Коварь

Глава 15

— Вот тебе батюшка новый кафтан! Вот сапоги да пояс. Золотом шитые, серебром отороченные.

— Ну и выдумщик же ты Егор! Я тебе велел присматривать за мастерицами в цеху, а ты мне кафтаны шьешь.

— Помилуй батюшка! — залепетал Егор, сминая овчинную шапку в руках. — Холода встанут, стены кругом каменные, ветра да метели, не уж то мы, цеховые мастера, не можем своему благодетелю кафтан пошить? Кузнецы все лето работали, по колечку, тонкую кольчужку под кафтан тебе сковали. Сверху глянь, мех да кожа, тонкое шитье, а под шелковой подкладкой, под войлочной основой кольчужка припрятана.

— Что ж, благодарствую за дорогой подарок. Рад буду носить и вас мастеров добрым словом вспоминать. Да только кажется мне Егорка, что не просто так ты ко мне пришел с подарками дорогими.

— И все это наш батюшка ведает, — ответил Егор, прищурившись и вставая спиной к свету, пряча хитрую рожу в тень: — Есть дело, не самое важное, но твоего дозволения требующее.

— Ну, выкладывай, что там у тебя.

— Прибыл на гостиный двор купец, — затараторил Егорка без задержки. — Пришел по реке. Ладейка у него чахлая, а вот товар дорогой. Прибыл издалека, с востока. Говорит еле-еле, но узнали мы с цеховыми мастерами, что желает он идти до Киева, а не в свои земли далекие, а от Киева, слышал он можно с варягами до самого Царьграда.

— Ну, это дело его личное, пусть идет куда пожелает.

— И мы ему так повелели, да только из прочего товара при нем было еще десяток невольных. По всему видать, кочевые люди. Крепкие, на работы годные, да только никто из купцов купить их не решается, хоть и приценились. Твой сотник Наум как прознал, что в крепости невольные люди, хотел было вдарить тому купцу, да только мы заступились, сказали, что с тобой совет держать будем.

— Все просто, мужики. В моей крепости рабов быть не должно! И не будет! Пленные, наказанные на работы, но не рабы!

— Вот и мы так сказали, а купец говорит, что коль такое дело, то товар вам не дам и пойду другой дорогой, и людей возьму, коли Коварь не хочет таких сделок совершать.

— Чем таким дивным он еще кроме невольников торг ведет?

— Шелка у купца — загляденье, — ответил Егор тут же, еще больше пригибаясь. — Шкатулки дорогие с жемчугами, перстни да гривны золотые, камни самоцветные резные. Нам для цехов такой товар нужен. Краски для тканей, очень добрые, о которых, мы много наслышаны. Квасцы да чернила, киноварь, малахит, бирюза да кораллы, жемчуга. Мы совет с мастерами держали, и вот осмеливаемся испросить твоего разрешения купить тех невольных, полста гривен за гурт.

— Что действительно такой хороший товар эти его квасцы да чернила? Лучше моих?

— Добрый товар, ответствуем тебе, твоему конечно неровня, да только твой уж месяц как вышел весь, да и невольный люд его на многие дела гож.

— Хорошо, Егор, я тебе верю, да только и мне тоже моих же собственных правил нарушать не хочется. Давай сделаем так, будто ты осмелел да без моего дозволения у того купчишки невольный люд и купил. Сотнику Науму я скажу, чтоб потом с ними порешил, что делать, но кто спросит, ты молчи, говори, что я о таком торге и не слышал ничего. Да и напомни купчишке тому, что ты головой своей рискуешь за такое дело. Расскажи чужестранцу, как лют я на расправу, да приукрась, чтоб неповадно другим было впредь тащить в крепость рабов на торг. И месяца не пройдет, как они начнут мне всех невольников тащить! То, что тебе товар их нужен, я понимаю, вот только чужих невольников покупать в довесок это не дело.

Довольный тем, что смог меня убедить и задобрить дорогим подарком, Егор поклонился и выбежал из мастерской. Мартын недовольный всем происходящим, наладился было дать щелчка Егорке, но промахнувшись, расшиб себе палец о косяк. Засунув его в рот, проводил цехового мастера лишь грозным взглядом, и перечить моему решению не стал. Как бы отвечая на его молчаливый вопрос, я стал рассуждать вслух:

— Купишь одного раба, тебе трех приведут. Работников мне хватает и без них, а вот солдат, воинов — не сыскать. Станется, что при таких темпах развития, мне скоро еще одну стену ставить придется, в нынешней крепости уж людей как в тесном бочонке.

— От дурных князей под твою защиту многие подались, — ответил Мартын, разглядывая посиневший ноготь, — да и вольные с поселений тоже тянутся. Стену, все едино ставить придется. А то и новый град заложить.

— Ты Мартын смотри в оба. Придет, крепкий да сильный, с оружием умелый — привечай. Дальний поселок на болоте и тот, что у Гусиного озера, те земли заселяй. Семьи пусть там оставляют, а сами в крепость. Гоняй их до седьмого пота усердней.

— Полно батюшка! О твоих стрелках слава не то что до Владимира, до Ярославля и Новгорода дошла.

— Не подлизывайся Мартынка! Делай что велю! Я лично, каждого буду проверять! Ну, все, пойди, присмотри за тем купчишкой, чтоб мастеров моих не обманул, надо будет, так пригрози. И заодно Наума отвлеки, а то вцепился в купчишку словно репей. Боюсь, ненароком зашибет. — Мартын хохотнул: — А не зашибет — так, я помогу… — И, увернувшись от моей затрещины, выскочил в дверь.

Оставшись один в мастерской, я закрылся на все замки и засовы, захлопнул ставни на окнах и зажег фонарь. Надев на руки перчатки, нащупал за полками с инструментом неприметный кирпич и, вынув его из кладки, дернул потайное кольцо замка, спрятанное под ним. Бесшумно, удерживаемые только противовесом, опустились в углу две половицы, открывающие узкий проход на внутреннюю лестницу башни. Лестница была такой узкой, что пройти по ней я мог только боком. Триста семьдесят ступеней в глубокое подземелье, десять коварных, смертельных ловушек способных размолоть человека в фарш. Пять дверей со сложными механическими замками, да так хитро устроенными, что если не закрыть первую дверь, последняя, железная будет вовсе неприступна, а при попытке взлома, похоронит вора под грудой камней. За последней дверью — каменный лабиринт, несколько просторных комнат с припасами, колодезный зал. Мой личный бункер, скрытый от посторонних глаз. Тоннели лабиринта тянулись под землей на несколько сот метров и имели несколько выходов. Один из них на обрывистом берегу реки. Там был вырыт, закрыт решеткой и тщательно замаскирован грот с большой лодкой на случай экстренной эвакуации. Второй выход — в лесной чаще. Ближе к болотам, где располагалось логово оборотня. Здесь же, в глубоком подземелье, я хранил всю казну, небольшой оружейный склад. Почти два года ушло на то, чтобы сделать эти подземелья. Об их существовании знали немногие, и уж точно никто не знал, как в них войти. Секции и уровни лабиринта делались отдельно, а после завершения закапывались. Мне потом самому лично приходилось открывать проходы, последовательно соединяя их в разветвленную сеть.

В последней комнате той самой, где хранилась казна и особо ценные вещи, стоял сейф. На самом деле ничего ценного, возможно с точки зрения здешних людей, в сейфе не хранилось. Расчистив место на столе от пыли и мелкого песка, я поставил фонарь и открыл тяжелую створку стального ящика. Для любого вора после долгих стараний, если он конечно выживет и доберется до сюда, ждет лишь разочарование. Толстенная, весьма потертая за годы «Энциклопедия забытых рецептов» — книга, сделавшая меня особенным в это мире, тугой валик пергаментов, с личными записями и рецептами. Существующее в единственном экземпляре кремневое ружье, кожаный ремень с латунной солдатской пряжкой и железная подставка с камертоном. Тот самый камертон, а точнее сказать прибор, который выбросил меня в это дикое средневековье из уютного двадцать первого века. Неизвестно кем созданный, нелепо попавший в мои руки инструмент, круто изменивший судьбу, как мне кажется теперь не только мою. Сколько отчаянных экспериментов, я проводил над этой чертовой железякой. Как только не пытался запустить скрытый в металле механизм — ничего не получалось. Прибор был словно одноразового использования: выполнил свою миссию и больше ни на что не годился. Он сделал свое дело и теперь стал просто артефактом неясного назначения. Не осталось надежды вернуться в свое время. Я знал это, догадывался, но не мог поверить. Не мог принять тот факт, что мне суждено жить и умереть в этом времени, не имея возможности заглянуть в будущее. Хоть на короткий срок вернуться в тот мир, откуда я пришел. Не знаю, зачем я хранил прибор, если можно его так назвать. Не пытался уничтожить и совершенно перестал проводить эксперименты над ним. Сдался, скис, смирился с участью. С другой стороны, если отбросить эмоции и скулеж, и трезво взглянуть на ситуацию — устроился я совсем неплохо. По местным меркам я олигарх, имеющий хоть и дурную славу, колдуна и злодея, но все же ужившийся в чужом мире. Мне достает наглости указывать местной знати, князьям и духовенству. Старейшин родов собираю на совет и поучаю как детей малых. Я забыл собственную речь. Давно не использую слов, которые прежде в моем лексиконе были обычны. Приобрел много нового, обучился. Грех жаловаться, за возможность испытать подобное приключение многие в моем веке отдали бы полжизни, не задумываясь, а я недоволен. Хотя, не могу себе представить, если бы на моем месте оказался кто-нибудь другой. Ребят из клуба реконструкторов, что так рьяно ковали себе средневековые доспехи ждало бы здесь разочарование и тоска. Дни и ночи изнурительной работы, выживание без всякого налета романтики. Не готовый терпеть тяготы суровой жизни, избалованный жизнью в городе человек, может быть не такой наглый как я — пропал бы. Не скажу, что я очень уж удачная кандидатура на то чтобы отправиться в бессрочную командировку в тринадцатый век, но честно признаюсь, среди своих знакомых я бы мало кому дал больше шансов. Во мне странным образом сочлись многие способности и навыки, ставшие в этом времени просто уникальными. Значит ли это, что выбор прибора был не случаен? Что это? Судьба, предназначение? Я не верю! Но мои стенания тщетны, и сдвигов не предвидится, если я только сам не захочу что-то изменить. А изменить не просто. Очень сложно ломать устоявшиеся традиции, обычаи, привычки. По мнению многих здесь я совершил революцию, прорыв в социальной и политической структуре. Развил технологии и науку, о которой прежде и речи не шло. В то время как в Европе только появляется цеховое производство, зачинаются гильдии ремесленников, я уже налаживаю конвейер в цехах, взращиваю зачатки промышленности. Насыщая новейшими разработками архаичное общество, я впрыскиваю некий экстракт, способный дать сил не только отдельному княжеству, но и всему, пока еще что не существующему государству.

Повертев в руках камертон, я поставил его обратно в сейф. Нарочно постарался отвлечься, просматривая записи в свитках. Провозился в подземелье до самого вечера, прикидывая запасы, надежность механизмов и арсеналы. Составил список того, что необходимо дополнить или заменить. Бункер, как бы там ни было при самом плохом стечении обстоятельств, должен стать моим последним рубежом обороны. Надеюсь, что до этого не дойдет, но нужно быть готовым ко всему.

На следующий день, выйдя к обеду на гостиный двор, я намеревался проверить конюшни и скотники, но задержался, увидев скопление людей у караульной палаты. Толпа что-то шумно обсуждала, слышались громкие выкрики и смех. Когда я приблизился, все зеваки умолкли и расступились. Возле стены караульной башни стояла деревянная клетка. Один только посыльный мальчишка Девятко сидел на корточках возле клетки, с любопытством разглядывая странное мохнатое существо, тыкая в него тонким прутиком.

— Что это тут за гомон⁉ — спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Рослый стрелок из Мартыновской бригады отступил на шаг и доложил:

— Купец ночью ушел восвояси, после дел с цеховыми мастерами да всех своих людей бросил и товар. Людей мы пристроили, сотник Наум распорядился на конюшни, а вот с этим, что делать, не знаем.

В какой-то момент я подумал, что в клетке сидит обезьяна, но приглядевшись в полумраке, понял, что это человек одетый в облезлую собачью шубу, причем почти на голое тело. Если здешние люди казались мне все как один низкорослыми, то сидевший в клетке пленник был вовсе коротышка. С ярко выраженными азиатскими чертами лица он, тем не менее, не был похож на кочевника, коих мне часто приходилось видеть в здешних краях.

Вынув из-за пояса нож, я разрезал веревку клетки и откинул верхнюю створку.

— А ну вылезай! — велел я запуганному азиату, забившемуся в самый угол.

На это требование коротышка только отрицательно покачал головой и еще плотней закутался.

— Вынимай его оттуда! — велел я стрелку. — Не дело это чтоб в моей крепости люди без вины в клетке сидели.

Приставив копье к стене башни, поправив арбалет, висящий на бедре, стрелок одной рукой выдернул коротышку из клетки, держа его за ворот шубы как нашкодившего щенка. Росту в нем было метр сорок, не больше, тощий, изможденный, весь в ссадинах — видно не раз хорошенько битый. На шее у азиата висела тяжеленая дубовая колода, опутанная веревками, которые тянулись вниз, стягивая ноги под коленями, прижимая их к груди.

— Он что же, всю ночь в таком скрюченном виде тут просидел?

— Не могу знать батюшка, я час как на караул встал, а ранее мужики того зверька из гостиной конюшни вытащили на потеху.

Разрезав веревки на колоде и под коленями пленника, я помог встать ему на ноги. Оказавшись на земле босыми ногами, азиат сразу же запахнул длинные полы шубы. Нижняя челюсть тряслась от холода, руки и ступни ног посинели, коротышка еле держался на ногах. Стоящие вокруг нас зеваки стали отступать еще дальше, образуя неровный круг. Бывший купеческий невольник выглядел как подросток, мне даже пришлось нагнуться, чтобы рассмотреть его лицо.

— Тебя как зовут, заморыш?

Понимая, что к нему обратились, азиат покосился на меня, ничего не ответил, лишь ехидно ухмыльнулся и вдруг рванул в сторону, отталкивая от себя зазевавшегося стражника.

Я всегда считал, что у меня хорошая реакция, но даже мне не удалось упредить тот момент, как коротышка схватил копье, оставленное стрелком у стены и словно прыгун в высоту с шестом, опершись на древко, вскочил на крышу дровяного склада гостиницы.

— Тревога! — только и выкрикнул обескураженный такой прытью, но не растерявшийся стрелок и пустился вдогонку вдоль стены, стараясь не упустить из виду резвого азиата. На крик уже бежал, бряцая оружием, ближайший патруль.

Коротышка, понимая, что его окружают, использовал возвышенность как трамплин, подпрыгнул, на лету нанеся удар стрелку ногой в челюсть. Тут же мягко по-кошачьи приземлился и крутнувшись отмахнулся от копий набежавших стражников, откатился в сторону и встал в боевую стойку выставив копье, готовый отразить новое нападение. После такой демонстрации боевых навыков у меня больше не оставалось сомнений в том, что коротышка — китаец, и с приемами рукопашного боя знаком не понаслышке. Как бы там ни было, но драться с ним я не собирался: только изловить, помыть, одеть, накормить, но прыткий косоглазый паренек похоже ни слова не понимал и уговоров будет явно недостаточно.

Раздвинув стрелков, дружно прикрывавших меня от потенциальной угрозы и выйдя ему навстречу я, так же, как и он принял боевую стойку, которую китаец тут же оценил. Весовые категории были совершенно неравные, при том, что я хотя бы примерно знал, чего можно ожидать. Воспользоваться копьем китаец решил в первом же выпаде и это действие я предусмотрел. Одним блоком отбил оружие, встречным ударом отбросил малыша, метра на полтора. Потеря копья не убавила пылу, китаец опять встал в боевую стойку. Правду сказать, мне было немного не с руки драться с таким низкорослым противником, тем более что тот еле держался на ногах. Удар, блок, серия обманных выпадов, еще удар, его онемевший от холода кулак бессильно долбит в легкий доспех на груди. Я перехватываю его руку, но кисть китайца выворачивается, и он бьет мне в локтевой нервный узел одним пальцем. Попадает, и в моей руке появляется неприятное ощущение. Я когда-то изучал такие коварные приемы, но, как водится, без должной практики, основательно забыл. Еще удар, теперь косоглазый целит мне в подъязычный нервный узел, но я успеваю блокировать, и чтобы остановить эту бессмысленную драку использую захват из айкидо.

Завернув попрыгунчика в неудобное положение, так чтобы больше не смог сопротивляться, я чуть привстал, оглядывая онемевшую от удивления толпу.

— Теперь понятно, почему хозяин держал связанным, да еще и в клетке этого бесенка. — Развернув свободной рукой голову китайца к себе, я еще раз спросил. — Как твое имя?

Указывая на себя, я чуть ослабил хватку и проговорил почти по слогам:

— Мое имя Артур, — затем опять указал на китайца и вовсе отпустил его руку. — Как твое имя?

— Чен-Лунь, — ответил китаец и коротко кивнул.

— Ну, вот видишь, все очень просто, — сказал я и добродушно улыбнулся. — Я Артур, ты Чен-Лунь.

Вставая в полный рост, я снял с себя замшевую накидку и укрыл ею китайца приглашая пройти в гостиный двор. Взмахнув рукой, я отпустил стрелков и те мгновенно исчезли, возвращаясь на свои посты.

Такой жест китаец тут же оценил и почти мгновенно расслабился, понимая видимо, что драться с ним никто больше не собирается, а устроить потасовку пришло в голову только ему. Еще раз коротко поклонившись, он спрятал руки под накидку и проследовал к двери. Не знаю почему, но в этот момент мне стало интересно продолжить это странное знакомство.

Встретивший нас, смотритель гостиного двора замер, в ожидании распоряжений, искоса поглядывая на китайца.

— Принеси Федор нашему гостю жареной рыбы. Отварного итильского белого пшена, капусты квашенной, да копченой лосятины. А мне — курицы и пива. Да пошли кого-то, из своих, за Егором, ткацким мастером, пусть придет сюда.

Усадив китайца за стол, я сел напротив и снова повторил его имя.

— Чен-Лунь, длинновато, каждый раз тебя так окликать язык вывихну, может просто Чен? Как тебе такое? Чен. — В ответ на это китаец только одобрительно закивал. — Чен, почти как Чан! Был такой попрыгунчик, вроде тебя, его звали Джеки Чан! Может он твой далекий праправнук? Ну да ладно, не обращай внимания Чен, я тут треплюсь, а ты все одно ничего не понимаешь.

— Понимаешь, — выговорил китаец и часто закивал, состряпав на чумазой роже что-то на подобии улыбки.

— Ах, вот оно как! Значит не все так безнадежно! Ну тогда может расскажешь мне Коварю, что за беда с тобой приключилась, что тебя в наши края занесло.

Жадно глядя на поставленную перед ним тарелку с рыбой и рисом, китаец чуть не потерял дар речи, но все же собрался с силами для ответа.

— Большой каравань, ходить два лет вдоль Илтышь. Ходить, толговать, моя быть воин, охлана. Уйгур улус, большой войско караван взял, всех воин бил, меня тоже бил, в степь волку бросил. Другой караван меня взять, два год в клетке. Шапка с колокольчиками надевать, палкай бить, все смеяться.

— Это что же, тебя вроде шутовской зверушки использовали?

— Зверушки! — согласился китаец. Уже не в силах сдерживаться, он проворно стал «наворачивать» принесенное угощение.

— Да уж косоглазый, досталось тебе. Хорошо, что хоть немного язык понимаешь, а то я в китайском как-то не силен, знаешь ли.

В этот момент в гостиный двор ввалились дед Еремей и цеховой мастер Егор.

— Что звал нас батюшка, что за дело важное да спешное такое?

— Дело простое, старики-разбойники. Вот вам китаец, зовут его, кстати, Чен-Лунь, помыть, обуть, одеть. В свободе не ограничивать, но дальше гостиного двора не пускать. Еремей, ты за ним лично присмотри. А ты Егор, одень его как следует. Сдается мне, сгодится нам этот заморыш.

Старики были, конечно, в шоке от такого моего внимания к какому-то мальчонке, но спорить не посмели. Мало того знали, что я проверю их работу и, если что не понравится спуску не дам. Давно приучил всех в крепости, что мои поручения и приказы надо выполнять четко и своевременно, даже если они кажутся дикими и нелепыми.

Замотавшись с многочисленными делами, я только через несколько дней вспомнил про китайчонка и заглянул вечером в Еремеевские «чертоги». Так назывался крепостной каземат, который облюбовал себе хитрый дед для своего штаба. Ведь именно там находилась основная печь, отапливающая еще несколько помещений. В каземат вело несколько ходов, все тщательно охраняемые. Ведь только через него можно было попасть в лабиринт тюремных камер, что находились на нижнем ярусе. Миновав несколько постов, я наконец, ввалился в просторное помещение, где за большим столом в глубокой задумчивости восседал Еремей, перебирая берестяные послания своих разведчиков. Поодаль, на другом конце лавки, сутулился долговязый Тимоха. Высунув от усердия язык, он вносил какие-то поправки в макет крепости и прилегающих окрестностей. Этот макет он сделал давно. После того неудачного полета на шаре, когда полез сдуру чистить засорившуюся форсунку и опалил себе лицо. Хорошо еще, что глаза не повредил. Навестив, потом, горемыку дома, я чтобы отвлечь его боли в обожженном и замотанном тряпками, пропитанными лекарственными отварами лице, предложил ему сделать макет местности. Так, как он рассмотрел это с высоты полета шара. Парнишка сразу оживился, тем более, я объяснил ему принцип масштабирования. Он тут же подключил к этому делу всю свою многочисленную ватагу братьев и сестер. Они натаскали ему всевозможные пригодные для этого дела материалы и работа закипела. Еремей, прознав про это, тут же засекретил макет и настоял, чтобы его, даже недоделанный, перетащили в каземат. Где мы часто стали проводить военные советы, сверяясь с трехмерной моделью, наглядно убеждаясь в правильности своих решений. Ну и естественно, в пылу спора, чего-нибудь да ломали. Вот Тимоха терпеливо все и восстанавливал. При этом невольно вникая в тайные дела Еремея, стал его незаменимым помощником, продолжая совершенствовать, в свободное время, воздушный шар. Раздавая указания своим многочисленным помощникам из тех мальчишек, что уже испытали восторг первых, пока не очень продолжительных, полетов.

Вскочив при моем появлении, Тимоха проворно подставил мне стул и подхватив сброшенный тулуп, загремел посудой на печи, наливая горячий сбитень в кружки. Еремей, хитро улыбаясь и предвосхищая мой вопрос, молча махнул рукой в верхний угол печи, где притаилась маленькая фигурка Чена.

— Обули, одели, накормили. Никуда не уходит. Сидит на печи, да башкой крутит, словно сыч! — ворчливо сетовал Еремей.

— Ничего, пусть сидит. Пока обвыкнется, а то одичал в клетке, — хлебнув с удовольствием горяченького из поднесенной кружки, я расслабленно откинулся на спинку стула, слушая как бубнит дед, вкратце, пересказывая донесения.

Враг неумолимо приближался, опустошая все на своем пути. Словно сказочный дракон, прихлопывая когтистыми лапами слабые очаги сопротивления. Досаждает ему только, довольно многочисленный отряд степняков во главе с неким Шабаем. Откуда он появился, никто не ведает. Но судя по донесениям, активно и ощутимо щиплет ордынцев и скоро появится в наших пределах. Где неусыпно будет под контролем Олаевского спецназа. Тогда, может быть и прояснится, что это за отряд.

Из тюремного подземелья, шаркая стоптанными лаптями, выбрались две комичные фигуры стареньких скоморохов, которых я пристроил сюда на полный пансион по причине их неспособности заниматься своим ремеслом после встречи с княжескими костоломами. Нежданно-негаданно, они помогли мне решить проблему с допросами плененных лазутчиков. Зверствовать, пытая и выбивая из них сведения гестаповскими методами, мне не хотелось. Скоморохи же, мастерски подражая разным голосам людей, истязаемых пытками, нагоняли такого страху на бедолаг, что хватало одного сеанса такой психологической обработки, чтобы расколоть любого упрямца. Еще бы! Сидя в полутьме зарешеченной камеры и слышать истошные вопли пытаемых жертв и басовитые крики допрашивающих, удовольствие малоприятное!

Хотя на самом деле, в помещении, уставленном и увешенном различными приспособлениями для извлечения нужных им звуков, «куролесили» два тщедушных деда, слаженно изображая «палача» и «жертву». В помощь им, я отрядил здоровенного детину — глухонемого Лопушка — сына одной из стряпух в гостиничной столовой. Вид у него был устрашающий, как у боксера Валуева, что получил титул чемпиона мира в двадцать первом веке только благодаря своей внешности. Лопушок с удовольствием колотил по кожаному мешку с опилками, рвал какие-то тряпки, с треском ломал кости, принесенные из столовой; все это проделывая под чутким руководством двух отставных скоморохов, которые озвучивали все это безобразие дикими криками. Потом они надевали на него забрызганный кровью кожаный фартук и, наказав состроить свирепую рожу, отправляли за пленным, который попадал уже в соседнее с ними помещение, уставленное уже всякими пыточными приборами, естественно, со свежими потеками крови. Мне или Еремею оставалось только задавать нужные вопросы и выслушивать правдивые ответы.

Деды отправлялись ощипывать зарезанную курочку, а их великан помощник таскать дрова и топить печь.

С шумом распахнув тяжелую дверь, вторгся Лопушок с охапкой дров и с грохотом ссыпал их перед печью. За что получил нагоняй от скоморохов. Весь этот бедлам прекратил Еремей, выгнав всю троицу. Гигант, подхватив на руки своих наставников и топоча громадными лаптями, умчал прочь, напоследок грохнув дверью.

Тимоха, давясь от смеха, под ворчание рассвирепевшего Еремея, закинув в печь дрова, тоже исчез — от греха подальше.

— Видал⁉ Лиходеи безголовые! — бушевал Еремей, — Еще этот сыч твой сидит, глаз не сводит! Извел меня совсем. Забирай его и ступайте, мне еще весточки своим людям готовить надо.

Посмеиваясь втихомолку, я забрал Чена и повел его к себе домой на ночлег. Уже в темноте сгустившейся ночи, при свете неярких, но часто развешанных фонарей, мы уже миновали площадь перед каменным амбаром, приспособленным под содержание в нем осужденных на тяжелые работы всякого разбойного люда, встрепенувшийся вдруг Чен, взмахнув рукой, перехватил летящий в меня камешек. Из небольшого зарешеченного проема в стене амбара раздался смешок, а затем грубый, сиплый голос произнес: — Ловкая собачонка у Коваря завелась!

Выросший как из-под земли караульный, саданул копьем по решетке и пригрозил:

— В погреба загоню, поганец! —

— Слышь, Коварь! — уже напряженно, зазвучал тот же голос: — Дай слово молвить! — Караульный все же нашел выход — скинув с себя тулуп, заткнул им проем. Облегченно выдохнув, он браво вытянулся перед нами, не забыв при этом, подпереть копьем выталкиваемый кем-то из-за решетки тулуп.

Похвалив находчивого караульного, я все же приказал ему сбегать за старшим стражником и привести ко мне этого арестанта.

В караульном помещении было натоплено и яркий свет четырех ламп резко бил в глаза. Прикрутив парочку фитилей, я сел на лавку с интересом наблюдая за Ченом. Тот, словно пес, исследовал все помещение, заглядывая во все углы и, наконец, угомонившись, пристроился возле уютно гудящей печки. В двери ввалился целый отряд караульных стрелков, висевший на руках и плечах плотного крепыша, если бы не звякающие кандалы на его ногах, не поверил бы, что это арестант.

Вместо ожидаемых жалоб на содержание, крепыш извернулся из удерживающих его рук и бухнулся на колени с криком:

— Убей меня, Коварь! — налетевший на него Чен едва не осуществил его желание. Пришлось отдирать китайчонка как разъяренного кота от шального барбоса. Стража оттащила обездвиженного арестанта на безопасное расстояние. Чен протянул мне, выуженную им в пылу схватки, остро заточенную полоску железа и невозмутимо устроился у меня в ногах, не сводя внимательного взгляда с приходящего в чувство арестанта.

— Говори! — предложил я очумелому крепышу, рассеянно вертя в руке грубо сработанный нож. Не думаю, что это было покушение. Просто всякий уважающий себя разбойник имеет такое оружие в рукаве. Китаец уловил, по каким-то, одному ему ведомым признакам, его присутствие и мгновенно среагировал.

— Нет мне прощения Коварь за мои злодеяния и кара твоя подневольным трудом и сытой едой, как насмешка над бывалым воякой. Это сейчас меня кличут Скосырем, а когда-то величали воеводой. Как попал в немилость князю, так вовсе лишился всего стараниями недругов. Озлобился и ушел в леса разбойничать, да опротивело. Вразумил ты меня своими делами. Вижу, не за себя печешься, врага извести желаешь. Подсобить хочу, коль поверишь! А нет мне веры, так убей!

— Если желаешь бить ордынцев, вот тебе моя рука! — я разжал, протянутую ладонь, возвращая нож, — А ежели предашь, вот другая! — добавил, кладя руку на рукоять меча.

— Много ли наберешь охотников из душегубов, что в амбаре сидят? — переведя разговор в деловое русло, продолжил я.

— Сотни две, а то и поболе, — задумался Скосырь.

— Разделишь их на несколько ватаг и будешь день и ночь резать ордынцев! Как скот! Налетел, вырезал и исчез! Кровавая работа, другой — дать не могу, — напирал я на него.

— Сделаю, Коварь! — и мрачно усмехнувшись, добавил: — Дело привычное…

Октябрь выдался удивительно теплый, но дождливый. Разверзлись хляби небесные мелкими, моросящими, но очень затяжными дождями. Те немногие дороги, что были вокруг крепости, развезло так, что передвигаться по ним стало практически невозможно. Вообще — то зря, в моем времени, ученые трезвонили на всех углах о глобальном потеплении и смене климата. В средние века погодных аномалий я уже наблюдал не один десяток. И засухи, и наводнения, и ураганы. И даже заморозки в июне были не редкость. Просто слухи о таких природных событиях доходили до меня уже весьма искаженные и сильно преувеличенные. Информационные сети в наше время делали мир маленьким, просто крошечным, будто игрушку в руках ребенка. Здесь же, даже глядя с высоких башенных крепостных стен, не видишь краев, не знаешь о том, что творится в соседней деревушке, не говоря уже о странах и континентах. Пространства видятся бесконечными, расстояния непреодолимыми. Осилил в погожий летний день двадцать километров пути — считай, повезло, и это верхом на резвом скакуне, а не пешим. Леса, болота, глубокие овраги, чащобы, буреломы да сухостойные валежники. Отсутствие ориентиров, только вешки, приметные на просеках, да узких тропинках, оставленные местными охотниками. Чужак в здешних лесах потеряется, без проводника станет бродить кругами, заплутает и сгинет. Дикие звери, топи, холод, мошка заедает до зуда, до болезненной истерики. Очень негостеприимные кажутся русские земли, для кочевников, хоть и сильных, умелых воинов, но все ж привыкших смотреть вдаль, чувствующих себя уверенно в степях, на просторах. Лес для них один сплошной стресс. Учитывая набожность и массу суеверий, связанных с дремучими, чуть ли не таежными лесами, усиленную клаустрофобией, дезориентацией в пространстве с ограниченной видимостью это может стать серьезным подспорьем для аборигенов. Знающих каждую кочку на болоте, каждую звериную лежку, самую неприметную тропку.

В чем был секрет партизанских побед? Именно в знании местности, умении использовать ограниченное пространство в своих интересах. Многие завоеватели, из моей истории, обломали себе зубы именно на партизанских отрядах. Не видел я смысла менять традицию такой войны. Здешние леса огромный козырь в руке, и я намерен им воспользоваться. Обрекать на гибель подвластных мне людей, выводя их в чистое поле против бесчисленной, безжалостной орды, я не планирую. Мало того, я намеревался значительно усилить партизанское движение, снабдив их оружием, тактикой, и опытными инструкторами. Смешать в одном гремучем коктейле опыт партизанских подразделений и террористических формирований. Создать разветвленную сеть диверсионных отрядов, перед которыми поставлю задачу морально и физически вымотать противника, прежде чем тот доберется до стратегически важных точек. Формирования, способные отрезать тылы врага от авангарда. Охотников за охотниками, если так можно выразиться, некий СМЕРШ уничтожающий на своей территории вражеских разведчиков. Задача глобальная, и я знал, что легко этот план не осуществится. Требовалась подготовительная работа.

Этап первый был самым сложным, я бы назвал его ювелирным. Тематическая подложка будущих диверсий основывалась большей частью на моих собственных экспериментах. Проще говоря, моя агентурная сеть распускала слухи на восток, откуда ожидалось нашествие вражеских войск, о том, что из моей крепости, нет-нет, да вырываются наружу страшные духи, демоны, чудовищные монстры, коих я призвал себе в услужение. Злобные духи якобы заселяют окрестные леса и долины, поречье и болота. Местных людей они не трогают, не тревожат, так как с некоторыми заключают договор на угодья или подношения. А вот пришлыми готовы полакомиться. В качестве подтверждения этих слухов, я распускал так называемые «двойки», дуэты опытных разведчиков из числа самых толковых, на поддержание слухов о нечисти затаившейся в дремучих лесах. Это началось еще год назад. После десятка успешных рейдов епископ как-то поведал мне что с тех пор у него прибавилось паствы. Многие из бывших язычников пришли добровольно креститься, принимая новую веру. Но я только посмеивался, относя такое явление массового отказа от прежней веры, лишь к разряду побочных эффектов. В задачу таких «засланных казачков» входило распускать и поддерживать слухи о появившихся в населенных местах чудищах, духах и прочей нечисти, за коими Коварь, то бишь я, послал стрелков присмотреть, или изловить, а то и извести, коль сильно станут донимать. Стрелки бродили по селищам, все выспрашивая у местных о странностях в округе, не слыхали ли чего, не видали ли. Заодно собирали местные поверья. Распускали слухи, создавали бурную деятельность по поимке нечисти, готовили снасти, ставили капканы. Чаше всего устраивали пиротехнические шоу в лесной глуши, но только так, чтобы видели случайные зеваки. Иногда запускали малую ручную сирену, изобретением которой я ужасно гордился. Самым действенным приемом стало подбрасывание туш убитых хищников. Обычно такими становились волки или медведи, как самые крупные звери. Вот найдет селянин загрызенного волка неподалеку от полей или огородов, да призадумается, что неспроста такое, что на такого дерзкого, опасного хищника кто-то позарился — еще более дерзкий и опасный.

Проще говоря, почти полтора года подготовительной работы дали свои плоды. Реально селян никто не беспокоил, но страху мои командированные стрелки наводили порядочно. Теперь же настало время присовокупить к этим страхам и суевериям реальную силу.

Я называл их «лесной батальон». Было всего-то, человек сто проворных мальчишек, разбитых на мелкие команды во главе с опытным инструктором. Этот самый секретный батальон пришлось собирать в режиме строжайшей конспирации, вдали от посторонних глаз, с минимальным количеством посвященных.

Самому два дня пришлось добираться до спрятанного в глуши тренировочного лагеря, чтобы лично проверить боеготовность ребят, уровень выучки и снабдить припасами для долгого автономного существования.

Помню, что наущал охотников и инструкторов маскировать за собой следы, приглушать запахи, прятать контрольные точки. Но что-то мои мастера явно перестарались. Уж если я не могу найти ни следов, ни даже признаков присутствия военного формирования прямо у себя под носом. И это в достаточно открытом, не очень густом, промозглом осеннем лесу, где посторонние запахи чувствуются особо ярко. Что же говорить про лето, когда зелень и ароматы цветущих трав собьют с толку кого угодно. Укрытые в густом ельнике землянки замаскировали очень тщательно. Подходы к самому лагерю надежно охранялись и просматривались, так что пройти незамеченным было очень непросто.

Олай — матерый охотник и глава моей военной разведки с удовольствием и даже некоторой гордостью окинул широким жестом притихший лес.

— Вот, батюшка, полста дозорных, и на нас с тобой по три стрелы снаряженных уж давно нацелены.

Даже внимательно вглядываясь, я не смог заметить ни одного разведчика, притаившегося в непосредственной близости. Такие ощущения щекочут нервы. Ведь знаю же, что Олай не врет.

— Ну, покажитесь, посмотрю на вас молодцов, — выкрикнул я громко и чуть выступил вперед.

Вот если бы не знал заранее, что рядом укрылись солдаты, вооруженные до зубов самым совершенным по здешним меркам оружием, точно бы обделался со страху. Появление диверсантов было как восстание зомби из могил. Они выпрыгивали из потайных убежищ, спускались с деревьев, поднимались из грязи и мутного почерневшего от ила болотца. Вот просто лешие и кикиморы во плоти. В маскировочных сетках, балахонах, с ветками на голове, в звериных шкурах, перемазанные какой-то краской. Бестиарий по ранжиру, один другого краше. Не удивительно, что эти оболтусы, сурово натасканные опытным разведчиком, внушали страх только одним видом. Встань такой отряд перед караваном купца, пусть даже с охраной, мне тогда не придется покупать у барыги так необходимое заграничное сырье и драгоценные пряности. Даром отдаст. Кстати, эти «оторвы» повывели в окрестных лесах многие ватаги лихих людишек, что промышляли разбойным ремеслом. Жалкие остатки, которых, разбежались по городам и весям, сея и множа слухи, один страшнее другого.

— Вся сталь и брони на них вороненые, проверяю лично каждого, с командиров звеньев ответ спрашиваю. За каждую царапину и ссадину на воине — ответ держат. Оружие доброе, острое, всегда смазанное и тихое. — Пояснил Олай, подзывая ближе одного из будущих диверсантов. — У каждого гранаты, взрывчатка, огниво, фитили. Малые арбалеты с костяными стрелами. На каждое звено по два «Воя», горчичные бомбы, фляги с жидким огнем, кровавые пузыри. Обувь у всех сделана из медвежьих лап, браслеты с железными когтями. Манки — для сигналов. С сигналами и боевыми командами, конечно, пришлось поработать, чтоб заучили все как следует. Но сейчас отряды готовы. Можно выпускать.

— То, что сирены «Вои» парными дал на отряд, это хорошо. Когда «Вой» с одной стороны тогда отыскать легче. И запомните, в светлый день эффект от сирен не велик. Гораздо больше в кромешной тьме, в ночи, да еще и до того, как стража всполошится. Это не оружие, просто еще один из способов внести панику и сумятицу в стан врага. Долго сирены помогать не будут, так что приберегите на самые особые случаи.

— Я на крепостной стене твои, Коварь-батюшка, большие «Вои» слышал. — Закивал Олай, подтягивая пояс, как бы заново переживая те моменты. — Вот уж страху натерпелся. Конь подо мной так и заходил ходуном, а он ученый, не впервой ему в лихих переделках бывать, а все равно испугался.

Разведчики все прибывали и прибывали, вставая вокруг нас тесным кругом. Ожившие фрагменты леса, представшие перед нами ошметками ландшафта, тихо перешептывались, покачивались, создавая поистине зловещее зрелище. Под масками и бутафорией, даже лиц человеческих не разглядеть. Для неподготовленного человека — просто воплощенный кошмар. Меня самого даже слегка передернуло, так живо я представил реакцию будущих жертв таких «красавцев».

Собравшись с силами, переборов в себе желание схватиться за меч, я встал чуть ближе к разведчикам, внимательно осматривая каждого, кто оказался поблизости.

— Вы несете страх! Не смерть, не разорение, а страх! Ваша задаче не убивать, не карать, а пугать до полусмерти любого, кто придет на землю нашу с мечом и огнем. Вам дозволено грабить врага, обескровливать, угонять лошадей, жечь, взрывать. Забивайте краденных скакунов себе на пропитание. Потому что для кочевника лошадь, это пол жизни! Это почти вся его жизнь. Вы когда-нибудь видели пеших кочевников⁉

В ответ на мой вопрос по рядам разведчиков прокатился приглушенный смех. А я продолжил речь, напутствуя бойцов на долгое автономное существование.

— Припасы, лошади, оружие живая сила противника — вот ваши цели. Пугайте. Но не убивайте с риском для собственной жизни. Сбивайте с толку, но не выдавайте себя. Чем дольше вы сможете сохранять тайну, тем полезней будет ваша служба. Делайте как удобно, как угодно, но только не сдавайтесь в плен. Не попадите в лапы врага, иначе все ваше существование будет раскрыто. К селянам обращайтесь только в крайней нужде. Я держу верных людей на селищах. Тех, что будут пополнять вам припасы. Условные знаки и пароли вы знаете. В крайнем случае, шлите гонцов ко мне. Тайные тропы в крепость вам ведомы, да и старшие стражники из караульных постов предупреждены. Мне не нужны горы трупов и убитых, лютовать не следует, напротив, я хочу, чтобы к стенам крепости пришли испуганные, измученные бессонницей и тревогой воины, готовые сдаться и убежать при первой же возможности. Не напирайте, не пытайтесь выделиться или геройствовать! Этого от вас не требуется! Вы уже герои только потому, что стали воинами теней и лучшими в этом деле. Не рискуйте! Главное сохраняйте себя, и поэтому я отдаю вам только один приказ — берегите себя, друзья мои. Не давайте врагу спать, выматывайте, пугайте, но не рискуйте. Ваша задача всеми силами не угодить в лапы противника, иначе все старания напрасны.

Олай довольный тем что вверенные ему воины пока показали себя достойно, стал переминаться с ноги на ногу подавая какие-то знаки командирам отрядов.

Загудел еле слышно на низкой ноте манок одного из десятников. Воины все как один мгновенно пригнулись, распластались по земле и стали перемещаться, причем так синхронно, что я даже не успевал проследить. В своей прошлой практике я привык ориентироваться на звук. На движение, и доверять стрелковому оружию, но не мечу весящему на поясе. Разведчики так умело замирали и скрывались из виду, что даже я не смог понять, кто из них, находится ко мне ближе всего, а ведь именно это самое важное в ближнем бою. Еще мгновение и передо мной был только сумрачный лес с облезлыми ветками деревьев и голым кустарником на фоне сине-зеленых еловых зарослей. В наступающих сумерках невозможно было определить, пусть и примерное направление удара. Мне даже стало жалко несчастных ордынцев, которые рано или поздно должны столкнуться с этими бестиями. Минута, и мы с Олаем остались вдвоем на лесной опушке, точно зная, что вокруг полсотни вооруженных людей готовых в любую секунду сделать смертельный выпад.

— Жди награды, черемис. Справятся твои воины с делом, что я задумал, каждого отмечу по достоинству. Понадобится — меняй состав отряда. Приводи в крепость или в подготовленные мной базы на откорм, как говорится, на побывку. Назначь каждому солдату жалованье, довольствие. Проследи, чтоб семьи их ни в чем не нуждались, и в первую очередь получили место в крепости, когда враг приблизится. С селянами да мордвой я отдельно разговор поведу, а ты Олай свой род всполоши, обрадуй, скажи, что любому из черемисов вход в крепость свободный.

— Много ты уже сделал для нашего народа, батюшка, век тебе благодарны станем, детям своим завещаем почитать тебя как отца родного. Встал бы ты на княжий стол, собрал бы все рода по Оке в один сильный кулак, глядишь и не сунулся бы к нам тот ордынский воевода Бату.

— Придет время, Олай, соберу. Всех соберу в один большой и сильный род! В одно государство объединю все племена да рода. Да вот только времени мало, не успею. Дожить бы самому до дней тех когда мир над Русской землей настанет. Не орда, так западные рыцари к нам пожалуют, не одна беда так другая. Видать на роду написано нам грешным век от ворогов отбиваться, да честь свою беречь, будто девице. Ничем больше себя не тревожь, Олай. Береги батальон, храни каждого солдата. Про дела в крепости забудь и не бери в голову. Ты только мои приказы слушаешь, ничьи больше! От меня лично получишь все, что в деле потребуется. И оружие, и припасы. Настанет время, доставляй мне новости. Кто, идет, куда идет, с каким войском, с каким скарбом. Ты генерал! Воевода! Тебе великая честь отстоять на первом рубеже честь рода и родины, а уж я не забуду, уж поверь, Олай.

Мне верили! Верили в мою силу, в мой несокрушимый, мистический дар повелевать силами природы, силами стихий. Я давно это заметил. Узнал, что меня почитают действительно как колдуна, вот только с каким знаком — никак не могут определиться. Если с селянами? прочими дворовыми людьми да купчишками все ясно, то позиция набирающей силу церкви была, мягко говоря, туманна. С одной стороны, епископ Алексий, уж и забыл, наверное, что в свое время клял меня да срамил перед людьми, а все одно относится с уважением, потому, как только моими стараниями держится еще Рязанская земля. И в гостях бывает часто и с людьми разговоры заводит, и не скажу, чтобы мне во вред, да только медвежьи его услуги. Дал ему золота на храмы, да колокольни. Снабдил припасами приход да богадельни, что при его дворе состоят. От его имени многих селян к себе привадил с его молчаливого согласия, да только все одно помеха мне этот божий слуга. Ему бы политикой заняться, а он все с боярами заигрывает. Все больше с московскими, да ростовскими, которые мне и так поперек горла встали, хоть режь их. То шпионов непутевых шлют, то за податью присылают бог весть кого, на побои. Не знаю даже как порой реагировать на таких «засланцев». Не казнить же их, в самом-то деле. Политика дело нужное. Когда за спиной у тебя крепкие договоры, так любой натиск сдержать можно, а когда раздор и предательство, то жди беды. А уж кто-кто, а епископы проблемы могут обеспечить в полном комплекте. В то время как я решаю элементарные продовольственные задачи на фоне всеобщего разорения, голода, и упадка, они мне строят козни, обвиняя в сговоре с нечистым, коим и я сам, видать, являюсь по совместительству. Руки опускаются от таких заявлений. Но лучше уж с этими договориться, чем потом улаживать конфликты с многочисленными христианскими поселениями и колониями что так рьяно расползаются на северо-восток, в верховья Волги осваивая новые территории.

С ордынцами придется бодаться очень рьяно. Заранее готовлю себя и солдат к многочисленным жертвам, хоть и готов, наверное, к войне основательно. Обо всем успел позаботиться и оружие, и крепкие стены, и армия, и припасы. Мало того, для селян и хуторов разработал план эвакуации, сбора продовольствия и урожая в отдаленных местах, снабдил вооружением немногочисленное сельское ополчение, по примеру казачьих отрядов.

Да, выбор небольшой. Воевать придется теми ресурсами, что есть в наличии, но и эти ресурсы я намерен использовать максимально, на все сто! Никого не оставлю безучастным к нависшей над землями угрозой. Пусть люди пока и не понимают, что воюют за будущее огромной империи, но подсунуть им стимул я просто обязан!

Многие из проблем решаются деньгами и подкупом. Как бы странно это ни звучало, но даже в средине века взятка решает многие насущные проблемы, сложившиеся в околовластных структурах. Собрать в один кулак войско, натренировать, обучить, подготовить — все это стоит немалых средств, и особенно злит, когда кто-то из бояр выдерживает, словно бы зная срок обучения, и по завершению требует своего холопа обратно. Вот точно этих придурков надо к стенке ставить. Не понимают они всей масштабности, нависшей над нами катастрофы, вот и требуют вернуть своих бывших невольников. Я уж и привык к тому, что человеческая жизнь в эти времена мало чего стоит, так же немного, как и в нашем, просвещенном двадцать первом веке. Вот только мы, люди будущего, очень умело научились обзывать все свои грехи самыми невинными словами, завешиваем вуалью умных фраз собственные проступки. В средние века все куда более открыто и просто, диву даюсь, как такое может быть. Наше время, двадцать первый век, вот только в искаженном, кривом отражении общества с убогими технологиями.

Я сам себе придумал проблему, фактически придумал врага, и готовлюсь к тому, чтобы отразить нападки невиданного доселе противника, но отдаю ли я себе отчет в том, что я делаю? Быть может, орда несет какое-то очень важное звено, неотъемлемую часть нашей истории. Ну, разумеется, несет, вот только нам смертным, попавшим в гущу событий этой глобальной задумки мироздания оценить невозможно. Дай бог нашим потомкам разобраться в мелочах и нюансах предстоящей резни. Чего от нее будет больше? Вреда или пользы?

По окрестным городам, на торговых площадях в домах горожан и знати уже шептались о предстоящем нашествии. Моя разведка докладывала, что оскорбленный мной еще в конце лета ростовский князь, Василько поверив-таки слухам, развернул войско и двинулся в обратный путь. За передвижением его многочисленной рати следили очень внимательно, ожидая, что он придет посчитаться за обиду. Но князь видимо не решился. То ли поучительная история, произошедшая несколько лет назад с Юрием и его войском у стен Рязани, охладили пыл ростовчанина, то ли бытовавшие слухи о моей несокрушимой мощи. Чего стоили только показательные выступления на летнем празднике. Я бы, наверное, был не прочь сразиться с Василько, провести, так сказать, генеральную репетицию. Но по всему видно, что у него не было ни сил, ни желания спускаться по Волге еще ниже, а там подниматься вверх по Оке, теряя драгоценное время. Тем более что не сегодня, так завтра на реке встанет лед, и навигация будет закрыта.

Из Рязани, Мурома и всех окрестных слобод, и крепостей шли гонцы, донося до меня беспокойство бояр и князей в связи с предстоящей битвой. Моим увещеваниям они не вняли. Отдавать в мое распоряжение свои войска не пожелали. Наоборот, требовали, чтобы я направил своих лучших стрелков в их распоряжение. Каждого из вельмож интересовала лишь собственная безопасность. Ничегошеньки они не поняли из моих заявлений. Дураков учить — только калечить!

Дни и ночи я проводил в мастерской. Татарское войско уже давно форсировало Волгу и уверенно продвигалось через хлябь болот и лесные чащи. Не считая тылов, вечно отстающих от резвого авангарда, идущий в нашу сторону неприятель был немногочисленный. Всего около сорока тысяч. В двадцать первом веке я бы и не задумался над мелочами, но здесь и сейчас прекрасно понимал, что такое войско само по себе испытывает огромные трудности при передвижении. Они как стая диких волков бросаются на любую добычу в стремлении поддержать боеспособность. Разумеется, что мимо моей крепости они не пройдут. Следовало подготовиться, дополнить уже существующие оборонительные меры запасными планами, подстраховаться.

В мастерской все было так знакомо и привычно, так уютно, что совершенно не хотелось выходить на мороз, решать какие-то проблемы и дела. Даже домой возвращаться совершенно не хотелось. Я собрал достаточное количество верных людей вокруг себя, так что вдоволь могу заниматься любимым делом. Сегодня плотники с корабельной верфи принесли мне заготовку, которую уже два месяца выполняли по указаниям и чертежам. Долго пришлось втолковывать мастерам некоторые детали, нюансы, но беспокоились плотники не на счет самой заготовки. Больше всего их тревожила форма будущей конструкции. Одних озадачивала, других радовала. Заготовка, представляла из себя, огромный деревянный крест, как бы два перекрещенных коромысла. Одно чуть массивней и длинней, другое узкое, но длинное. Вокруг этой заготовки ходило много слухов, но уже после первых проб все: и крещенные люди, и сторонники прежних верований, успокоились. Я готовил двухместный буер. Да, парусное судно способное передвигаться по льду с огромной, по здешним меркам скоростью, в тот самый период, когда реки можно пройти только пешком. При удачном раскладе, если конструкция зарекомендует себя с положительной стороны, то уже на следующий год судно будет названо в мою честь и каждый купец, или просто селянин расшибется в лепешку, лишь бы получить такой скоростной зимний транспорт, не требующий особых затрат. Конструкция примитивна и незатейлива. Четыре стальных конька на массивной крестовине, Гибкая, эластичная мачта из пучков ивовых прутьев. Отрез плотной ткани, прошитый и закрепленный на поперечном креплении. Даже в отсутствии ветра такую конструкцию весьма нагруженную, можно толкать перед собой без особых усилий. Ни каких лошадей, только пара человек. На достаточно ровном речном льду такой буер становился серьезным конкурентом конных упряжек. К сожалению, по рыхлому снегу, по моим расчетам он не пойдет, но в этом случае тонкие стальные коньки можно заменить широкими полозьями лыж. Буер нужен был только для того чтобы передвигаться по речному льду.

Часть деталей я ковал лично, потому как не мог доверить такую ответственную работу другим мастерам, почти не понимающим что от них требуется. Так же пришлось использовать токарный станок. Это мое изобретение во многом изменило взгляд на технологии здешних ремесленников. Они быстро усвоили принцип его устройства и уже работали на нем уверенно. Больше всего их тревожил тот факт, что они, работая на меня, вольно или невольно творят злое дело. При всем доверии, и даже верности со стороны этих людей, чьи семьи были так хорошо обеспечены, они все равно боялись согрешить, делая что-то по моей указке. По мере приближения орды я совсем перестал растолковывать мелочи. Просто требовал исполнения данных поручений, не вдаваясь в подробности. Это вызывало некоторое недовольство, но мастера терпели. Роптали, но не возмущались открыто.

Отковав полозья и петли для крепления паруса, я отложил их на верстак и отсоединил привод кардана качающего меха. Чен Лунь покосился на меня черными бусинками глаз с верхнего яруса стеллажей. С тех пор как китаец оказался в крепости, он не желал отходить от меня ни на шаг. На первый взгляд добродушный, всегда улыбчивый, молчаливый, он видимо решил, что я его новый хозяин, хоть и не держу в клетке как прежний. Не могу сказать точно, что творилось в голове у китайца, но этот узкоглазый коротышка стал моей тенью. Говорил он редко и мало. Чаще показывал жестами, то что хотел сообщить или сделать, добавляя к своей пантомиме уже выученные слова.

— Время позднее Чен, пора бы и на покой. Или может поужинать?

При слове «ужин», китаец встрепенулся, просунул руки в рукава тулупа взял в зубы шапку и стал спускаться с настилов с проворством макаки. Уж что-что, а предложение перекусить или выпить, он никогда не отклонял.

Окончательную сборку и испытания буера я отложил на завтра. Время для работы еще было. Я слышал, как внизу на малой площади расходились утомленные долгой тренировкой стрелки. Видел, как стражники закрывают ворота внутренней крепости. Значит, Скосырь выведет на занятия свой штрафбат. Авторитет у него в преступной среде был непререкаемый и на его клич, пустить кровь ордынцам, отозвалось немало народу, но не так-то просто было попасть в его отряд. Одному ему известными способами, он тщательно просеивал добровольцев, окончательно оставив человек триста. В долгие и темные осенние ночи караулы на стенах и башнях ставились усиленные и менялись очень часто. Не то, чтобы я не доверял Скосырю, но излишняя предосторожность не повредит. Я старался держать войско в постоянной боевой готовности.

Чен проскочил вперед меня, осмотрелся на лестнице и приоткрыл дверь во двор, в тот момент пока я запирал мастерскую. Первый ноябрьский снег скрипел под ногами, ночь выдалась холодной и яркой. На небе красовалась луна, отбрасывая на белый, чуть притоптанный снег голубоватые тени.

Стражник пропустил нас в гостиный двор через узкую калитку в воротах. Дождался, пока мы спустимся по лестнице, и только после этого погасил фонарь и запер замок.

В трактир гостиного двора я вошел первый. Следующий за мной Чен только подхватил мою шубу и тут же скрылся за ширмой оружейной комнаты. Длинные столы большого зала пустовали. Лишь за одним, у самой стены сидели двое, неспешно о чем-то беседуя. Лицо одного из постояльцев мне показалось знакомым. Я не сразу узнал Ратмира, постоянного и неизменного спутника молодого князя Александра. Завидев меня, эти двое вскочили с лавок, выложили оружие на стол и поспешили приблизиться.

Не знаю, как Чен умудрился просочиться мимо нас, но в какой-то момент, он оказался за спиной у гостей, пристально наблюдая за каждым их движением.

— Здрав будь Коварь-батюшка!

— Ратмир! — удивился я, — вот уж не ожидал. Что ж вы, прибыли и не заглянули?

— Прости, Коварь. С дороги утомились, поспешали. Князь наш Александр, только к утру будет, если поспеет, нас с Иваном вперед отослал, чтобы сказать, что идем к тебе малой ратью от киевского князя во служение да на подмогу.

— Что-то не припомню, чтоб я у киевского князя просил подмоги.

— То Александр Ярославович, побывали в Чернигове. Где Ярослав Всеволдович благословил сына на ратное дело. Да он тебе сам все поведает. Нам лишь велено передать, что к утру прибудет конное войско.

— Это хорошая новость, Ратмир. Не ждал я помощи от киевского князя, но видать Александр ему про меня таких историй наплел…

Киевские ратники действительно прибывшие ранним утром, были отлично вооружены, хорошо одеты. Явились с припасами и с запасными лошадьми. Облаченного в крепкие боевые доспехи князя Александра, я даже не узнал сразу. Летом он вертелся возле меня в простой, легкой одежде, а здесь в зимнем облачении вроде как уже и не казался сопливым юнцом.

Предупрежденные о появлении дружеского войска стрелки открыли ворота в гостиный двор и с интересом наблюдали за пришлыми вояками, внимательно разглядывая каждую мелочь. Те в свою очередь не скрывая удивления, разглядывали такую непривычную и странную амуницию моих стражей. Да, мои солдаты выглядели помельче, не так богато разодеты, но чувствовали себя достойно. Киевские ратники сразу оценили необычные доспехи и оружие, сложные накладки и особые цельнокованные шлемы. Но больше всего их внимание приковывали бронзовые змеи, слегка покачивающиеся по обе стороны арки главных ворот. Каждый из ратников придерживал лошадь, смотрел во все глаза, не забывая креститься с причитаниями. По всей видимости о змеях этих на воротах крепости солдаты были наслышаны, вот теперь убедились, что не байками их потчевали. Сколько еще сюрпризов таит моя крепость для гостей из далекого Киевского княжества.

— Рад видеть тебя князь Александр! — поприветствовал я гостя, выходя ему на встречу. Следом за мной шагнула Ярославна и Димка с Игорешкой.

— Будь здрав, и ты Коварь! Примешь ли в подмогу себе на ратное дело людей княжих⁉

— Ворота моей крепости всегда открыты для друзей. Чувствуй себя как дома, князь. Людей твоих обеспечим, устроим, без притеснений.

— Часть моих разведчиков пошли короткой дорогой до Рязанских бояр. Велел им возвращаться к твоим стенам. Всего три десятка. А здесь две сотни, да все как на подбор!

— Беда с этими Рязанцами, — посетовал я. — Стоят на своем, ерепенятся, моих советов слушать не желают, как бы самому не пришлось туда отправляться пока не поздно. Да черт с ними, о делах позже, давай в дом, князь, стол накрыт, ждет гостей.

Мои стражники, те что оказались свободны от постов, проявили учтивость и, взяв на себя роль хозяев по моему примеру, стали помогать киевлянам спешиться и немного освоиться. Наверное, сегодня я позволю им немного повеселиться, поближе познакомиться. Без мордобоя, конечно же такая сходка не обойдется, особенно если Наум с Мартыном поспеют с поручением от «Волчьего острова», но это нормально, так и должно быть.

— Отец пожалует боярскими привилегиями, земельными наделами, челядью, если ты только сможешь отбить врага от земель наших, — заявил Александр, осматриваясь по сторонам в гостином зале моего дома.

— Привилегии, земли… — повторил я за Александром с нескрываемой насмешкой и иронией. — Да если я справлюсь с татарами, я сам возьму все что только пожелаю. И Киев, и Владимир, и все что приглянется. А захочу, так и провозглашу себя великим князем. Силой возьму все до чего достану, молодой князь.

— Не станут бояре да удельные князья тебе кланяться, не примут твоей власти.

— Молод ты еще Александр, не уж то не понимаешь, что не оставлю никого. Ни бояр, ни князей. Один всю власть возьму, новые земли завоюю. До ордынцев в их великую степь таким боем дойду, что веками потом вспоминать с оглядкой станут. Да только не власть мне нужна, князь. Не к владычеству стремлюсь, а к будущему. Только созиданием, а не разрушением создается оно. Хочу сделать Русь великой и сильной, независимой, крепкой, и не только оружием, но и законами, разумными правителями. Не империю стремлюсь создать, а только прочную основу государства. И власть давать не по крови и родству, а по чести, по делам. Образование дать людям, защиту, покровительство и заботу. Вот тогда сильней такой державы не будет. Вот тогда никто не посмеет сунуть ненасытное рыло в наши края. Богатые земли, добрые люди, да только головы путевой нет. Все князья — дубье да ворье, да бояре склочники. За свой кошель пекутся, за свой двор держатся, а что за двором творится, то — трава не расти.

— Суровые слова твои, Коварь, да только где взять силу такую, чтобы все земли одним княжим столом удержать?

— Закон — вот сила. Грамотный подход, вот сила. Крепкая армия, верная своему народу, правителю, а не золотой монете. В сущности, что человеку нужно? Земли на прокорм, пусть суровые, но справедливые законы, волю, а не рабство. Вот тогда такой человек ни каких сил не пожалеет, чтобы отстоять такую жизнь. Торговать, меняться, милости просим, но кто войной пойдет, пусть на себя пеняет.

— И ты считаешь, Коварь, что есть у тебя сила сломить всех князей? Создать все, что тебе одному ведомо?

— Богатство не у того, кто имеет много золота. А у того, кто даже малыми средствами распоряжается умело и рачительно. А следовательно не в сундуках, а в голове. А ключ к крепкой власти как раз в этом и кроется. В образовании. Темный народ он как стадо баранов, куда поведет козел-провокатор, туда и пойдут. А грамотный, он сгоряча решать не станет, он прикинет, что к чему, посоветуется, покумекает, на чьей стороне правда.

— Вот так просто, взять и обучить людей грамоте?

— Это не просто друг мой! — возразил я князю. — И даже очень непросто. Хорошую армию легче поднять и обучить чем сотню недорослей с ветреными головами вразумить основам азбуки и сложения. Да только потом любая наука идет впрок, как сокровище бесценное. Как неразменный пятак!

— И твоя сила в науках Коварь? — не унимался Александр давно потерявший интерес к застолью.

— В ней самой, князь. Здесь, в этих землях я не больше чем гость. Но мне больно видеть, что добрые люди живущие на своей земле терпят лишения только потому, что некому им помочь. А князья, уж прости, только брать горазды. Десятину им дай, повинность исполни! Подчиняйся, поклоняйся, терпи! Рабовладельческие государства всегда будут нищими да убогими. Когда из ста только десять вольных, державной чести не бывать. Раб не станет биться за хозяина.

Наша с князем беседа затянулась до полуночи. Мои домашние уже разошлись, отправились по своим делам и приглашенные к обеду мастеровые, только киевский сотник Ефим прикорнул на лавке у двери. Мы остались с Александром один на один, неспешно продолжая разговор.

Олай был вне себя от ярости и гнева, как и боярин Дмитрий, мой тесть, которого разведчик доставил в крепость. Они оба метались по мастерской, не находя себе места, создавая резкими движениями суету, накаляя и без того напряженную, нервозную обстановку.

— Улыбаются! — хрипел Олай, потирая костяшки пальцев. — Приходят как гости, безоружные в дома знатных вельмож, в княжьи покои и льют меды!

— Говорят, — поддакнул боярин уныло, — предлагают хорошую плату. Первые десять лет обещают вовсе не обкладывать данью тех, кто добровольно даст припасы и людей в войско. Талдычат все о великом каганате, о сильной и просветленной империи. Сулят большие выгоды от покровительства своего.

— Чувствуют себя как хозяева. С ними большая часть булгарских князей с дружинами. Очень много кочевых племен! — чуть ли ни причитал Олай, — Столькие тысячи войск! Все конные, хорошо вооруженные, наглые, бывалые. Видно не один народ стал их данниками, не одно княжество легло под копыта эдакой силищи!

— А вы думали, что придут в наши лесные края дикие степняки и станут резать всех, кто косо на них посмотрел⁉ Как говорил товарищ Сухов — Восток дело тонкое! Все в пределах ожидаемого! Это один из сценариев который собственно и ожидал! — продолжал бормотать я, собираясь с мыслями, — Да, друзья мои, а как вы думали, что я Коварь не предвидел подобного от ордынцев? Растрачивать свои силы по пустякам они не станут. Если можно купить — они купят, если можно взять хитростью — они возьмут! Потом затянут удавку, так что даже крякнуть не сможете, а пока не укрепили позиций, будут лить мед да обхаживать, стараясь не пускать в ход грубую силу. Многие купятся на эти уговоры! Лягут развратными девками под завоевателя, думая, что тем самым спасут себя. Как бы ни так!

— А может оно и верно, не стоит перечить басурманам⁉ — чуть ли ни пропищал Дмитрий, теребя рукава шубы. — Ан ну как не сдюжишь ты Коварь их силы. Терпеть тебе тогда лютую расправу.

— Дурак ты боярин! — ляпнул я, совершенно не заботясь о вежливых выражениях. — Добровольно, за мнимые посулы самому себя продать в рабство! Да это как же надо с головой рассориться, чтобы даже мысль об этом допускать⁉ Продаться! Польститься на дешевые уловки! Становитесь рабами если есть такая охота! Своих же людей, кто не пожелает ордынцам сапоги целовать, на заклание им отдадите! Вот тогда вам будет проклятье! Нет, не мое. От людей ваших верных, от потомков ваших на рабство обреченных! Сами себя бичевать станете, да только поздно будет. Дадите слабину сейчас, потом триста лет не сможете избавиться от этого ига! И ни вера, ни сила не смогут помочь. Любую заразу надо давить в самом начале! Ты тоже Олай, думаешь, что стоит принять послов?

Взбудораженный разведчик, наконец, заставил себя успокоиться, собрался и теперь уже спокойно сел на широкую лавку возле окна. Я не видел в нем сомнения. Он был верный человек. Бывший раб, которого я выкупил за большие деньги у мордовских вождей, считал себя моим кровным должником.

— Принять, быть может и стоит, да только не в Змеегорке, не в крепости, а в Рязани, или уж если пускать в крепость, то скрыть многое из того что уже заготовлено. Они конечно знают о крепости и от купцов, и от доносчиков, да только не все.

— А ты хороший охотник Олай. На такую приманку, как крепость, они клюнут! Послов действительно надо принять. Мало того им нужно рассказать, как богато и сытно живут люди Коваря, как ведут торговлю, да только всех стрелков я на тот момент спрячу на «Волчьем острове» пусть оборотень со своими волчатами с ними пообвыкнуться. Пяти сотням станет там тесновато, да ничего, потерпят. Для вида покажу послам дружину князя Александра. Добрые ратники, лихие и проворные. Здесь они мои гости, и велено им подчиняться мне в ратном деле как воеводе, но кажется, что случись промашка, станут они первым делом выручать Александра. Так что большой ставки на них делать не стану, а покамест пусть послужат, станут ширмой. Нарочно на двор видно поставлю, да чтобы послов встретили. На том и порешим.

Хлопнув пригорюнившегося боярина по плечу, я ожидал, что он вскинется с присущей ему надменностью, но он только скривился лицом и забубнил потерянно: — Вот, дожил! Сначала Юрий, воротившись после смерти Ингвара, меня с крыльца пинками сковырнул. Хорошо не зарубил! Потом эти вонючие степняки наскочили, насилу от них отбился! Не подоспей вовремя твой черемис, лежал бы сейчас избитый и ограбленный. А тут собственный зять тумаками да затрещинами встречает! — тяжело вздохнув, боярин и затих обиженно.

— Не скули дедуля! Ступай к доченьке своей любимой и внуку ненаглядному. Небось соскучился, а? И вообще, ведешь себя как неродной. Мой дом — твой дом! Отдохни, в баньке попарься! А за обедом мы с тобой одно дело обсудим — тебе понравится! Все потерянное с лихвой вернешь! Важным человеком станешь! В конце концов, ты все же на своей земле, а в обиду я тебя не дам! — и подхватив бережно под локоть повеселевшего боярина проводил его до дома. По пути он все порывался выпытать у меня, что за дело я хочу ему предложить. На что получил ответ: — Готовь боярин сундуки — «богачество» складывать!

Позже, когда вконец умиротворенный боярин, после трогательной встречи с дочерью и внуком, горячей баньки и сытного обеда; блаженно развалясь на подушках, все же не забыл про обещанное мною дело и вскинувшись, пристал с расспросами. Пришлось допоздна втолковывать ему азы банковского дела, объяснять устройство страховых и акционерных обществ, что представляют собой ценные бумаги. С боярина мигом слетело уныние и хандра.

Еще больше он воодушевился, когда я пообещал снабдить его начальным капиталом. Я посоветовал ему основать страховое общество, как наиболее перспективное. Торговцы охотно будут платить взносы, за возможность без потерь заниматься своим делом. Охрану торговых караванов, я обеспечу.

Кредиты купцам из моей казны давались и раньше, но от случая к случаю. Порядка и учета особого, в этом деле, не было. Хлопнули по рукам — вот и вся банковская операция. Поэтому, придется основать настоящий банк.

Надо отдать должное боярину, он серьезно взялся за это дело. Связей в торговом мире у него предостаточно, все знали его деловую хватку — своего барыша он не упустит, но на чужое — не позарится. Схитрить по мелочи — может, но все в рамках допустимого.

Я был доволен, что пристроил к делу тестя и заодно спихнул на него все денежные дела и расчеты. Стало больше времени заниматься основными проблемами.