Корсаков

Глава 23

— Заканчивайте, Иван Владимирович, — услышал я голос Метёлкина.

Угомонить собственную магию, чтобы прекратить исцеление, давалось ничуть не проще. Но это и не удивительно — всё-таки за один день такому не учатся. Я для достижения нынешнего уровня потратил годы, так что знаю, о чём говорю.

Зелёное свечение в палате погасло, и я опустил руки. Плечи ныли, спина болела, забита шея — долгое лечение в неудобной позе сказывалось. Но тут ничего не поделаешь, против физики не попрёшь, а склоняться над пациенткой приходилось в самых причудливых позах.

— Готово, — выдохнул я и утёр пот со лба платком.

Всеволод Серафимович не стал сразу же долечивать девушку, погружённую в сон. Вместо этого куратор тщательно обследовал её, изучая результаты моей работы. И только удовлетворённо кивнув, сам простёр над пациенткой руки.

Пережитая авария, после которой девчонку хирурги собирали едва ли не по кусочкам, не оставит на ней ни единого шрама. Всё благодаря тому, что над бедняжкой потрудились два целителя.

Я убрал отёки и исправил основные внутренние повреждения. Метёлкин прямо сейчас правил остальное и наводил косметику. В семнадцать лет ходить со шрамами, от которых даже монстр Франкенштейна бы уважительно присвистнул — не дело. Особенно когда есть возможность этого избежать.

Сидя на соседней койке, я ждал, когда куратор закончит наводить красоту, отращивая потерянные волосы. Но вот он принялся встряхивать руки и кивнул мне на выход из палаты. Вместе мы оставили пациентку приходить в себя, а наше место тут же заняла мать пострадавшей.

— Идёмте, Иван Владимирович, отчитаемся перед местным начальством, — позвал за собой куратор. — Но вы заметили, как небрежно были наложены швы на повреждённых органах? Практически не зашили пациентку, а так, набросали на скорую руку.

— Возможно, не было времени, — пожал плечами я.

Метёлкин обернулся ко мне, и на его лице появилась кривая усмешка. Вместе с приобретёнными от усталости кругами под глазами, выглядело не очень приятно. Но учитывая, сколько мы магической силы за сегодня пропустили, я наверняка выгляжу не лучше. А что поделать? Людям нужна помощь, а у нас имеется возможность её оказать. Разве можно отказаться?

— Знали они, что всё равно мы приедем, — пояснил свою мысль Всеволод Серафимович. — Потому и сделали всё так, чтобы пациентка дожила до нашего визита. Потому мы идём к начальству госпиталя. Это ещё одна обязанность, Иван Владимирович, сообщить о халатности подчинённых. Ведь если бы мы сегодня не приехали, до утра пациентка бы не дожила.

Я это тоже во время диагностики заметил, разумеется. Однако устраивать по этому поводу разборки с персоналом госпиталя смысла не видел. Люди везде одинаковы, да и повреждения сильные.

Время было уже позднее, но заведующий госпиталем оказался на месте. Тучный добродушный дядюшка с аккуратной бородкой и пышными усами принял нас сразу же. В его кабинете царил некоторый производственный бардак — всё свободное пространство было завалено бумагами. Одним словом, шёл некий процесс, и наше появление его прервало на самом интересном месте — я заметил, что включён шредер, под которым стоит корзина с тщательно перерезанными бумагами.

— Ваше высокородие, — обратился к нему Метёлкин, — вынужден сообщить о проявленной вашими хирургами халатности.

На то, чтобы обрисовать ситуацию, моему куратору потребовалось несколько минут. Всё это время я стоял рядом, изображая мебель. Заведующий выслушал Всеволода Серафимовича со всем вниманием, после чего кивнул.

— Разберёмся, господа, — пообещал он. — Такая служба спустя рукава портит репутацию всего госпиталя. Лично возьму на контроль, и накажу виновных.

Однако Метёлкин на этом не успокоился.

— Благодарю, ваше высокородие, — ответил он. — Также сообщаю, что по протоколу я обязан доложить в Министерство и в корпус. Сами понимаете, сегодня девочку до конца не зашили, завтра в пациенте щипцы со скальпелем зашьют. А то и вовсе пьяными операции начнут проводить. В итоге смертность повысится, отчётность испортится, и нас будут дёргать к вам чаще. Какие выводы сделают в Министерстве? Что вы не справляетесь, и подчинённых распустили, сами свою службу не вытягивают. А ни нам, ни вам такая слава не нужна.

Чем дальше говорил мой куратор, тем сильнее бледнел заведующий. Судя по тому, какую картину мы застали в его кабинете, грешки у него обязательно найдутся, и наше слово вполне может оказаться той самой песчинкой, которая перевесит чашу весов.

Вот зачем в девять вечера заведующий на рабочем месте уничтожает документы? У него есть распорядок рабочего дня, в который вполне можно вручить нужные бумаги секретарю, тот легко расправится с ними и выбросит. Но время уже позднее, секретарь давно ушёл, а заведующий уничтожает документы лично.

Вывод, спрашивается, какой? Пытается избавиться от улик.

Наконец, он кивнул.

— Конечно, разумеется, ваше высокоблагородие, — поспешил согласиться он. — Я как раз отчёты готовлю, заодно и о результатах этого дела доложу. Завтра мне как раз ехать в Министерство, там и отчитаюсь.

Потому что, если он этого не сделает, нагрянет проверка из Министерства. И лучше избавиться от халатного хирурга, тихо и не поднимая шума, чем встречать проверяющих, жаждущих раскопать доказательства нарушений. У них премии за каждое найденное несоответствие, а уж если растрату в крупном размере обнаружат — вгрызутся в заведующего всеми зубами, ведь им доля от суммы положена.

— Рад, что мы друг друга поняли, — улыбнулся Метёлкин. — Всего доброго.

В полном молчании мы добрались до автомобиля. Дежурный водитель запустил двигатель, и только когда мы отъехали на пару километров, Всеволод Серафимович решил со мной заговорить.

— Запомните этот эпизод, Иван Владимирович, — обратился ко мне куратор. — Такое наплевательское отношение к пациентам должно караться по всей строгости. Если бы мы задержались или вовсе не смогли приехать, пациентка бы умерла. Вы обратили внимание, насколько испугался заведующий госпиталем?

— Трудно было не заметить, — кивнул я.

— Всё по той причине, что он прекрасно осознаёт — первая же проверка из Министерства здравоохранения найдёт не только халатность, — пояснил Метёлкин. — Наш случай — рядовое событие. Но уже то, что заведующий замаран в грязных делах, и его персонал позволяет себе подобное наплевательское отношение к пациентам, говорит о многом. Вы обязаны сообщать и в корпус, и в Министерство каждый раз, когда заподозрите любые нарушения.

Я склонил голову, а Всеволод Серафимович продолжил:

— Не забывайте, что для нас, целителей, на первом месте пациенты. Нам, разумеется, платят жалованье, выдают премии и награды, повышают в чине, но это всё — мелочи. На самом деле важнее всего — спасли вы жизнь человека или нет. А такие, как этот заведующий и его врачи — это не просто какие-нибудь казнокрады, это вредители и убийцы. Они сознательно поступают так, и им нет никакого оправдания. А мы, целители, должны защищать своего пациента до последнего вздоха. Потому что если не мы, то кто?

Возражать я не собирался, так как полностью разделял точку зрения своего наставника. И скажем честно, несмотря на то что сам Метёлкин не производил на меня положительного впечатления в начале нашего общения, сейчас он резко поднялся в моих глазах. Забавно, что я познакомился в один день с двумя людьми, и тот, кто мне понравился, на самом деле разочаровал, в то время как к Всеволоду Серафимовичу уважение у меня только росло.

Да, пусть он строгий наставник, желчный человек и немного грубый. Зато делает своё дело как настоящий профессионал, который действительно занят благим делом, а не старается делать вид, отбывая номер.

— Отчёты я составлю сам, — заговорил он через несколько минут молчания. — Перешлю вам копию, чтобы вы сами имели представление, как и что писать, когда придёт время для самостоятельной работы. И поверьте моему опыту, Иван Владимирович, подобных записок придётся составлять чуть ли не больше, чем бумаг о завершении исцеления.

— Благодарю за науку, — со всем уважением склонил голову я.

Метёлкин не ответил, из окна автомобиля уже был виден корпус целителей. Так что, стоило нам заехать в подземный гараж, мой наставник быстро покинул машину и торопливым шагом направился к лифту.

Я выбрался из автомобиля вместе с водителем, которому ещё предстояло сдать смену и тоже отчитаться перед начальством. Однако сразу спешить он не стал, вытащив сигарету, обратился ко мне.

— Ваше благородие, не смотрите, что Всеволод Серафимович суровый наставник, — произнёс водитель, и я не стал спешить уходить. — Он многое пережил, был в первых рядах во время зачистки под руководством её императорского величества. Вытащил многих хороших людей, которых мятежники расстреливали на улицах.

Не знал о таких подробностях его биографии. Впрочем, учитывая, насколько легко он тогда вышел из машины под пули, с каким спокойствием сам себя лечил, неудивительно. Впрочем, раз сам Метёлкин этой части своей жизни не выпячивает, то и я лезть с вопросами не стану. Хотя бы потому, что прекрасно понимаю — не всех он мог вытащить там, и наверняка хоть и не показывал виду, но переживал.

Недаром он сегодня задал этот вопрос. Если не мы, то кто?

— Да я и не думаю о нём плохого, — ответил я.

По подземному гаражу потёк запах тлеющего табака, и водитель, выдохнув облако дыма, продолжил свою речь.

— В нашем корпусе лучшего наставника вы не найдёте, — сказал он. — Всеволод Серафимович многих достойных людей обучил. Оно, конечно, неофициально, вы все здесь считаетесь под Ильёй Григорьевичем, но на деле Всеволод Серафимович один выпускает настоящих целителей больше, чем большинство кураторов. И за теми, у кого он наставником был, охота идёт настоящая. Потому что знают, целитель, которого Всеволод Серафимович до самостоятельной работы допустил, настоящий профессионал — ответственный, опытный и не побоится в пекло войти, если там есть те, кому помощь нужна.

Я кивнул с благодарностью и направился к лифту. Было о чём подумать, на самом деле. Приятно знать, что человека, который тебя учит, действительно уважают. И вдвойне приятно, что твоё собственное мнение подтверждается делами наставника.

А что Ларионов никого не учит лично, так это мне было с самого начала известно. Хорошо, если у главы корпуса выходит хоть разок в неделю на собственных учеников взглянуть. Он же при дворе всё время, куда ему ещё новое поколение целителей растить?

Поднявшись на лифте, я вышел на первом этаже и сразу же направился к стойке. По вечернему времени за ней сидела только одна девушка, сейчас сосредоточенно поправляющая ногти пилочкой. Это занятие настолько её увлекло, что даже моё появление не заставило прерваться.

— Хм.

Она подняла на меня взгляд и тут же отложила инструмент в сторону.

— Простите, ваше благородие, задумалась, — повинилась девушка.

— Ничего, бывает, — успокоил я. — Корсаков Иван Владимирович, на сегодня закончил. Примите отчёт.

— Сию секунду.

Пока она проставляла нужные отметки, я убрал планшет, с которого уже переслал отчёт за день. Это в первый день за меня сделал Егоров, было у него такое право, как у наставника. Но Метёлкин требовал выполнять работу самостоятельно, так что даже перед приёмом у Лопухина мне пришлось самому отчёт составлять.

— Готово, ваше благородие, — произнесла сотрудница, и я, кивнув, направился к кафетерию.

Скучающая там работница поприветствовала меня немного усталым голосом. Я расплатился за кофе и оставил сверху чаевые. Сумма небольшая, но приятная — она же сверху жалованья идёт, и как бы не больше набегает, чем-то, что платит работодатель.

От Дарьи Михайловны пока что никаких вестей не было, так что я решил сам ей написать. А то получится неловко, если я уеду домой, а она прибудет в корпус целителей, чтобы со мной поговорить. Конечно, Долгорукова написала, что явится с комиссией, однако будем считать, что это предлог.

Как и тот кофе, которым меня в первый день угостили. Ведь ни одной Дарьи в кафетерии нет. Но я предпочёл сделать вид, будто не понял, кому деньги перевёл и тем самым получил личный номер наследницы престола. Не обратил внимания, со всеми бывает.

Корсаков И. В.: Добрый вечер, Дарья. Я закончил на сегодня со служебными делами. Как ваш день?

Ответа пришлось ждать недолго. Видимо, телефон у наследницы престола оказался под рукой.

Долгорукова Д. М.: А я всё ещё на службе, и не похоже, что скоро освобожусь. Прости, что обнадёжила. Постараюсь завтра встретиться, мне есть что сказать при личной встрече.

Что ж, ожидаемо. Мало того что нас хотели развести жандармы, так и Шепелева ведь арестовали, и участников коррупционной схемы «Сибирских кедров». Уверен, наследницу престола припрягли ко всем делам, чтобы одновременно и со мной не дать встретиться, а значит, оставаться в безопасности, и при этом чему-то будущую государыню научить на реальных примерах.

Служба у неё, конечно, называется юридической, но понятно, что не на адвоката её императорское высочество учится. Прокурорская служба, обвинение, изучение лазеек в законах, которыми пользуются коварные преступники — вот прерогатива наследницы престола. Ей ведь совсем скоро править, так что должна наизусть знать, как и чем подданных прижимать.

Так что мне оставалось лишь ответить.

Корсаков И. В.: В таком случае буду ждать с нетерпением.

Едва я отправил сообщение, как над потолком раздался протяжный звук сирены. Желтовато-белый свет ламп сменился тревожным оранжевым. Я огляделся по сторонам, пытаясь определить, откуда исходит опасность, но увидел лишь, как схватилась за телефонную трубку сотрудница за стойкой.

— Да, поняла, — ответила она неведомому собеседнику, после чего подняла взгляд на меня. — Нет, он ещё здесь, Илья Григорьевич. Поняла, сейчас же передам.

Что случилось нечто из ряда вон выходящее, я прекрасно понял. А гул чужих шагов, раздавшийся со стороны лестницы, подтвердил подозрения.

— Иван Владимирович, не уходите, — обратилась ко мне девушка. — На северо-западе обрушился строительный кран. Ларионов распорядился собрать группу быстрого реагирования, вас в неё зачислили.

Двери, ведущие на лестницу, распахнулись, выпуская четвёрку целителей. Среди них был и мой куратор. Метёлкин кивнул мне, и я последовал за ним. Не успели мы сбежать на парковку, как я услышал всё новые и новые хлопки дверей на этажах — целители собирались ехать на вызов.

— Корсаков, ты самый младший, первый раз на таком выезде, так что слушай внимательно, — заговорил Всеволод Серафимович и протянул мне наушник. — Связь будет поддерживаться спасателями. Ты остаёшься снаружи, сортируешь раненых и помогаешь медикам там, где они не справляются.

— Не хотите меня пускать под завалы?

— Ты не готов, — подтвердил Метёлкин. — Поэтому слушаешь команды в наушнике. Твой позывной — Хорс. Получил команду, бросаешь всё, мчишься и исполняешь. Силы дозировать максимально бережно. Может случиться так, что нас всех завалит, и ты останешься там единственным целителем.

Суровая школа жизни. Впрочем, всё было логично — кто доверит желторотому юнцу соваться под завалы, где от его неопытности могут пострадать другие? Я бы и сам такому ученику доверил максимум бумажки заполнять, а Метёлкин хотя бы помогать медикам разрешает.

Мы дошли до микроавтобуса, водитель сидел за рулём, двигатель порыкивал. Так что мы впятером забрались внутрь, и Метёлкин закрыл за нами дверь.

— Если вдруг окажется, — уже пристёгиваясь, продолжил мой куратор, — что ты внутри, под завалом, ты не делаешь ничего. Запомнил, Корсаков? Ничего.

— Запомнил.

— Ждёшь команды от спасателей, ключ-карта с собой?

Я похлопал по форме, и Метёлкин кивнул.

— Если что, по ней твой труп опознают. Так что не рекомендую терять. Всё, настраивайся, Корсаков, детские шалости кончились. Начинается настоящая работа целителей. Там свыше трёх тысяч человек в концертном зале было, когда на крышу строительный кран рухнул. И мы вытащим всех или сдохнем, пытаясь. Все готовы выгореть?

Последнее он спросил у остальных целителей. И я не сомневался, что если потребуется, Метёлкин без раздумий заставит подчинённого сжечь дар в обмен на спасение чьей-то жизни. Остальные целители ответили ему нестройным хором.

— Всё тогда, готовимся, ребята. Как только приедем, сразу берёмся за работу. Покажем матушке-императрице, чего на деле стоит корпус целителей!