с вызовом посмотрела на Дана. — Ну, что же ты не спрашиваешь, зачем я уехала? Этот вопрос я на каждом шагу слышу, даже в деревне, от своего ненормального отца.

— А вы мне уже ответили. Там вы получили все, что хотели: дом, сад, мастерскую, машину…

— Могу добавить: туристические поездки в Италию, Испанию — куда захочу. Никто меня не контролирует, никто за мной не подсматривает. Я уехала потому, что меня хотели на всю жизнь засунуть в какой-то медвежий угол, где бы я вышла замуж за тракториста-передовика и потом всю жизнь таскала ему пудовые кошелки с рынка. А теперь мне не надо экономить каждый грош и месяцами гоняться за косметикой. И за любовника не нужно ни перед кем отчитываться. Могу поменять его, когда захочу, и никто не запишет меня в развратницы.

— Этим, Хильда, ты не свалишь Дана Испаса, убежденного коммуниста. К тому же он не знает, что такое бедность, — сказала Августа. — Он у нас крупный специалист, лауреат нескольких премий, начальник проектного отдела… Или уже выше? Ведь и я теперь стала «политически отсталым элементом».

Испас нехотя ответил:

— Я ушел из «белого дома».

В глазах Августы вспыхнул злорадный огонек.

— Вот так-то! Разжаловали. Потому что в талантливых людях они не нуждаются. Вперед вылезает посредственность. Бездарный директоришка чувствует себя уютней среди тупиц…

— Бывает, конечно, и так, — ответил Дан. — Но это не мой случай.

— Тогда чем же ты теперь занимаешься, если не секрет?

— Вот уже шесть недель как я генеральный директор завода «Энергия».

Он сказал это спокойно, просто, как нечто само собой разумеющееся. Сестры смотрели на него словно завороженные.

— Вместо Павла Космы? — пролепетала наконец Августа.

— А дальше ты куда метишь? — полюбопытствовала Хильда.

— Вот о чем я думаю меньше всего. Там, на Западе, это бы, наверное, прозвучало странно?

— Можешь мне не рассказывать, что здесь все такие бескорыстные. Не так уж много изменилось за эти восемь лет. Все хотят красиво одеваться, иметь машины, квартиры, ездить в зарубежные поездки.

— А почему бы и нет? Они работают и, естественно, хотят жизни полной и яркой. Но не сводят все к еде и тряпкам.

— Видали мы таких! Как только деньги заведутся, сразу и дом ему подавай, и машину. А если сам нищий, так и соседу того же желает. Тысячи лет живет в человеке этот инстинкт — грести все под себя. И его никогда, ничем не искоренишь. Каждый тянется к тому куску, что пожирней. Что ж в этом плохого? Прошло время мечтателей, сейчас люди практичные, на мякине их не проведешь…

Дан слушал с улыбкой. И эта улыбка выводила Хильду из себя. Она повернулась к Августе и красноречиво повертела пальцем у виска:

— Слушай, может, у него не все дома?

— В каком-то смысле ты права, — ответила Августа с грустью. — Но не то, что ты имеешь в виду. Когда речь идет о заводе, о технике, о науке, он твердо стоит на земле. Но его представления о жизни… Тут за его мечтами мне не угнаться. Так что делать нечего.

— Не знаю, о каких людях вы мне рассказывали, — задумчиво сказал Дан Хильде. — Не знаю, что поняли в их заботах и стремлениях. Но помните, что свою родину мы не поменяем ни на роскошные машины, ни на косметику, пусть даже самую лучшую. Был бы мир, и мы научимся делать все это — нисколько не хуже. Ну скажите откровенно, разве наш город был таким восемь лет назад?..

Августа сменила тему разговора. Но атмосфера не разрядилась. В воздухе, как табачный дым, повисло отчуждение и непонимание. Дан попрощался, вежливо пожелал Хильде счастливого пути. Вышел на улицу и глубоко, так, что закололо в легких, вдохнул свежий морозный воздух. Выдохнул и тихо рассмеялся. Как далеки от него заботы этих двух женщин… У него было такое чувство, словно он вышел на улицу после тяжелой, изнурительной болезни. «А может, и вправду я переболел Августой?» — подумал он.