Краткая история Австралии

Глава 9. Воссоздание Австралии (1975–2004)

После хронической политической нестабильности, которая знаменовала провал консерваторов, и лихорадочного темпа жизни при Уитлэме, последовавшие затем годы выглядят неким состоянием равновесия. В период между 1975 и 1991 гг. правительство сменилось только один раз, и два премьер-министра сохраняли свой пост примерно одинаковое время. Оба по-своему стремились обеспечить уверенность в будущем, которой хотел электорат, и оба придерживались нейтральной позиции.

Однако в сложившихся обстоятельствах не могло быть и речи об уверенности в будущем без отказа от укоренившихся старых привычек. Один премьер видел путь к изменениям в конфронтации, другой — в консенсусе, но инициируемые и тем и другим перемены были недостаточными. И в том и другом случае надо было идти дальше, отказываться от той или иной устаревшей практики и предпринимать дополнительные нововведения. Оба лидера весь свой немалый личный авторитет использовали для ускорения процесса реформ. И оба подверглись осуждению, как только оказались вынужденными уйти со своего поста вследствие нерешительности и несостоятельного руководства. Преследуя постоянно ускользающую цель обеспечения конкурентоспособности, австралийцы оказались вовлечены в бесконечный процесс национального обновления.

Первым из этих лидеров был Малкольм Фрейзер, возглавлявший коалицию Либеральной и Национальной партий в 1975–1983 гг. Этот высокий худой отпрыск крестьянской династии из вотчины либералов — штата Виктория — получил образование в частных школах и Оксфордском университете. Его робкие и неуклюжие манеры обычно принимали за аристократическую замкнутость. Мрачная решимость, с которой он добивался власти, не исчезла и тогда, когда он занял свой пост: он постоянно подстегивал своих коллег, импульсивно, хотя и целеустремленно вникая во все аспекты политики. «Кто сказал, что жизнь должна быть легкой» — так любил провоцировать собеседников этот человек казалось, наследовавший привилегии правящего класса, но это было его настоящим кредо, и он сам не щадил своих сил. Фрейзер считал австралийцев слишком избалованными, что в условиях острой конкуренции их необходимо отучить полагаться только на заботу государства. Стараясь насколько возможно уменьшить вмешательство государства в дела общества, он сам, однако, постоянно влезал в вопросы управления, видя в этом проявление сильного лидерства. Суровый индивидуализм боролся в нем с инстинктивным патернализмом тори.

Фрейзер победил на выборах 1977 и 1980 гг. дискредитировавшую себя Лейбористскую партию, а в 1983 г. электорат отвернулся от него, выбрав нового лейбористского лидера — Боба Хоука. Если не считать, что тот тоже учился в Оксфорде, будучи стипендиатом Родса, Хоук почти во всем отличался от Фрейзера. Один был высоким, другой — низкорослым один выражался кратко и четко, другой предпочитал разговорную речь. Фрейзер был резок, Хоук успокаивал; Фрейзер отличался корректностью, Хоук некогда любил выпить и слыл волокитой; Фрейзер воспринимал власть как свой долг, Хоук добивался популярности с почти библейским убеждением, что это его предназначение.

Новый премьер-министр родился в семье конгрегационалистского священника, работал в Австралийском совете профсоюзов и в 1970 г. стал его первым председателем, который никогда не работал среди рабочих. На этот пост были и другие кандидаты, но никто не мог так искусно лавировать между членами Совета и работодателями, непостижимым образом добиваясь новых договоренностей. После того как Хоук стал членом парламента и проложил себе дорогу к руководству, он отказался от большинства своих вольных привычек. Известный повеса, он теперь предстал перед публикой в атрибутах человека, облеченного властью, сидя за внушительным письменным столом на фоне шкафа с муляжами книг на полках, ворчливо настаивая на необходимости национального примирения.

Во время конституционного кризиса, который завершился роспуском лейбористского правительства в 1975 r., временно исполняющий обязанности кабинет организовал митинги. Малкольм Фрейзер, лидер партии либералов, приветствует своих сторонников в Мельбурне (Мельбурн, Аде, 1975)

Оба лидера стремились отыскать решение насущных государственных проблем, ибо с окончанием золотого века правительства сталкивались не столько с возможностями, сколько с трудноразрешимыми задачами. Возникли стратегические трудности во внешней политике и симптомы внутреннего напряжения: деградация окружающей среды, разрушение семейных отношений, наличие бездомных и распространение преступности.

Боб Хоук воодушевлен успехом яхты Алана Бонда, который выиграл Кубок Америки в том же году, когда Хоук занял пост премьер-министра (West Australian Newspapers Ltd)

В новой неопределенной ситуации правительства стремились восстановить сплоченность и целеустремленность нации. Прежде всего, они пытались залатать дыры в экономике, которая более не обеспечивала надежного роста и постоянной занятости. После длительного бума мировая экономика характеризовалась слабым, неустойчивым ростом, высокой и постоянной безработицей. Австралия же столкнулась с особыми проблемами: ее зависимость от экспорта сырьевых товаров делала ее все менее конкурентоспособной в условиях глобальной экономики, в которой доминировали производителя товаров с высокой степенью переработки и индустрия сферы обслуживания.

Быстрый рост финансовых рынков, увеличившаяся мобильность капитала и переход от трудоемкого фабричного производства к высокотехнологичным информационным видам индустрии создали новый экономический порядок, который иногда называют постиндустриальным. Постиндустриализм, в свою очередь, повлек за собой изменения самой модели производства, в котором сборку комплектующих на конвейере заменили манипуляции символами на экране компьютера. Информационная революция создала виртуальную реальность, а ее пророки провозгласили наступление постматериальной эры. Однако поразительной особенностью жизни Австралии в последней четверти ХХ в. было не это, а небывало глубокое влияние экономики.

В общественной жизни, как никогда ранее, стали главенствовать потребности бизнеса, а те, кто чувствовал себя уверенно в реалиях неоклассической экономики, пользовались беспрецедентным авторитетом. В сводках новостей доминировали сообщения о биржевых индексах и движении валют. Терминология рыночной экономики стала языком государственной политики и проникла почти во все сферы общественной жизни. Появилась новая теология — неолиберализм, а в Австралии для нее придумали отдельный термин — «экономический рационализм». Он был примечателен не столько склонностью своих приверженцев включать в силлогизмы чуть ли не любую форму человеческого поведения, сколько признанием логики рынка единственным способом мышления.

Правительство Фрейзера стремилось справиться с экономическими трудностями страны путем решения проблемы инфляции. Оно считало, что снижение цен и зарплат и восстановление прибыльности возродят экономическую активность. Сокращение правительственных расходов должно было покрыть государственный дефицит, уменьшить потребность государственного сектора в финансовых резервах и уменьшить банковский процент в интересах увеличения частных инвестиций. В течение тридцати лет государственные расходы и доходы росли вместе с ростом национального продукта; теперь австралийцы столкнулись с урезанием государственных программ и расходов на них.

Инфляция действительно уменьшилась, но к 1978 г. число безработных перевалило за 400 тыс. человек. В то же время с иностранных капиталовложений были сняты ограничения, с тем чтобы расширить промышленность, работающую на экспорт. Фермеры поставляли на экспорт уже не шерсть, а мясо и пшеницу, но больше всего средств поступало от продажи электроэнергии и минералов. Резкое повышение цены на нефть позволило Австралии стать важнейшим поставщиком угля, увеличить продажу нефти, газа и урана. Для вывоза на азиатские рынки природных ресурсов были открыты новые шахты в Западной Австралии и Квинсленде.

Позиционирование Австралии как источника полезных ископаемых было рискованной стратегией. Доля сырья в мировой торговле снижалась, и цены на него падали. Новые проекты добычи природных ископаемых создавали сравнительно мало рабочих мест, не в последнюю очередь из-за внедрения технологических инноваций, к тому же влияние на обменный курс бума в области добычи природных ресурсов отрицательно сказывалось на других отраслях. Когда в 1982 г. рост экспорта прекратился, а сельскохозяйственный сектор пострадал от засухи, правительство ослабило контроль за государственными расходами и денежной эмиссией. Возобновившаяся инфляция, снижение зарплат и дальнейший подъем безработицы привели к поражению правительства на выборах 1983 г.

Лейбористы пришли к власти с альтернативной стратегией, опиравшейся на их особые взаимоотношения с профсоюзами. По условиям законченного с Австралийским советом профсоюзов соглашения (Получившего название «Аккорд».), рабочие должны были отказаться от требований повышения заработной платы в обмен на создание рабочих мест. Конфликт удалось заменить сотрудничеством благодаря согласованным усилиям, направленным на то, чтобы Австралия снова наконец, взялась за работу. Общенациональный экономический саммит, проведенный в Канберре менее чем через месяц после выборов и узаконивший эти договоренности, был проведен в театральной форме, не имевшей ничего общего с устоявшейся политической практикой. Из здания парламента удалили избранных представителей страны, чтобы освободить место для бизнесменов и лидеров профсоюзов для заключения Аккорда. Профсоюзы смирились с замораживанием заработной платы, а работодатели приняли возврат к системе централизованной фиксированной отплаты труда. Компенсацией для работников за их готовность проявлять терпение в вопросах зарплаты стало восстановление государственной системы медицинского страхования, а также некоторые другие улучшения по линии государственных выплат.

Кроме того, были приняты государственные программы с целью поддержки ключевых отраслей промышленности, таких, как сталелитейная и автомобилестроение.

Как стратегия в области занятости Аккорд работал. До конца десятилетия было создано полтора миллиона рабочих мест, и количество безработных уменьшилось с 10 % в 1983 г. до немногим более чем 6 % в 1989 г. Но, пытаясь повысить конкурентоспособность, лейбористское правительство пошло и на другие реформы. В конце 1983 г. оно отказалось от защиты курса национальной валюты и пошло на свободное образование цены австралийского на рынке. Контроль за обменом иностранной валюты был снят, контроль за внутренними банками уменьшен, и иностранные банки получили возможность с ними конкурировать. Если Аккорд был тем пряником, который обеспечивал участие промышленного сектора в реконструкции австралийской экономики, то отсутствие финансовой регуляции стало тем кнутом, который побуждал ее двигаться вперед под ударами увеличившейся конкуренции. Пол Китинг, который в качестве казначея вдохновлял эти реформы, хвалился: «Мы первое поколение послевоенных австралийских политиков и экономистов, которые наладили по-настоящему открытую рыночную экономику».

После проведения финансовой либерализации экономическое положение Австралии стало зависеть от изменчивых оценок международных валютных спекулянтов. В результате быстрого роста внешних заимствований и постоянного торгового дефицита к 1986 г. доллар потерял 40 % своей стоимости. К этому времени чистый внешний долг, наполовину государственный, наполовину частный, составлял 30 % национального продукта, и каждое новое падение курса доллара его увеличивало. В мае 1986 г. Китинг заявил: «Мы должны рассказать австралийцам правдиво, честно и серьезно, в какой международной яме находится сейчас Австралия». Он предупреждал, что если не снизить цены и не увеличить объем торговли, «мы кончим как страна с третьесортной экономикой… как банановая республика».

Этот эпитет вызвал шок, эхом отозвавшись во всей стране. Казалось, Австралии угрожает опасность последовать по пути разрушения за другими белыми обществами переселенцев. Как и они, Австралия создала высокий уровень жизни, опираясь на свой экспорт, между тем ее товары больше не пользовались устойчивым спросом. Как и они, Австралия имитировала европейскую цивилизацию, но, по словам двух экономистов-историков, «современная австралийская экономика по сути своей не очень "европейская"». Они считали ее еще менее эффективной, чем экономику Канады: большая часть современных технологий импортируется для того, чтобы обеспечивать немногочисленное население, чье благополучие зависит от эксплуатации природных ресурсов. По их словам, «если характеризовать три классических фактора производства, то земля разворована, капитал получен взаймы, производительность труда низка».

Сравнение Австралии с банановой республикой подготовило аудиторию Китинга к шоковой терапии, урезанию государственных расходов, дальнейшему замораживанию заработной платы, еще большей открытости австралийского бизнеса для международной конкуренции. На смену политике уменьшения финансового регулирования пришли планы прогрессивного сокращения тарифов, защищавших отечественную промышленность, и появились первые предложения об ослаблении централизованной фиксации заработной платы. С введением дальнейших мер по дерегулированию могли исчезнуть те непременные черты, которые с самого начала были характерны для Австралийского Союза. В этом случае центральный принцип, определявший жизнь поселившихся в Австралии людей: наличие сильного государства, способного защитить уровень жизни населения, — уступит поле действия свободному рынку. Все было в руках лейбористов.

Кампания по демонтажу базовой установки на регулятивные функции всего австралийского общественного устройства во многом опиралась на созданные за рубежом прецеденты. После того как закончился длительный бум и не удалось восстановить экономическое процветание с помощью кейнсианских методов, наметился общий сдвиг вправо. Избрание консервативного правительства в Британии и президента-республиканца в США в конце 1970-х годов возвестило начало наступления на профсоюзы, атаку на систему социального обеспечения и смешанную экономику. Апологеты «новых правых» вели речь не о несостоятельности рынка, а о несостоятельности правительства, не о свободе от опасности, а о свободе рынка как основе свободного общества. Приверженцы такой политики называли себя «новыми правыми» в отличие от прежних правых, более прагматичных консерваторов.

Идеи «новых правых» были поддержаны в Австралии институтами по разработке стратегий и исследовательскими центрами, пропагандировались обозревателями в средствах массовой информации и были вскоре восприняты государственной политикой. Они апеллировали к производителям экспортной продукции и другим противникам протекционизма: недавно образованная Национальная федерация фермеров вместе с крупнейшими магнатами горнодобывающей промышленности требовала отмены обременительных тарифов и гарантированной заработной платы. Им раскрыли свои объятия противники государственного обеспечения, которые считали, что эта система лишь держит людей в зависимости и укрепляет контрпродуктивную бюрократию. Юристы из числа «новых правых» утверждали, что система арбитража и централизованного определения заработной платы укрепляет болезненный и кровосмесительный «клуб индустриальных отношений». Крупные организации работодателей поначалу сопротивлялись призыву отменить эту систему, но, по мере того как австралийский бизнес стал чувствовать холодный ветер международной конкуренции, они стали приветствовать снятие ограничений для рынка рабочей силы.

Консервативные политики с большей осторожностью расценивали электоральные перспективы поэтики «новых правых»: в 1984 г. они проиграли лейбористам, перехитрившим их своей политикой смягчения финансового регулирования, а в 1987 г. их шансы погубила популистская кампания авторитарного премьера Квинсленда Джона Бьелке-Петерсена, которого они выдвинули на роль национального лидера. Наследие патерналистского либерализма Мензиса и вся совокупность австралийских традиций превращали поворот к правому радикализму в опасную игру. В этой стране индивидуализм был возможен лишь при условии защиты со стороны сильного государства. Индивидуализм в трактовке «новых правых», такой индивидуализмом, который предоставлял неограниченный выбор его пользователю, пока тот был способен за него платить, выглядел рецептом политического самоубийства. Нежелание Либеральной партии поддерживать экономическую политику «новых правых» позволило лейбористам присвоить эту политику себе.

На протяжении 1980-х годов отсутствие финансового регулирования наряду с волатильностью глобального движения капиталов привело к череде повышений и падений на фондовом рынке. Средства, которые могли бы быть вложены в исследования, экономическое развитие и повышение производительности труда, попали в сундуки нового поколения корсаров, с помощью долгового финансирования грабивших успешные компании. Корпоративные авантюристы создавали бумажные империи, строили грандиозные особняки, приобретали частные самолеты и произведения искусства, предавались бесконечным развлечениям и не скупились на политические воздаяния. Золотой век превратился в позолоченный век неудержимых излишеств.

Политики-лейбористы считали, что эти не скованные запретами и обязательствами богачи намного талантливее, чем старшее поколение истеблишмента, заседавшее в советах корпораций. Им нравился их предпринимательский энтузиазм, они приветствовали приобретение ими зарубежных активов по абсурдно завышенным ценам, усматривая в этом свидетельство внешней экспансии австралийского бизнеса. После того как под влиянием займов распух национальный долг, повысился курс доллара и, следовательно, возрос торговый дефицит, правительство, наконец, нажало на тормоза. Избавившись от механизмов, способных оживить экономику, оно смогло лишь завести ее в тупик из-за постоянного увеличения процентных ставок, которые к 1989 г. достигли 20 %. Последовавший за этим коллапс сокрушил крупных предпринимателей вместе с тысячами мелких предприятий. «Для Австралии это — необходимая рецессия», — упрямо настаивал главный казначей.

Снова стала расти безработица, которая в 1992 г. превысила 10 %. Все усилия приспособить австралийскую экономику к новой модели торговли и инвестиций, хотя и позволили улучшить производительность, привели к устойчивому торговому дефициту и увеличению внешнего долга. Австралия оставалась в зависимости от иностранных капиталовложений и была подвержена циклическим подъемам и спадам. Опора на рыночные силы привела не к повышению, а к понижению показателей роста экономики по сравнению с послевоенными годами, когда она регулировалась правительствами, а также к большему неравенству и уязвимости. Впрочем, так было во всех странах, которые в 1980-х годах проводили в жизнь программу «новых правых».

Однако опыт Австралии отличался тем, что отмена регулирования была проведена лейбористским правительством. Лейбористы сочетали неолиберальную экономическую политику с корпоративистскими методами правления в попытке сохранить социальные параметры в работе рынка. Аккорд предусматривал некоторую защиту от последствий программы «новых правых», характерных для Британии и США: здесь процент безработных был меньше, заработная плата не опускалась ниже определенного уровня, нуждающиеся получали большую помощь. Уступая экономическим аргументам «новых правых», лейбористы все же надеялись избежать безжалостного отказа от ответственности за положение слабых и уязвимых.

Как и Маргарет Тэтчер, Пол Китинг настаивал на том, что альтернативного пуги нет. В 1990 г. он твердил о необходимости «убрать от рынка бесцеремонные руки бюрократии». Предложенный им выбор был суров: Австралия может продолжать «противопоставлять себя реалиям мировых рынков» или «отступить к несостоятельной политике прошлого». Глобализация — ключевое слово для обозначения этих реалий — служила как диагнозом, так и средством защиты от тех резких перемен, которые охватили Австралию. Их предчувствовал австралийский эрудит Барри Джонс, рассмотревший будущее своей страны в постиндустриальном мире в книге «Спящие, проснитесь!» (Sleepers Wake! 1982). Австралии предстояло либо приспособиться к задачам и возможностям века информации, либо ей грозило будущее без работе Джонс стал министром науки в правительстве Хоука. Он популяризировал понятие «умная страна» для обозначения изобретательной, бдительной и способной к адаптации Австралии, какой он хотел ее видеть. Но в 1990 г. его изгнали из министерства.

К тому времени угрожающе реальной казалась мрачная обратная альтернатива. Исчезали те виды занятий, которые некогда обеспечивали надежную занятость. Продукция отечественных производителей одежды и обуви не могла больше конкурировать с дешевым импортом; предметы домашнего обихода поставлялись из Юго-Восточной Азии по низким ценам; городские офисы, ранее наполненные множеством машинисток и секретарей, теперь занимали персонажные компьютеры, которые придумывали в Силиконовой долине, а собирали где-то за границей. К сожалению, рост новых, высокотехнологичных отраслей промышленности, которые, казалось, должны бы поглотить излишек рабочей силы, не был устойчивым. Работодатели теперь не хотели содержать большой постоянный штат работников. Те, кто рассчитывал на карьеру и старался выбрать себе на всю жизнь такое занятие, в котором бы ценился опыт, которое позволяло бы со временем достойно выйти на пенсию, казались старомодными людьми. В среде менеджеров и специалистов считалось, что находиться на одной и той же должности дольше нескольких лет равносильно признанию своей несостоятельности.

Бремя подобных изменений ложилось главным образом на тех, кто меньше всего был способен его вынести. Потеря постоянной работы особенно пагубно сказывалась на иммигрантах из среднего класса, как мужчин, так и женщин, селившихся вблизи фабрик в больших городах. Упадок тяжелой промышленности ударил по таким индустриальным центрам, как Ньюкасл и Уоллонгонг в Новом Южном Уэльсе, Уайалла и Элизабет в Южной Австралии. Закрытие заводов в небольших городах еще больше усложняло жизнь сельских обитателей. С уменьшением фермерского населения стали закрываться школы, больницы, магазины и банки. От изменения практики найма, при которой выбрасывались на улицу наименее опытные работники и постоянный штат заменялся случайными кадрами, работающими неполный день, пострадала молодежь, не находившая применения после окончания школы, и процент безработных среди молодых людей оставался постоянно высоким.

В 1980-х годах уровень участия в рабочей силе вырос. К движению женщин за оплачиваемый труд, набиравшему силу в 1960- 1970-х годах добавились работники с неполным рабочим днем. Дискриминационная практика, стоявшая на страже интересов кормильца-мужчины, уходила в прошлое, но многим семьям необходим был заработок обоих взрослых, чтобы свести концы с концами. Каждая шестая семья в период между 1974 и 1987 гг. была неполной, и одинокие отец или мать, имевшие детей на иждивении, скатывались за черту бедности.

Правительство Хоука вызывало тревогу своей неспособностью обеспечить полную занятость населения и остановить грядущий упадок. Опрометчивые предвыборные обещания премьер-министра в 1987 г., утверждавшего, что «к 1990 г. ни один ребенок в Австралии не будет жить в бедности», теперь оборачивались против него. Лейбористы оставались верными системе социального обеспечения, но направляли помощь главным образом тем, кому надо было приумножить уже имеющееся имущество и доходы. Внимание стали уделять прежде всего созданию рабочих мест и обучению, что привело к резкому росту числа школьников и расширению высшего образования. В свою очередь это повлияло на сферу занятости благодаря новым школьным программам, которые ориентировали обучение на приобретение практических навыков, и применению рыночного принципа «потребитель платит» в университетах, где была введена отложенная оплата за обучение. И в миграционной политике, после ее пересмотра в 1988 г., появился новый акцент на наличие квалификации и делового опыта у иммигрантов.

В жертву новой государственной политике было принесено стремление к равенству. В течение 30 лет после войны социальнодемократические правительства стремились уменьшить неравенство в благосостоянии, доходах и возможностях, порождаемое капиталистическим рынком. Эта борьба за равенство была остановлена, и на протяжении 1980-х годов во всем мире усилилась поляризация богатых и бедных. Австралии с ее остатками системы государственного обеспечения и низким уровнем социального обеспечения по сравнению с другими странами, где существовали универсальные системы социального обеспечения, было легче выполнить свои обязательства перед бедными. Она тратила меньше средств, но большая часть того, что тратилось, шла в карманы нуждающихся. Однако это ограниченное перераспределение средств в интересах бедных не могло обуздать роста доходов на другом конце шкалы благосостояния. При замороженной заработной плате доля прибыли возрастала, и богатые становились богаче. Они устанавливали себе избыточно высокие административные оклады и реализовывали свои сверхдоходы, скупая собственность и ценные бумаги. Они все меньше стремились делиться своим избыточным достатком, используя «налоговые гавани», чтобы минимизировать вклад в общественный доход, и все больше афишировали свои богатства. Снятие финансового регулирования не просто устранило институциональную инфраструктуру, которая связывала отдельных людей взаимными обязательствами, но и разрушила чувства, поддерживавшие социальную солидарность. Низость духа проявлялась в том, что к жертвам безработицы относились с презрением, то и дело их называли бездельниками, живущими на подачки. Под влиянием ослабления взаимопомощи, махрового индивидуализма, попиравшего любовь, долг и жертвенность, расцвел культ эгоизма.

Самым дерзким среди корпоративных пиратов, процветавших в 1980-х, был англичанин-мигрант Алан Бонд. Он начал свою трудовую деятельность, рисуя вывески и рекламные плакаты в Перте, затем занялся застройкой земельных участков и построил международную корпоративную империю, владевшую активами в недвижимости, горнодобывающей промышленности, пивоварении и СМИ. В результате обрушения фондового рынка в 1987 г. все его дела всплыли на поверхность, а к 1990-му временные управляющие все еще разбирались с его банкротством, пытаясь отследить активы акционеров. Бонд попал за решетку — в отличие от других предпринимателей, которым удалось бежать за границу или избежать приговора суда. В 1989 г., когда журналисты, специализирующиеся на финансовой тематике, прежде превозносившие его предпринимательский талант, начали сомневаться в его состоятельности, Бонд, выступая в Национальной галерее, где выставлялась часть его коллекции картин, сравнил отношение к себе с историей художников-импрессионистов. По его словам, этих смелых, творческих людей, как и его самого, подвергали «критике и насмешкам». Они тоже были жертвами такого типичного для Австралии ревнивого отношения к неординарным людям, учившего «не высовываться»²⁶.

Приобретя картины импрессионистов, Бонд «высунулся», присвоил право на применение к самому себе и этого выражения. Поборники равноправия в Австралии однажды уже использовали его, осуждая людей, возносивших себя над другими. Критика таких людей, проявление неуважения к ним считалась национальной добродетелью. Затем в последний год полномочий правительства Уитлэма, когда стремление к равенству утратило решительность, один из высокопоставленных либералов внес новую нотку, провозгласив: «Высовывающиеся, все больше высовывающихся — вот что нужно этой стране». К 1980-х годах термин утратил все свои уничижительные оттенки. Высовывающиеся теперь были национальным достоянием, воспевались в панегириках практически во всех сферах деятельности. Наконец, в 1984 г. свою дань уважения получили успешные австралийские женщины²⁷. Поскольку неравенство в престиже, богатстве и власти было обязательной стороной предприимчивости и успешности, австралийцам было предложено отбросить ненужною скромность, чтобы добиться успеха. Критика стала считаться национальным пороком в стране, забывшей, что «достигнуть» — глагол переходный.

В течение 1980-х годов Австралия ликвидировала большую часть институтов, которые ограждали ее небольшую торговую экономику мерами торгового протекционизма от воздействия внешних потрясений. Мало кто оплакивал кончину политики Австралийского «устроения». Критики говорили о том, что она использовалась для защиты групповых интересов, потворствовала проведению неэффективной политики и душила инициативу. Чаще всего они утверждали, что она просто неустойчива, потому что глобализация, лишает национальные правительства способности противостоять рыночным силам. Некоторые члены лейбористского правительства стремились совместить процесс реформирования с эгалитарными традициями и сохранить способность поддерживать уровень жизни населения. Однако эти надежды затухали, по мере того как продолжалось дерегулирование хозяйства, а возможность контролировать его последствия уменьшалась. К концу десятилетия Австралия рассталась с прошлым и дрейфовала в изменчивых водах глобального рынка, менее защищенная и более уязвимая.

Правый поворот в экономической и социальной политике совпал с возрождением атмосферы «холодной войны». После поражения Америки во Вьетнаме, частичной разрядки в отношениях с Советским Союзом и сокращения военных расходов ряд унизительных отступлений в конце 1970-х годов привел нового президента США Рональда Рейгана к решению оказать сопротивление коммунистической «империи зла». Подбадриваемые со стороны Маргарет Тэтчер, США возобновили гонку вооружений. Австралия с самого начала оказала демонстративную поддержку второму этапу «холодной войны». Малкольм Фрейзер не раз указывал на угрозу советского морского присутствия в Индийском океане: он поощрял расширение американских коммуникационных баз в Австралии и ответил на советское вторжение в Афганистан попыткой не допустить участия Австралии в московских Олимпийских играх 1980 г.

Таким образом Фрейзер приветствовал действия Рейгана и полностью поддерживал новое подтверждение могущества Америки. С другой стороны, отношения Фрейзера с Тэтчер были гораздо более прохладными, частично из-за споров на форумах Содружества Наций по вопросу о белых режимах в Южной Африке. Фрейзер мужественно критиковал апартеид, и права человека были важным элементом его внешней политики, в которой немаловажное место занимал региональный фактор. Фрейзер видел в Китае союзника в борьбе против Советского Союза. Он посетил Пекин раньше, чем Вашингтон; он приветствовал в 1979 г. вторжение Китая во Вьетнам и поддержал неофициальную коалицию Китая и Японии с Ассоциацией государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) с целью сдержать угрозу со стороны Советского Союза. Это, в свою очередь, заставило Австралию сблизиться с АСЕАН как с главным региональным форумом и высветило проблемы в ее отношения с Индонезией.

Эта страна, являясь ближайшим и самым населенным соседом Австралии, возникла во второй половине ХХ в. и стала представлять непосредственную угрозу. Управляемая агрессивно выступающим против империализма Ахмадом Сукарно, Индонезия в 1962 г. присоединила западную часть Новой Гвинеи, а в следующем году вступила в конфронтацию с Малазийской конфедерацией, что послужило основанием для опасений относительно возможности развития конфликта с Западом. В 1965 г. генерал Сукарно разгромил Индонезийскую коммунистическую партию, убив сотни тысяч ее членов. В результате опасения антизападной политики потеряли остроту, однако коррупционный и авторитарный режим Сукарно сам по себе представлял опасность. В 1975 г. Индонезия вторглась в бывшую португальскую колонию Восточный Тимор, а в последующие годы варварски подавила сопротивление как в Тиморе, так и в провинции Новая Гвинея. Правительства Уитлэма и Фрейзера вынуждены были принять результаты этой агрессии. Хоук пытался оправдаться, объясняя свои действия необходимостью переговоров с Индонезией о разделении богатых залежей нефти, находящихся под дном Тиморского моря.

Приоритет экономики повлиял не только на внутреннюю, но и на внешнюю политику: в 1987 г. были объединены министерства иностранных дел и торговли. Торговля стала в большей степени ориентироваться на регион, поскольку баланс мировой экономики сдвинулся в сторону Тихого океана: к 1984 г. тихоокеанская торговля превзошла по объему трансатлантические связи. Пока европейская экономика в 1980-х годах переживала застой, Япония и четыре «тигра» — Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур — быстро набирали силу. Индонезия и Малайзия следовали по тому же пути индустриального развития, а Китай сбросил оковы своей командной экономики и начал интенсивно двигаться в том же направлении.

Австралия увеличила объем торговли с Азией, которая к 1980 г. поглощала половину австралийского экспорта и обеспечивала половину импорта, но доля Австралии на мировом рынке падала. Торговый блоки Европы и Северной Америки добивались большего доступа к рынкам азиатских стран, и возникла серьезная опасность того, что Австралия окажется в стороне. Если бы Австралия отгородилась от Азии, то новые индустриальные страны региона превзошли бы ее жизненный уровень, превратив ее в «бедное белое отребье» на юге Тихоокеанского региона. Правительство проявляло чудеса изобретательности в создании Кернской группы стран — экспортеров сельскохозяйственной продукции в ходе подготовки к новому раунду международных торговых переговоров 1986 г., но заставить США соблюдать правила свободной торговли в сельском хозяйстве оказалось намного труднее. После подписания соглашения в 1983 г. стали более тесными экономические связи с Новой Зеландией.

Как в самом регионе, так и за его пределами Австралия стремилась играть независимую роль. Назначенный министром иностранных дел после 1987 г., Гарет Эванс на международных форумах проявлял не меньшую активность, чем Эватт 40 лет назад. Эванс способствовал разрешению проблемы Камбоджи, направлял миротворческие силы как в этот, так и в другие районы во время локальных конфликтов. Он выступал за ядерное разоружение и в целом действовал в преобразующей роли добросовестного члена международного сообщества. Его усилия неизменно встречали сопротивление правительства Хоука, всецело преданного западному альянсу, что в последней фазе «холодной войны» означало со стороны Австралии безоглядную поддержку Америки, утверждавшей себя в качестве все более доминирующей силы. Американские коммуникационные базы, приобретавшие большее, чем когда-либо, значение при наличии нового поколения стратегических вооружений, оставались в священной неприкосновенности. Американские военные корабли обладали незыблемым правом заходить в местные порты независимо от наличия на борту ядерного оружия.

Когда в 1986 г. лейбористское правительство Новой Зеландии отказало США в этом праве и администрация Рейгана приостановила выполнение своих обязательств в рамках АНЗЮС по отношению к далекому дерзкому форпосту, Австралия осталась верной своему могучему союзнику. АНЗЮС не терял своей актуальности не потому, что гарантировал Австралии безопасность (во время Тиморского кризиса стало ясно, что Индонезия для США важнее Австралии), но потому, что обеспечивал ей членство в западном альянсе и тем самым давал доступ к американским технологиям и разведывательным данным. Бремя участия в военном союзе приходилось нести стране, обладавшей весьма ограниченной мощью.

Второй этап «холодной войны» завершился в конце 1980-х годов падением коммунизма. Советская экономика с ее ставкой на тяжелую промышленность была не в состоянии приспособиться к нуждам новых информационных технологий. Необходимость направлять на вооружение все большие ресурсы больной экономики, соревнуясь с растущими военными расходами CШA, отражалась на жизненном уровне народа, который уже нельзя было ни убедить, ни заставить оставаться в повиновении. Жесткая система централизованного контроля, навязывание обанкротившейся идеологии, тотальная коррупция и цинизм привели к цепной реакции мирных революций в Восточной Европе и свержению Ельциным Горбачева. Величайшее соревнование капитализма и социализма, характеризующее весь ХХ век, закончилось. Был побежден не только тупиковый командный социализм коммунистических стран, но и более умеренный коллективизм, к которому шли лейбористские движения на Западе.

Вместе с этим триумфом возобновились заявления о том, что пришел конец идеологии и даже истории. Пока делались все эти заявления, произошло обострение идеологических разногласий в австралийской политике. Коалиционные партии, снова проигравшие выборы в 1990 г., обратили свой взор на опытного экономиста Джона Хьюсона, который быстро разработал бескомпромиссную экономическую программу в духе «новых правых», предусматривавшую регрессивную систему налогообложения, дальнейшее сокращение государственного сектора, более резкую ликвидацию протекционистских тарифов и регулирования рынка труда. Лейбористский премьер-министр Хоук к этому времени утратил интерес к дальнейшим переменам; его энергия на служебном посту была исчерпана, и в 1991 г. его сменил Китинг.

Бывший казначей, выступавший в 1980-х годах за отмену государственного регулирования экономики, принялся энергично продвигать меры по выходу из рецессии. Они включали в себя продажу государственных предприятий и ослабление централизованного установления уровня заработной платы. Австралия построила самые разнообразные государственные предприятия, охватывающие газо-, электро- и водоснабжение; обслуживание воздушного, железнодорожного и морского транспорта, а также аэропорты и морские порты; банковские, страховые и другие финансовые услуги. К концу века не многие из этих видов деятельности оставались в руках государства. В результате приватизации и проведения тендеров на предоставление услуг правительство в большей степени стало покупателем, чем продавцом.

Не менее резкие изменения произошли в установлении уровня заработной платы, поскольку лейбористы порывали с особой системой производственных отношений, сформировавшейся в течение ХХ в. Она включала в себя трибуналы на федеральном уровне и на уровне штатов для проведения арбитражного разбирательства взаимных требований работодателей и работников. В результате труд большинства рабочих оценивался на основе общих решений, устанавливавших ставки заработной платы и определявших условия труда. Арбитражная система централизовала трудовые отношения, поскольку решения распространялись на всю отрасль; она рассматривала объединения работодателей и профсоюзы как представительные отраслевые организации. Предполагалось, что частичная отмена централизованного регулирования трудовых отношений обеспечит хорошо организованным работникам больше стимулов для повышения производительности; а вероятность того, что рабочие, находящиеся в более уязвимом положении, могут выпасть из этого процесса, тогда не достаточно принималась во внимание.

В то же время Китинг использовал возможности своего положения как премьер-министра, а также и весь спектр идей «новых правых», скрупулезно собранных Хьюсоном, чтобы обновить свой имидж. Он перестал быть воинствующим рационалистом в экономике, сметающим препятствия на пути эффективности и конкурентоспособности; теперь он предстал в качестве компетентного администратора, понимающего, что на правительство возложена более широкая ответственность. «Когда Австралия сделала выбор в пользу открытой экономики, — утверждалось в правительственном заявлении, — народ тем самым выказал свою готовность добиваться успеха в бесконечной гонке», однако способность к постоянным переменам зависела от упругости того, что Китинг теперь называл «социальной тканью». Процветать будут те страны, где существует «социальная демократия, где правительство вносит свой вклад в создание мотивации для развития общества, где в эту постмонетаристскую, посткоммунистическую эпоху создано удачное сочетание эффективной экономики и всеобъемлющей социальной политики». Отмечая эти новые явления, Китинг все больше апеллировал к национальным традициям стойкости и стремлению идти до конца; он взывал к инстинктивной верности лейбористскому движению даже в случае неудачи. По-еле победы над Хьюсоном на выборах 1993 г. он объявил: «Это была победа тех, кто действительно верит».

Китинг вспоминал прошлое во имя будущего. Крушение старых отраслей промышленности уничтожало избирательную базу лейбористов, поскольку сокращалось число членов и возможности профсоюзов, и Лейбористская партия все больше зависела от поддержки коалиции общественных движений. Для того чтобы остаться у власти, правительство вынуждено было опираться на женское движение, защитников окружающей среды, этнические ассоциации и движение аборигенов. Поощряемые верхушками объединений, которые получали финансовую помощь и участвовали в формировании государственной политики, их прежние критики научились выражаться на их корпоративном жаргоне, использовать визуальные средства агитации, ставить понятные им цели и применять ключевые показатели их достижения. Китинг, будучи продуктом жесткой в своем прагматизме школы правых лейбористов Нового Южного Уэльса, некогда высмеивавший левых за то, что они выступали за сохранение природы, иронично трактовавший их политику как призыв «давайте снова плести корзины в Бэлмейне», теперь стал чуть ли не главным защитником всего этого.

Премьер-министр поднимал эти вопросы в своих неожиданно красноречивых и необычных по стандартам австралийской общественной жизни публичных выступлениях. В них он широко использовал национальные легенды, обновляя и дополняя их содержание. В этом Китингу помогал Дон Уотсон, его спичрайтер, историк, наделенный даром воображения и изобретательностью, сумевший обогатить приземленный словарь премьер-министра. В 1992 г. Китинг, начав свое обращение к аборигенам, собравшимся в Редферн-парке, словами: «Мы забрали традиционно принадлежавшие вам земли и уничтожили традиционный образ жизни», сразу завоевал на свою сторону скептически настроенных слушателей. В частых обращениях Китинга к памяти о жертвах, принесенных в заморских войнах, было больше противоречий: признание национального героизма, проявленного благодаря имперскому безрассудству, должно было подкрепить его призыв к окончательному разрыву с Британией и образованию Австралийской республики. Республиканизм, в свою очередь, должен был отделить в глазах избирателей устремленную вперед Лейбористскую партию от отсталых либералов, привлечь творческую энергию всей сферы культуры и использовать все разнообразие мультикультурного общества как элементы общенациональной мощи.

Национализм Китинга был направлен вовне. Он хотел, чтобы Австралия стала «конкурентоспособной, ориентированной на внешние связи, свободной от фобий» страной. Он стремился внушить австралийцам уверенность, необходимую для существования в глобализированной экономике, и приучить их к мысли, что их судьба связана с Азией. Он даже высказал мысль, что австралийское традиционное мужское товарищество можно понимать как некую азиатскую ценность. Однако далеко не все лидеры в странах Азии разделяли такой подход. Правительство Индонезии сочло, что свойственный австралийской прессе критический настрой несет в себе признаки неуважительности, что Австралия слишком озабочена вопросами о правах человека, и усмотрело в этом признак того, что этот удаленный форпост белой расы все еще предан лишь западным ценностям. Австралии было отказано в членстве в АСЕАН, а ее попытка трактовать форум АТЭС как широкий региональный блок встретила отповедь малазийского премьер-министра Махатхира. Разочарованный Китинг назвал своего коллегу «упрямцем», но это, естественно, делу не помогло.

После электоральной победы 1993 г. Китинга стала больше занимать «картина в целом», его раздражали комментаторы, высказывавшие мнение, что он перестал интересоваться экономической реформой. Между тем либеральную партию вновь возглавил прежний лидер Джон Говард. Осторожный ветеран политических сражений, он избежал прямолинейной наивности Хьюсона, который столь удачно для Китинга детально раскрыл комплексную программу «новых правых», продемонстрировав ее неприятные последствия. Воспользовавшись растущей неудовлетворенностью избирателей подуставшим правительством, Говард выдвигал максимально ограниченные цели.

Он также учел совокупные результаты политики отмены регулирования экономики, продолжавшейся более десятилетия, и особенно ее неоднозначное влияние на доходы населения. В период между 1982 и 1994 гг. у 10 % наиболее состоятельных граждан доход рос в реальном выражении на 100 долл. в неделю, а у 10 % самых бедных (пользующихся помощью системы социального обеспечения, созданной лейбористами) увеличение дохода составило 11 долл. в неделю. Но у 80 % населения, находящихся между этими двумя группами, доход реально снизился. К этой аморфной статистике и обращались коалиционные партии, используя неопределенное название «Средняя Австралия». Оно не имело ничего общего с «позабытыми людьми», к которым обращался когда-то Мензис. Он изобрел этот выразительный термин, пытаясь обновить консервативную традицию, в то время как географически не существующая «Средняя Австралия» была творением исследователей-консультантов.

В течение первого срока пребывания лидером Либеральной партии в конце 1980-х годов Говард выпустил программный документ, на обложке которого была изображена идеализированная семья: муж в нарядном костюме, благочинная жена и двое аккуратно одетых, чистеньких детей, — запечатленная перед своим солидным домом с зеленым палисадником за белым штакетником забора. Этот образ покоя и безопасности пригородной жизни восходил к временам, когда Мензис представлял семью всеобщим символом домашнего покоя, но к 1980-м годам лишь в каждом пятом домохозяйстве семья состояла из мужчины-кормильца, жены-домохозяйки и детей. Некстати воскресив этот образ, Говард игнорировал те дома, где оба партнера были заняты карьерой, но могли быть не женаты; исключал однополые пары, родителей-одиночек и родителей, продолжающих помогать детям трудоспособного возраста, семьи с детьми от предыдущих браков. Китинг высмеивал Говарда, называя его человеком, живущим прошлым, который хочет вернуть Австралию назад — в удушающую ортодоксальность 1950-х.

Говард был четвертым, самым младшим ребенком в семье владельца автомастерской; он вырос в южном пригороде Сиднея, в 1950-х годах, стал местным стряпчим и кормильцем для собственной семьи. При этом он был способным и весьма решительным политиком, а, вернув себе положение лидера либералов, стал особенно расположен к образности. Теперь он апеллировал к «борцам», «мужчинам и женщинам основной Австралии», интересами которых пренебрегали «крикливые группы меньшинств»: феминистки, защитники окружающей среды, этнические лобби, аборигены и интеллектуалы. Противопоставляя практические заботы своих борцов капризам избалованных лейбористами «элит», Говард подчеркивал общенациональные интересы: коалиция будет править «для всех из нас». Этот лозунг оказался привлекательным для многих в традиционно голосовавшей за лейбористов центральной части страны на выборах 1996 г., и эти избиратели обеспечили коалиции решительную победу.

Новое правительство проводило политику экономического либерализма и социального консерватизма. Оно приступило к дальнейшему этапу экономической реформы, уделяя усиленное внимание либерализации торговли; изменениям на рынке труда, направленным на ликвидацию дефицита и неконкурентных методов; частичной продаже «Телстры» — крупнейшего из оставшихся государственных предприятий; урезанию предоставляемых государством услуг; сокращению численности государственных служащих. Новому казначею посчастливилось раскрыть «черную дыру» в бюджете, что позволило правительству произвести дальнейшие сокращения государственных расходов и вернуть бюджетный профицит. Обрушение фондовых бирж в Юго-Восточной Азии в конце 1997 г. и последовавшая глубокая рецессия в Азиатском регионе послужили дополнительным подтверждением правильности этой политики. Сокращение спроса потребителей из Азии на австралийские экспортные товары частично компенсировалось новыми рынками, где падение цены австралийского доллара давало конкурентные преимущества. Казначей даже с гордостью заявлял, что он обеспечил «огнеупорность» австралийской экономики.

Правительство Говарда отбросило большинство программ своего предшественника для переобучения безработных, заменив их новой системой «работы за пособие», согласно которой молодые безработные должны были быть заняты на работе по месту жительства. Впоследствии оно распространило принцип «взаимных обязательств» на других получателей социального обеспечения, хотя число получающих пособия продолжало расти. В начале 1990-х годов денежные пособия получали 1,5 млн австралийцев трудоспособного возраста; к концу десятилетия их число возросло до 2,6 млн, составив 20 % рабочей силы.

В результате изменений на рынке труда стало больше работающих бедных. Начало этому процессу положило лейбористское правительство в начале 1990-х годов, когда стало поощрять переговоры о ставках заработной платы на уровне рабочего места или на уровне предприятия в качестве альтернативы централизованной общенациональной системе установления ставок зарплаты. Новое правительство пошло еще дальше, приняв Акт об отношениях на рабочем месте 1996 г. Этим законом поощрялись индивидуальные трудовые договоры в дополнение к коллективным договорам и ограничивалась сфера действия решений Комиссии по трудовым отношениям. Комиссия больше не устанавливала общенациональный уровень зарплаты, а лишь определяла пособия в рамках «социальной защиты» низкооплачиваемым работникам, которым не удавалось выторговать себе большую зарплату при заключении трудового договора.

Коалиционное правительство хотело бы пойти еще дальше в области трудовых отношений, но у него не было большинства в сенате, и оно было вынуждено договариваться о компромиссах с мелкими партиями, которые имели решающее влияние в законодательных органах. В частности, оно хотело ослабить жесткую хватку профсоюзов. Членство в профсоюзах шло на убыль, составив в 1996 г. всего лишь 31 % рабочей силы, но оставалось значительным в ключевых отраслях, таких, как морской транспорт. В 1997 г. правительство разработало вместе с Национальной федерацией фермеров и одной из основных стивидорских компаний план ликвидации Морского союза Австралии (МСА). Были набраны новые работники из числа военнослужащих и отправлены в Дубай на стажировку. Вечером 7 апреля 1998 г. охранники в масках и с собаками на поводках вошли в порты страны, чтобы сместить всех членов МСА, работавших в компании.

Министр по трудовым отношениям, прежде отрицавший, что ему было известно об организованном им же плане, торжествовал: «Сегодня правительство, действуя решительно, навело порядок в портах раз и навсегда». Он поторопился с этим заявлением. Массовые пикеты препятствовали перемещению грузов, а суды выносили решения о восстановлении работников на прежних местах. Последующие переговоры завершились новым соглашением, направленным на повышение производительности: за следующие месяцы цена акций компании увеличилась втрое. МСА пришлось согласиться на сокращение численности персонала и отказаться от многих из своих методов, а о тех, кто вызвался заменить на работе членов профсоюза, просто забыли. Среди других пострадавших в портовом споре была Австралийская радиовещательная компания, которую правительство обвинило в предвзятости; оно ввело в состав ее правления бывшего председателя Лейбористской партии штата.

Премьер-министр при вступлении в должность заявил, что он хочет, чтобы австралийцы жили «безмятежно и благополучно». Правительство поднимет завесу политкорректности и будет культивировать «широкие общественные ценности». Это «правительство настроено не на идеологию», а на «практические результаты». С этой целью Говард урезал полномочия Управления по положению женщин и приказал руководителям официальных организаций употреблять слово «председатель», а не его нейтральные с гендерной точки зрения заменители. Основные мультикультурные агентства правительства были ликвидированы, а сам термин «мультикультурализм» на несколько лет исчез из лексикона премьер-министра.

Частный охранник в импровизированном укрытии в помещении грузового терминала порта Фримантл в период портового трудового спора 1998 r. Профсоюз опубликовал эту фотографию как тревожное свидетельство организации трудовых отношений путем устрашения (Топу McDonough)

Коренные жители Австралии приняли на себя основную тяжесть упорного стремления правительства к утверждению широких общественных ценностей вместо «шумного, эгоистичного гомона влиятельных привилегированных групп, мало заботившихся о национальных интересах». Коалиция сократила финансирование программ для аборигенов. Она законодательно ограничила недавно признанные Верховным судом земельные права аборигенов на том основании, что такие права являются дискриминационными и сеют рознь. Говард взял на вооружение призыв историка Джеффри Блейни отказаться от «траурного» отношения

Его собственная версия национального прошлого подверглась испытанию, когда в мае 1997 г. в рамках расследования дела об изъятии детей аборигенов, предпринятого по поручению предыдущего правительства, был опубликован доклад «Их возвращение домой». В ходе расследования рассматривались показания сотен свидетелей из числа аборигенов и было установлено, что в период 1910 — 1970 гг. из семей аборигенов были изъяты от каждого третьего до каждого десятого ребенка, в большинстве случаев силой или в связи с бедственным положением семьи. Министр по делам аборигенов отказался обратиться к парламенту с требованием о принесении извинений «украденным поколениям» на том основании, что это могло быть воспринято так, что нынешнее поколение несет ответственность за деяния, которые предыдущие поколения «считали максимально отвечающими интересам этих детей».

Премьер-министр по-прежнему настаивал, что «недостатки» в национальной политике не должны умалять патриотической гордости. В том же месяце, когда вышел доклад «Их возвращение домой», Говард, выступая перед конвентом по примирению с аборигенами, сказал, что, хотя он испытывает глубокое сожаление в отношении аборигенов, страдавших от несправедливости в прошлом, «символические жесты и гипертрофированные обещания» ничего не дадут. Часть присутствующих в ответ встали и повернулись спиной к премьеру, но это только укрепило его в убеждении, что австралийское общество «одно из самых справедливых, самых равноправных и толерантных в мире».

Джон Говард не был одинок в своей кампании по избавлению средних австралийцев от политкорректности. Незадолго до выборов 1996 г. Либеральная партия решила поддержать мелкую предпринимательницу в борьбе за голоса электората в Ипсвиче — промышленном городе в Квинсленде. Позже ей было отказано в поддержке, когда она опубликовала в местной газете письмо, в котором утверждала о наличии дискриминации в пользу аборигенов. Она утверждала, что «правительства осыпают их деньгами, кредитами и возможностями» за счет работящих белых австралийцев. Ее безыскусность, полное неведение относительно национальной политики и несоблюдение принятых правил обеспечили ей неотразимую привлекательность в глазах СМИ и избирателей, которые избрали ее в палату представителей с наибольшим отрывом от других кандидатов, чем на каком-либо ином федеральном избирательном участке. Ее звали Паулина Хансон.

Дебютное выступление Хансон в парламенте шесть месяцев спустя укрепило ее позиции «нарушителя спокойствия». Она говорила о себе, что «пришла сюда не как изощренный политик, а как женщина, которая испытала достаточно ударов судьбы», как «обычная австралийка, которая хочет, чтобы ее страна была сильной и независимой». Ее главной идеей было «равенство всех австралийцев», что означало положить конец «расизму наоборот», политике мультикультурализма, миграции из Азии («нам угрожает поглощение азиатами», — утверждала она) и «аборигенному производству». Выступление вызвало шквал критики за разжигание предрассудков, однако премьер-министр отказался осудить Хансон. Напротив, выступая в прямом эфире, он сказал радиоведущему, говорившему о ней в злобном тоне, что «кое-что из того, что она сказала, точно отражает настроения людей».

Хансон завоевала традиционный электорат лейбористов благодаря критике политики прежнего лейбористского правительства. Стремительно приобретенная Паулиной Хансон популярность расколола избирателей, составлявших опору лейбористов: она публично оскорбляла дипломированных, свободных от национальных предрассудков, прогрессивных представителей среднего класса, одновременно апеллируя к более возрастным и менее мобильным фабричным рабочим. Презрительное отношение к ней лишь укрепляло ее положение жертвы несправедливости. На вопрос ведущего новостей, испытывает ли Хансон ксенофобию, она ответила одновременно с недоумением и с вызовом: «Объясните, что вы имеете в виду».

А в апреле 1997 г. Хансон образовала собственную Партию одной нации, которая в течение года обрела 25 тыс. членов. Пользуясь рекомендациями бывшего организатора Либеральной партии, она формировала ее по образу корпорации, не допуская рядовых членов к принятию каких бы то ни было решений. Одна нация представляла собой избирательную операцию, набиравшую очки за счет ауры своего основателя и выставлявшую себя политической партией, которая испытывает антагонизм к политике и политикам, в том числе в консервативных партиях. Смелое введение Джоном Говардом ограничений на продажу и использование оружия после массового убийства туристов в Порт-Артуре в 1996 г.²⁸ поставило его под огонь критики этого все более шумного и заговорщического движения.

Опасность со стороны Партии одной нации стала очевидна во время выборов в штате Квинсленд в июне 1998 г.: кандидаты от этой партии получили 13 % голосов, отодвинув либералов на третье место и позволив лейбористам прийти к власти. Опасения относительно возможного повторения этой ситуации на федеральных выборах привели к разногласиям в коалиции. Больше всех риску в связи с поддержкой Одной нации избирателями в буше подвергалась национальная партия; некоторые из ее парламентариев теперь публично принимали политику Одной нации, а ее лидер усилил нападки на организации аборигенов. Несмотря на то что Джон Говард начал критиковать взгляды Хансон, он возражал против предлагавшегося лейбористами отмежевания основных партий от Партии одной нации, до тех пор пока катастрофические для коалиции результаты выборов в Квинсленде не вынудили его с ними согласиться. На выборах Хансон неудачно провела федеральную кампанию и получила лишь 10 % общенационального числа голосов. И тем не менее ее взгляды поддержало немногим менее миллиона австралийцев.

Между тем Говард в период выборов в октябре 1998 г. оказался под серьезным давлением. Он сосредоточил свою кампанию вокруг налоговой реформы, обещав ввести налог на товары и услуги. Новым лидером лейбористов стал Ким Бизли — большой и добродушный человек, вызывавший широкие симпатии своей добропорядочностью у избирателей, уставших от конфронтации. Говард и в этом случае пошел в наступление, заявив, что его оппоненту не хватает «храбрости» для принятия жестких решений. Соперничество было напряженным при незначительном перевесе в пользу лейбористов, но распределение голосов оказалось благоприятным для коалиции, и она вернула себе прочное парламентское большинство.

В течение первого срока пребывания у власти правительство Говарда стремилось ликвидировать наследие Китинга во внутренней и внешней политике. Особой критике подвергалась попытка лейбористов наладить более тесные отношения в регионе, открыто осуждалась идея о том, что судьба Австралии связана с Азией, предпочтение отдавалось акцентированию особого характера австралийской культуры и традиций. Говард высмеивал утверждения о том, что заявления Паулины Хансон — и его неспособность их оспорить — сводили на нет все, что было сделано предыдущими австралийскими правительствами по вытеснению памяти о «Белой Австралии».

Правительство мало интересовали другие региональные объединения — Говард посетил лишь половину совещаний Южнотихоокеанского форума — и было безразлично к растущим трудностям Папуа — Новой Гвинеи и малых тихоокеанских островных государств. Члены правительства избегали упоминания об Австралии как о «добропорядочном гражданине мира», напротив, упрямо настаивая на заботе о национальных интересах. Поддерживая продолжение либерализации торговли в рамках новой Всемирной торговой организации, Австралия, тем не менее, на Киотской конференции по глобальному потеплению в 1997 г. отказалась принять целевые показатели по сокращению выбросов парниковых газов и выступила с критикой форумов, проводимых Организацией Объединенных Наций. Если лейбористы применяли многосторонний подход к международным делам, то коалиция делала акцент на двусторонние отношения и национальный суверенитет.

Экономический кризис в Азии вынуждал к более активным действиям. Австралия оказалась втянутой в осуществление комплексов спасательных мер, организованных Международным валютным фондом, а также поддержала жесткие условия, введенные МВФ при предоставлении финансовой помощи. Для Индонезии эти условия включали отмену продовольственных субсидий и контроль цен. В 1995 г. 11 % ее населения жили в бедности; к 1998 г. почти половина жителей страны терпела лишения, и нарастающие волнения вынудили президента Сухарто уйти в отставку. Его преемник был бессилен остановить межобщинные столкновения и жестокие действия армии по их усмирению, в том числе в Восточном Тиморе.

Западная часть этого острова была голландским владением и вошла в состав Индонезии при образовании республики в конце Второй мировой войны, а западная часть принадлежала Португалии и была захвачена индонезийскими войсками в 1975 г. Условием предоставления помощи МВФ было расширение автономии для этой провинции, однако перспектива получения независимости привела к усилению акций устрашения населения со стороны местных вооруженных формирований, поддерживаемых индонезийскими военными. В сентябре 1999 г. 10-тысячный контингент международных сил ООН высадился там для наведения порядка, при этом командующий и большинство военнослужащих были предоставлены Австралией.

Эти действия Австралии пользовались широкой поддержкой, многие австралийцы хотели стать добровольцами по оказанию помощи в восстановлении разрушенной молодой страны. Правительство критиковали за медлительность, но оно опасалось негативных последствий в случае усиления давления на находящееся в сложном положении правительство Индонезии, к тому же Лейбористская партия вряд ли могла претендовать на какое-либо моральное превосходство, опираясь на то, как она сама ранее решала эту проблему. Говард был разочарован тем, что CШA не предоставили больше помощи, но серьезно ошибся, позволив Австралии выступать в образе «помощника» американского «шерифа». Премьер-министр Малайзии д-р Махатхир ссылался на эту роль, чтобы накрепко запереть перед Австралией дверь, ведущую в АСЕАН, к тому времени разросшуюся после вступления в нее североазиатских государств: Китая, Японии и Южной Кореи. Говард после Тимора настаивал на том, что «нас перестало волновать, являемся ли мы азиатской страной, находимся ли мы в Азии, неразрывно ли связаны с Азией или входим в мифическое восточноазиатское полушарие», и что мы просто «делаем свое дело — быть самими собой в этом регионе».

Затянувшееся недовольство Индонезии имело еще одно последствие. Сеть ее островов пересекает морской путь, соединяющий континентальную Азию с северным побережьем Австралии, и в последние десятилетия ХХ в. новые группы людей следовали через архипелаг по маршруту, когда-то проложенному первыми австралийцами. Они составляли лишь малую часть гораздо более широкого движения людей, которых преследования и тяготы вынуждали покинуть родину. Для огромного большинства беженцев эта далекая страна была недостижима. Австралия отреагировала на усугубившуюся гуманитарную проблему: она ввела понятие беженца в иммиграционною программу, обеспечив возможность оценки заявителей и оказания им помощи в приезде в страну. В 1970-х годах в рамках правительственной программы было предоставлено убежище некоторому количеству беженцев из Центральной и Южной Америки, а также взята ответственность за людей, бежавших из Тимора после вторжения Индонезии.

Прибытие в 1976 г. в Дарвин первого судна с вьетнамскими беженцами, едва державшегося на плаву, вызвало гораздо больше проблем, поскольку прибывшие на нем люди не имели права на въезд, и правительство вступило во взаимодействие с международными агентствами и правительствами стран Юго-Восточной Азии по созданию пересыльных лагерей в рамках программы, получившей название Программы упорядоченного отъезда. Беспорядки в Камбодже и Лаосе привели к еще одному потоку людей, прибывавших на лодках в конце 1980-х годов, и лейбористское правительство ввело политику обязательного задержания, снова призывая соседние страны к сотрудничеству, направленному на сдерживание этого потока. Вооруженные конфликты на Ближнем Востоке и в Афганистане вызвали еще одну волну прибывших в конце 1990-х годов, и на этот раз Индонезия не помогла. Вместо того чтобы сдержать их передвижение, она позволила предпринимателям сикать их на утлые суденышки и везти на территорию Австралии.

Численность их была невелика — 3300 в 1999 г. и 2900 в 2000 г., — но правительство считало их «пробравшимися без очереди» и трактовало «незаконный ввоз людей» как угрозу для суверенитета и безопасности Австралии. Для решения проблемы требовалось международное сотрудничество, но у Австралии все чаще возникали разногласия с учреждениями ООН по вопросам соблюдения прав человека внутри страны, а также по проблеме беженцев. В 2000 г. правительство объявило о намерении принять «более экономичный и избирательный подход» к запросам ООН о предоставлении информации и «более твердый и стратегический подход к участию Австралии в системе договоров».

Аналогичное разочарование вызывали и экономические форумы. Австралия поддержала создание Всемирной торговой организации. Она провела либерализацию экономики, снизила тарифы и сократила помощь промышленности в надежде, что другие страны поступят так же, но и Европейский союз и США продолжали политику протекционизма в отношении своего сельскохозяйственного сектора, защищая его перед лицом австралийских экспортеров. Правительство Говарда приветствовало избрание президента Буша в конце 2000 г., увидев в этом возможность установления более тесных экономических, а также стратегических отношений. В следующем году обе страны приступили к обсуждению соглашения о свободной торговле, однако соглашение, которое было достигнуто в начале 2004 r., сохранило многие из ограничений для доступа Австралии на крупнейший рынок мира.

Правительство Говарда в течение своего второго срока активно продолжало введение предусматривавшихся им экономических мер: налоговая реформа, полная продажа «Телстры», дальнейшее сокращение регулирования производственных отношений и продолжение уточнения условий для получения социальной помощи. В связи с отсутствием у правительства контроля в сенате приходилось вести длительные переговоры с мелкими партиями и независимыми сенаторами для достижения существенных компромиссов. Продолжалась работа по введению налога на товары и услуги, при этом предусматривался ряд освобождений от налога и компенсаций за его выплату. Продажа «Телстры» была ограничена лишь небольшой ее частью, оставляя 50, 1 % в руках государства. Тони Абботт, воинственно настроенный новый министр по вопросам занятости, не смог добиться изменения законодательства, которое предоставляло защиту против несправедливых увольнений, но ужесточало условия для получения права на пособие по безработице, призывая безработных отказаться от «снобизма».

Введение новой налоговой системы в 2000 г. совпало с падением курса австралийского доллара (в начале следующего года он впервые упал ниже 50 центов США). В обоих изменениях видели причину роста цен на бензин, который еще более возбудил общее недовольство. Банкротство одной крупной страховой компании вскрыло злоупотребления корпораций, а провал броского телекоммуникационного проекта привел в замешательство наследников двух австралийских медийных династий — Мёрдоков и Пакеров. Австралия продолжала испытывать значительный дефицит торгового баланса, продолжая накапливать внешний долг. Она все еще зависела от экспорта товаров, отставала в развитии новых технологий, не имела ни одного глобального бренда. Когда ведущие добывающие компании провели слияние с международными партнерами и переместили свои штаб-квартиры из страны, начались разговоры о том, что экономика Австралии становится «филиальной». В преддверии выборов, которые должны были состояться в конце 2001 г., председатель Либеральной партии предупреждал своих коллег, что правительство воспринимается населением как «скаредное, хитрое, оторванное от жизни и не желающее никого слушать».

Лейбористы все еще усиленно пытались представить убедительную альтернативу, а затем оказались на выборах в условиях военного времени. Разрушение Центра мировой торговли в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г. привело к объявлению Бушем войны с терроризмом и оказанию Говардом непосредственной поддержки вторжения в Афганистан. Двумя неделями ранее Австралия оказалась охвачена собственной военной драмой, когда норвежский контейнеровоз «Тампа» пришел на помощь дрейфующему индонезийскому рыболовному судну с 433 пассажирами на борту, большинство из которых были афганцами. Капитан «Тампы» направился к соседнему острову Рождества — австралийской территории к югу от острова Ява, но австралийское правительство запретило ему приставать к берегу. Имея на борту потерпевших бедствие пассажиров, численностью превосходивших его команду в шестнадцать раз, капитан бросил якорь на некотором расстоянии от берега. Отряд австралийских элитных десантных частей особого назначения захватил «Тампу». Некоторые из ищущих убежища были приняты Новой Зеландией, большинство отправили в специально построенный центр для интернированных на крошечном острове Науру, а некоторые позже отправились в другой лагерь — в Папуа — Новой Гвинее. Это назвали «тихоокеанским решением» — страшное название, которое премьер-министр изобрел, очевидно, не понимая, насколько оно созвучно тому, как Гитлер обозначил свой способ устранения нежелательного народа²⁹.

Кризис, связанный с «Тампой», попал в заголовки мировой прессы. Последовало осуждение со стороны Норвегии, конфликт с Генеральным секретарем ООН, отказ президента Индонезии отвечать на телефонные звонки премьер-министра. Тихоокеанское решение исходило из администрации Говарда, ему способствовал специальный закон, исключавший остров Рождества из иммиграционной зоны Австралии, и Канберра имела возможность действовать практически полностью вне судебного надзора. Ищущие убежища содержались в строгой изоляции. Пресс-секретарь министра обороны выпустил инструкцию о запрещении их «персонализации или гуманизации».

Кризис также превратил выборы в дебаты о пограничном контроле. Лейбористы сначала отказались поддержать специальное законодательство, затем сдались и потерпели двойное поражение. Правительство воспользовалось своим преимуществом, утверждая, что с другого судна, забитого незаконными мигрантами, при приближении военного корабля выбрасывали за борт детей. В ответ на опровержение министр обороны настаивал, что это «непреложный факт», была опубликована фотография, изображавшая мужчин, женщин и детей, барахтающихся в воде. Фотография, как выяснилось после выборов, была сделана после того, как австралийский военный корабль стал буксировать поврежденное судно, пока оно не затонуло. Страхи и сомнения, родившиеся после 11 сентября, обостряли проблему пограничного контроля. «Неизвестно, есть у них связи с террористами или нет», — сказал премьер-министров о людях, ищущих убежища, незадолго до выборов. Утром в день голосования газеты вышли с рекламой на всю полосу, изображавшей Джона Говарда со сжатыми кулаками, и подписью: «Мы решаем, кому приезжать в эту страну». Он вернулся к власти с незначительно возросшим большинством голосов.

Война с терроризмом началась с удара по Афганистану и расширилась после осуждения «оси зла» президентом Бушем в Послании конгрессу в начале 2002 г. Говард поддержал новую американскую доктрину превентивной обороны и игнорировал болезненную реакцию других стран региона, объявив в конце года, что Австралия также будет рассматривать возможность направления войск в какую-либо соседнюю страну для удара по террористическим ячейкам, если они будут угрожать безопасности отечества. К тому времени террористическая ячейка взорвала туристов в ночном клубе на индонезийском острове Бали; среди двухсот жертв было восемьдесят восемь австралийцев.

Австралия присоединилась к США и Британии в операции по разоружению Ирака, контингент австралийских войск участвовал в трехнедельной войне, в результате которой в марте 2003 г. был свергнут Саамам Хусейн. «У Америки во всем мире нет друга лучше, чем Австралия», — заявил Говард, обращаясь к конгрессу CШA годом раньше. Общественность совсем не удалось убедить в том, что эта «коалиция доброй воли» может обойтись без одобрения ООН, однако после завоевания Ирака антивоенные выступления стихли. Когда выяснилось, что оружие массового поражения в Ираке не обнаружено и повода для начала военных действий не было, это вызвало в Австралии гораздо меньше споров, чем в CШA и Британии, поскольку было очевидно, что страна следовала в их фарватере. Вооруженное сопротивление оккупации Ирака нанесло австралийскому правительству меньше ущерба, так как Говард воспротивился давлению со стороны CШA относительно расширения участия в операции.

«Это факт, что детей выбрасывали в воду», — настаивал министр обороны накануне выборов 2000 r. На фото мужчины, женщины и дети барахтаются в воде, но оно было сделано более чем сутки спустя после того, как корабль австралийских ВМС «Аделаида» обнаружил «подозреваемое в незаконном заходе судно» SIV 04, при этом по фотографии видно, что судно уже тонет (Австралийский сенат)

Австралийский лидер также избегал чрезмерного восхваления успехов, что было свойственно его американским и британским коллегам. Джон Говард зачастую проявлял грубость и недовольство, нащупывая путь к власти. Первоначальное намерение повысить стандарты поведения парламентариев провалилось после ухода в отставку министров, допустивших ряд опрометчивых шагов; проводимое им самим различие между «основными» и «неосновными» предвыборными обещаниями было дискредитирующим в своем цинизме. Но его противники недооценивали политическую изощренность премьер-министра, особенно его умение оценивать состояние общественного мнения и управлять им. Он усилил контроль над собственной партией и добился ее доминирующего положения над оппозицией.

После своей третьей победы на выборах Джон Говард меньше беспокоился по поводу происшествий с министрами; он обладал опытом устранения осложнений в таких проблемных сферах, как здравоохранение и образование. В отличие от своих менее осторожных коллег премьер-министр старался не совершать опрометчивых поступков. В заявлениях по поводу инцидента с детьми, оказавшимися за бортом, он не забыл уточнить, что «как его информировали, они были выброшены за борт». Линии связи, по которым передавалось опровержение этой дезинформации, явно вели в канцелярию премьер-министра, однако, по-видимому, до него самого не дошли. Один политический обозреватель отмечал умение Говарда использовать что-то вроде так называемого свистка браконьера; он умел подавать сигнал одной группе избирателей так, чтобы другие избиратели его не расслышали.

Даже осуждение сенатом назначенного им генерал-губернатора не поколебало власти премьер-министра. А выбор этот был спорным, поскольку в результате на высший государственный пост страны был возведен англиканский архиепископ. Хотя это назначение не было антиконституционным, соединение церкви и государства знаменовало символический разрыв с конституционной традицией, а в связи с тем что генерал-губернатор не сумел в качестве архиепископа справиться с проблемой сексуальных преступлений в его церкви, он оказался втянут в полемику, подорвавшую репутацию самого поста генерал-губернатора. В 2003 г. генерал-губернатор подал в отставку, и премьер ее принял. Говард уже взял на себя многие вице-королевские обязанности, исполняя официальные функции на политических торжественных церемониях, провожая войска в зарубежные миссии и встречая их, даже принимая военный салют вместо генерал-губернатора, являвшегося главнокомандующим вооруженными силами.

Узурпация премьер-министром вице-королевских функций содействовала ему в культивировании традиций анзаков, в акцентировании патриотизма и защиты западных ценностей вместе с военными союзниками Австралии — CШA и Британией. Правда, это не совсем удачно согласовывалось с его претензией на роль представителя простых австралийцев. Лейбористы после выборов 2001 г. выбрали нового лидера — Саймона Крина, но он не сумел произвести особого впечатления, и в 2003 г. его сменил более молодой человек — Марк Латам. Выходец из западного пригорода Сиднея, Латам быстро откликнулся на призыв Говарда, обращенный к амбициозным «простым австралийцам — стойким борцам». Он был моложе и намного импульсивнее премьер-министра, на его фоне правительство выглядело усталым и реакционным.

Джон Говард был не единственным политическим лидером, процветавшим в эпоху политических разочарований. Премьеры штатов, возродившие жесткий стиль Генри Болта или Чарлза Корта, редко надолго удерживались на своем посту. Джеффри Кеннетт пробился к власти в 1992 г., объявив, что он «вновь открывает Викторию для бизнеса», и приступил к стремительным переменам, но за два срока избиратели устали от его бурного энтузиазма. Премьер Нового Южного Уэльса от лейбористов с 1995 г. Боб Карт — лидер новой формации, осторожный, вдумчивый, твердо придерживающийся умеренной позиции. Столкнувшись с неблагоприятным освещением в СМИ в 2001 г. положения в области правопорядка, он заменил министра внутренних дел и комиссара полиции и ввел обязательное по закону назначение наказания. «Стенания левых (борцов за гражданские права) и правых (обиженной оппозиции в штатах)», — отметил он в своем дневнике.

В 1980-х годах периодически вспыхивавшие политические скандалы подрывали доверие к правительству. В Квинсленде, где Бьелке-Петерсен до 1987 г. не признавал никаких законов, кроме собственного мнения, взяточничество и коррупция не знали пределов. Премьер от лейбористов в Западной Австралии настолько расплодил кумовство, что штат стали называть «Западная Австралия Инкорпорейтед». Сделки на льготных условиях для приближенных стали обычным стилем жизни в Новом Южном Уэльсе, замешанным в этом оказался даже судья Верховного суда. К концу десятилетия чередой королевских комиссий некоторые из виноватых в таком положении дел были отправлены под суд. За решеткой оказались комиссары полиции, министры и один премьер.

Публицисты предупреждали о «растущем недоверии к правительству и государственному управлению и разочаровании в них», что угрожало «кризисом цинизма». Они наблюдали отступление от приверженности общественному благу и считали, что пропасть между народом и его представителями настолько увеличилась, что стала угрожать законности политических институтов. Критики отмечали, что в политическом размежевании нет ничего нового и это не является особенностью данной страны. Они отмечали, что падению доверия к политикам соответствует снижение доверия к адвокатам, врачам и представителям других профессий. Но роль правительства настолько глубоко встроена в историю Австралии, что потери здесь ощущаются весьма остро.

Социологические опросы, касавшиеся веры в честность и этические нормы в различных сферах деятельности, выявили одну из них, рейтинг которой оказался ниже, чем у политиков, — это журналистика. Австралия отличалась поразительной концентрацией собственности на средства массовой информации, и к концу 1980-х годов медиамагнаты — Керри Пакер и Руперт Мёрдок — были самыми богатыми людьми в Австралии (хотя Мёрдок был так называемым отсутствующим собственником, став гражданином США, что было условием расширения там его бизнеса). Игнорировать их мог только безрассудный политик. Когда правительство Хоука отменяло ограничения на концентрацию собственности на средства массовой информации, один из членов кабинета спросил премьер-министра: «Почему вам просто не рассказать, что нужно вашим друзьям?» Задачей СМИ, по общему мнению, было следить за действиями правительства, чтобы избиратели могли привлечь к ответственности своих представителей. Теперь медиамагнаты были непосредственно заинтересованы в действиях власти, касающихся всех вопросов их деятельности.

Хотя социологические опросы в их отношении не проводились, герои спорта пользовались гораздо более широким признанием. Вслед за богатым уловом золотых медалей в Мельбурне на Олимпийских играх 1956 г. последовало нарастающее разочарование результатами последующих игр. Правительством был создан институт спорта, тративший миллионы долларов на каждую медаль. Вложение государственных средств принесло хорошие дивиденды на Олимпиаде в Сиднее в 2000 г. Это был вид деятельности, где слово «элита» имело положительный оттенок, а победа в международных спортивных соревнованиях стала показателем благополучия страны. Самым прославленным спортивным событием 1980-х годов стало завоевание Аланом Бондом Кубка Америки — приза, предназначенного для богатых людей, располагающих средствами, чтобы ходить на двенадцатиметровых яхтах. Боб Хоук впал в такую эйфорию, что выступил на телевидении, призвав руководителей дать выходной своим работникам.

Спорт был одним из видов большого бизнеса. В 1977 г. телевизионная сеть Керри Пакера оплатила услуги ведущих игроков в крикет, нарядила их в броские одежды и превратила спокойную игру в яркое представление. И другие спортивные правила вскоре отступили перед аналогичными соображениями коммерческой необходимости. Спортивные игры стали медийным продуктом, клубы превратились в корпорации, герои спорта становились знаменитостями. Разница между любителями и профессионалами когда-то утверждала превосходство добровольного участника над наемником, удовольствия над вознаграждением. Теперь профессионализм стал синонимом успеха, а кумиры спорта — жертвами обвинений в употреблении допинга, договорных матчах и сексуальной распущенности.

Таковы были развлечения в продолжавшей процветать стране. При всех стрессах, связанных с экономическими реформами 1980-х и 1990-х годов, Австралия оставалась богатой страной. Люди жили дольше, были лучше образованны, приобретали больше имущества и больше времени уделяли досугу. Некоторую тревогу вызывала пропасть, разделявшая тех, кому удалось воспользоваться новыми возможностями, и тех, кто этого сделать не сумел. Чтобы не отставать, приходилось больше и напряженнее работать и больше беспокоиться о семье. Отставание усиливало недовольство и вызывало меньше сочувствия. Международные обследования свидетельствовали о том, что австралийцы были настроены более оптимистично, чем граждане других развитых стран, поскольку они сохранили веру в будущие возможности, но социальные опросы выявляли широкое распространение ностальгии по более простому, более беззаботному прошлому. Процесс национального обновления, адаптировавшего Австралию к преобразованиям в международном сообществе, также вызывал опасения по поводу утраты собственного своеобразия.

Когда закончился продолжительный подъем, в стране было 13,5 млн жителей, в первые годы нового века — уже 20 млн. Тасмания и Южная Австралия находились в состоянии застоя, Квинсленд и Западная Австралия развивались более быстрыми темпами, но концентрация населения в юго-восточной части континента продолжалась. В Сиднее с пригородами насчитывалось более 4 млн жителей, а Мельбурн приближался к этому уровню. Золотой берег Квинсленда, как магнит, притягивал вышедших на пенсию южан, и к концу века через Брисбен протянулся «коридор» с населением 2,4 млн человек.

Более одной пятой населения Австралии были родом из других стран — больше, чем в Канаде, США или любом другом переселенческом обществе. Большинство мигрантов направлялись в Сидней и Мельбурн — возникал контраст между преобладанием европейцев в маленьких городах и космополитической атмосферой двух крупных городов. Мельбурн больше привлекал послевоенных мигрантов из Южной и Восточной Европы, принял многих из 225 тыс. вьетнамцев, поселившихся там после 1975 г., а также другие группы неевропейских мигрантов, а Сидней притягивал вновь прибывших из Восточной и Юго-Восточной Азии, с Ближнего Востока, из Латинской Америки и островных государств Тихого океана. Увеличивался также контраст между смешанным расселением мигрантов в Мельбурне и разраставшимися анклавами отдельных мигрантских общин в Сиднее.

Мультикультурализм — и слово, и понятие оставались расплывчатыми и спорными. Его сторонники превозносили богатство и разнообразие культурных традиций, толерантность и плюрализм мультикультурной нации. Традиционные националисты акцентировали внимание на своеобразии отдельных групп и усилении различий. Приглушаемая двухпартийной поддержкой мультикультурализма правительствами Фрейзера и Хоука, эта полемика периодически выливалась в ожесточенные споры. В 1983 г. историк Джеффри Блейн подверг сомнению принцип недопущения дискриминации, заявив, что уровень иммиграции из Азии превышал уровень приятия ее обществом. Уязвленный обвинениями в расизме, он в ответ выдвинул доводы о том, что правительство проводило политику «капитуляции Австралии» и что мультикультурализм превращает Австралию в «нацию племен». В конце 1980-х годов Джон Говард снова заговорил о слишком высоком уровне миграции из Азии и критиковал мультикультурализм как «бесцельную, сеющую рознь» политику.

Ни один из этих эпизодов не прояснил значения мультикультурализма. Наоборот, они показали, что культура не более чем эвфемизм, за которым кроется понятие расовых различий. Сторонники этого направления концентрировали все внимание на «азиатизации», а критики отклоняли всякое дальнейшее обсуждение, обвиняя их в том, что они хотят вернуться к концепции «Белой Австралии», и предупреждали о том, что таким образом они нанесут ущерб национальной репутации. И то и другое мнения находили живой отклик в соседних странах Юго-Восточной Азии. Демагогам, вещающим по радио и представляющим Партию единой Австралии, оставалось черпать аргументы из кладезя слепой приверженности идеям мультикультуризма. Однако лидеры мало помогали в этом. Они рисовали прежнюю Австралию как «остров предрассудков», возродившийся к жизни только благодаря усилиям нового послевоенного поколения, которое избавилось от гнета монокультуры. Настаивая на единстве нации, в основе которого лежит многообразие культурной практики как определяющая черта, они свели на нет эту и без того расплывчатую концепцию. Они подвергали критике существовавший ранее порядок, но при этом не могли объяснить, каким образом произошла трансформация. Не признавали того факта, что она имела мирный характер и что Австралии удалось избежать возобновления этнической вражды, то и дело вспыхивавшей в других районах мира. Таким образом, они оказались апологетами изолированности, которую сами же и порицали.

Интеграция новоприбывших — логическая закономерность жизни общества поселенцев, а в Австралии она выражена особенно сильно. Мультикультурализм выполняет функции политики заселения в стране, которая продолжает ежегодно принимать около 100 тыс. постоянных поселенцев (а также более 4 млн туристов, 200 тыс. командированных и 100 тыс. студентов) со всего мира. Отход федерального правительства от идей мультикультурализма после 1996 г. не изменил этой закономерности, и к 2001 г. Говард сам стал публично заявлять о поддержке мультикультурализма. На вопрос, почему он изменил свое мнение, он ответил просто: «Надо принимать жизнь такой, как она есть».

В течение 200 лет Австралия наращивала численность населения страны за счет приглашения поселенцев из-за океана, и вот впервые раздался голос, призывающий к сдерживанию притока иммигрантов. Это был голос сторонников охраны окружающей среды. Окончание долгого периода экономического бума совпало с расширением наших знаний о цене развития. Величайший триумф послевоенного периода оказался иллюзией. Власти района Сноуи-Маунтинс повернули течение рек с юго-восточного побережья для орошения долины Риверайны и отравили солью ее почвы; на реке Орд, протекающей по северо-западному побережью, была сооружена плотина, но зараженная насекомыми вода погубила большую часть урожая; государственная научная организация объявила биологическую войну кроликам, но выжившие в ней особи вернулись, и борьба за пастбища возобновилась. Утрата веры в способность управлять экономическим ростом сопровождалась не меньшими сомнениями в возможностях научного контроля за природой.

Движение в защиту окружающей среды проявило себя рядом акций в 1970-х годах. Профсоюз рабочих-строителей в Сиднее был инициатором «зеленых запретов» в отношении беспорядочного разрушения инфраструктуры города. Участники аналогичной кампании в Квинсленде предотвратили добычу минеральных песков на острове Фрейзер и остановили бульдозерную расчистку тропического леса на материке. В Тасмании Общество защиты дикой природы заблокировало проект сооружения гидроэлектростанции на реке Франклин. По всей стране активисты боролись за предотвращение вырубки лесов на экспорт. Численность объединений по защите природы возросла с 100 тыс. в 1974 г. до 700 тыс. в 1991 г. Они создали новую политическую Партию зеленых, к концу десятилетия пользовавшуюся значительной поддержкой. Под руководством своего лидера Боба Брауна зеленые смогли стать внятной альтернативой лейбористам с их осторожной политикой.

Правительство и промышленные круги сопротивлялись давлению, подключая сторонников этого движения к мероприятиям по охране окружающей среды. Изменению привычной практики содействовало ослабление позиций производителей сырьевых товаров и быстрый рост туристической индустрии. Тяготы приспособления к новым порядкам легли на плечи сельских жителей, обремененных долгами, лишенных преимуществ пользования коммунальными услугами и вынужденных заниматься, казалось, бесперспективным делом. Никогда еще разрыв между городом и деревней не был таким большим. Это обстоятельство было на руку популистам. «Тысячи рабочих мест принесены в жертву в угоду модным тенденциям в интересах тех, кто занимается плетением корзин, под влиянием зеленых и групп защитников окружающей среды, отсиживающихся в роскошных кабинетах». Недовольство выплескивалось в протестных маршах фермеров перед парламентом и демонстративном игнорировании ограничений на владение оружием. Обострились отношения между аборигенами и неаборигенами, жившими в маленьких городках сельских районов. Дошло до того, что по мере усугубления безработицы и учащения беспорядков в городках с наступлением темноты стали заколачивать досками витрины магазинов.

Кампания, проведенная в начале 1980-х годов в защиту реки Франклин, на которой предполагалось строить дамбу для сооружения гидроэлектростанции, отметила победу естественных природных ценностей над проектами благоустройства. Фотографии девственной природы катализировали чувства зеленых (Питер Домбровскис, West Wind Press)

В последние годы XX столетия присутствие в стране аборигенов стало невозможно не замечать. Перепись выявила резкое увеличение их числа — с 156 тыс. человек в 1976 г. до 410 тыс. к 2001 г. Численность коренного населения стала явно восстанавливаться не только в буше, но также в больших и малых городах. Аборигенов Австралии стали включать в перепись населения только с 1960-х годов, и с тех пор число австралийцев, ставивших галочку в графе «Коренной житель», каждый раз росло. Некоторые из них заявляли о своем происхождении, которое раньше скрывали, а другие находили у себя скрытые аборигенские корни.

Салли Морган, художница и писательница, выросшая в пригороде Перта, поведала свою историю, начавшуюся с умалчивания о ее происхождении в детстве, продолжившуюся обретением семейных уз и закончившуюся возвращением в «Родные места» (Му place, 1987). Ее книга, поведавшая о превращении позорного клейма в то, чем можно гордиться, стала бестселлером. «То, что начиналось как неопределенный поиск знания, переросло в духовное и эмоциональное паломничество. Теперь мы сознавали себя аборигенами и гордились этим». Понятие аборигенности менялось, становясь в меньшей мере продуктом биологического развития, нежели признаком духовно-культурного и эмоционального родства. Общины коренных жителей по понятным причинам относились к переменам скептически; они настаивали на своем праве на достойное существование среди остального населения и подвергали сомнению аутентичность происхождения нескольких знаменитостей 1990-х годов, объявивших о том, что их корни ведут к аборигенам.

Принадлежность к аборигенам давала мало преимуществ. Среди тех, кто назвал себя аборигеном при проведении переписи, безработица была выше, а уровень их доходов был ниже, чем у остального населения. Их чаще арестовывали и сажали в тюрьму. Средняя продолжительность жизни аборигенов была на 15 лет меньше среднего общенационального показателя, и все это несмотря на четверть века работы государственных программ по улучшению положения коренного населения. Следуя своей политике самоопределения, Австралийский Союз создал и финансировал организации аборигенов для управления этими программами. Прежние резервации и миссии в отдаленных районах севера были заменены советами по вопросам использования земли и другими органами, нормы распределения продовольствия — денежными выплатами, однако большая часть наличных денег уходила на алкоголь и автомобили, и мало что тратилось на питание. Белые администраторы в городах и поселках юга передавали свои полномочия самоуправляемым агентствам, которых позднее и обвиняли за разочаровывающие результаты работы.

Этим объясняется акцент правительства Говарда на «практическое примирение» вместо, как выразился премьер-министр в 1997 г., символических жестов и преувеличенных обещаний. Правительство имело веские основания для призыва к усилению подотчетности в отношении государственных расходов и особого внимания к программам в области здравоохранения, жилищного строительства, образования и занятости, ориентированным на практические результаты. Ноэль Пирсон, один из представителей молодого поколения активистов-аборигенов, высказывался о необходимости решения проблем злоупотребления алкоголем, насилия и распада семей в общинах коренного населения; он осуждал зависимость от социальной помощи, в которой видел угрозу для самого выживания своего народа, и призывал его брать на себя больше ответственности за собственное положение.

Одновременно много споров вызвала предпринятая попытка сворачивания прав на землю. Добывающие компании и фермеры и раньше проводили кампанию запугивания в связи с постановлением Верховного суда в 1992 г. по делу Мабо о сохранении права коренного населения на коронные земли, а правительство Китинга в 1993 г. в законодательном порядке предусмотрело уточнение объемов прав собственности коренного населения и введение процедур для определения претензий. В последующем решении, вынесенном в конце 1996 г., Верховный суд определил, что право на аренду пастбищ не отменяет права коренного населения на землю. Принятие этого решения совпало по времени с ростом популярности Паулины Хансон и посеяло панику и страхи, что люди могут лишиться своих домов. Говарду едва ли удалось развеять эти страхи, когда, выступая с телевизионным обращением, он продемонстрировал карту, согласно которой большая часть территории Австралии может потенциально оказаться под контролем аборигенов. Этот аспект политики правительства Пирсон подверг резкой критике. Он назвал законодательные акты премьер-министра «непристойными», а правительство — «расистской мразью».

Те группы, что пытаются исправить существующее неблагоприятное положение вещей, часто обвиняют в стремлении добиться привилегий. Именно такую стратегию применили в отношении людей, лишенных всего. Настаивая на том, что никто из австралийцев не должен обладать особыми правами, правительство восстановило специальные права фермеров-овцеводов в новом законе, сократившем возможности для признания права коренного населения на остатки земель. Какое-то время казалось, что закон, предложенный правительством, не пройдет в сенате, но один независимый сенатор, которому принадлежал решающий голос, допустил принятие закона, поскольку испугался, что борьба по этому вопросу скажется на его собственных электоральных перспективах. Решение по делу Мабо могло создать новый моральный фундамент для австралийской нации, но вместо этого оно лишь усилило разделение.

Принятие аборигенных орнаментов в качестве украшения самолетов австралийской авиакомпании Qantas свидетельствовало о признании коренного населения отличительной особенностью страны (Qantas Airways Limited)

Эта полемика вновь продемонстрировала, что требования аборигенов затрагивали самую суть вопроса об австралийской нации. «Лишение собственности — самый темный аспект истории нашей нации», — заявили два члена Верховного суда в ходе рассмотрения дела Мабо. Они утверждали: «Нация в целом должна чувствовать себя униженной до тех пор и пока не будут признаны прошлые несправедливости и пока мы не откажемся от них». Коренным населением Австралии созданы мощные символы. Среди них флаг аборигенов — удивительная композиция из черного, охры и золота. В 1990-х годах он стал все чаще появляться на публичных мероприятиях, которые нередко открывал кто-то из старейшин аборигенов с флагом в руках и произносил «приветствие стране», а кто-то из некоренных австралийцев в ответ выражал признательность исконным жителям страны, на земле которой состоялась их встреча. Возрождался язык аборигенов, стали возвращаться в обиход аборигенные имена.

Подъем аборигенной культуры охватывал как традиционную культуру, так и новые формы, которые доходили до более широкой, коммерческой аудитории в музыке, кино, театре, танце, изобразительном искусстве и литературе. Художники-аборигены в Центральной Австралии с помощью акриловых красок переносили традиционные знания на доски и холст, некоторые возрождали использование коры деревьев. Особенно громко звучали голоса таких деятелей культуры, как драматург Джек Дэвис, композитор Джимми Чай, создавший мюзикл под названием «Совсем новый день» (Bran Nue Dae, 1990), и Руби Лэнгфорд — автор романа «Не пускай свою любовь в город» (Don't Take Your Love to Town, 1988). Йофу Йинди, аборигенская музыкальная группа Арнемленд, достигла международной известности благодаря своим песням на английском и родном языках. Все они в своих произведениях затрагивали тему лишения собственности, выселения и доказывали право на выживание.

Позднее аналогичные темы были раскрыты в фильме «Забор от кроликов» (Rabbit-Proof Репсе), вышедшем на мировые экраны. Снятый по одноименной книге Дорис Пилкингтон Рагимары, изданной в 1996 г., фильм рассказывает о матери автора — Молли Крейг. В 1930 г. белые власти забрали Молли из семьи в Северо-Западной Австралии и отправили в далекое поселение на юг, но она бежала с сестрой и кузиной. Три девочки отправились домой, в путь длиной 1500 км вдоль забора, проходившего через дикие районы Западной Австралии и предназначавшегося для защиты штата от насекомых-вредителей. Одну из девочек поймали, а две другие добрались до дома и вместе с матерью бежали в пустыню. Так же как и вышедшая ранее книга Салли Морган «Родные места», это была семейная история, но гораздо более драматичная. Поселение, откуда бежали девочки, было местом принудительного содержания, охранник, пытавшийся их изловить, представлял собой неумолимую угрозу для их свободы, а дидже-риду³⁰ звучит в саундтреке фильма как настойчивое напоминание о жизни аборигенов под постоянным принуждением.

В 1991 г. правительство Хоука инициировало официальный процесс примирения под руководством учрежденного законом органа, в который вошли коренные и некоренные австралийцы. Он приступил к процессу консультаций и обсуждений, который должен был завершиться в столетнюю годовщину Австралийского Союза в 2001 г. Именно на конвенте Совета по примирению с аборигенами в 1997 г. Хоук отказался от символических жестов и чрезмерных обещаний. Совет продолжал работать, но примирение остается незавершенным. В 1995 г. правительство Китинга поручило подготовить доклад «Их возвращение домой» об изъятии детей аборигенов из семей, но в 1997 г. правительство Говарда отклонило содержавшуюся в нем рекомендацию о принесении официальных извинений и впоследствии опровергло сам факт существования «украденных поколений».

Более века австралийцы связывали надежды на благополучие страны и граждан с мечтой о будущей республике. Когда возможность ее установления стала реальной, встал вопрос о способе управления. В этом рисунке антиреспубликанские настроения премьер-министра сравниваются с ветхой моделью устаревшего велосипеда (Питер Николсон). Надписи на рисунке

— Как можно двигаться на ЭТОМ к съезду монархистов?

— Если не сломан, зачем его чинить?

Крушение надежд аборигенов сопровождалось наступлением на их моральную легитимность. Это выражалось как в отрицании допускавшейся к ним в прошлом несправедливости, так и в отказе от ответственности за долговременные последствия этой несправедливости. Один антрополог, работавший в исследовательском центре «новых правых», который ранее выступал с критикой выводов королевской комиссии по расследованию случаев смерти аборигенов, находившихся в заключении, возглавил нападки на доклад «Их возвращение домой». Он также помогал в проведении кампании по дискредитации группы женщин-аборигенок, возражавших против проекта застройки на острове Хиндмарш, в устье реки Муррей. Лейбористское правительство использовало законодательство об охране исторического наследия, для того чтобы остановить застройку на основании свидетельства женщин о том, что остров имеет священное значение, но этот антрополог взял на вооружение утверждения других женщин-раскольниц, которые настаивали на том, что эти свидетельства сфабрикованы. После рассмотрения вопроса королевской комиссией и последовавших за тем юридических действий, правительство Говарда исключило остров Хиндмарш из сферы своей правовой защиты, а премьер-министр похвалил раскольниц за отстаивание «лейбористской линии на политкорректность».

К этому времени друзья премьера навязывали свои собственные ортодоксальные принципы культурным институтам страны. В 1999 г. его биограф, которого Говард назначил членом совета Национального музея, сообщил, что кураторы открывающейся в нем выставки содействовали «переписыванию истории Австралии в духе политкорректности». Его бывший спичрайтер, которого он также назначил в совет музея, смог дискредитировать директора-аборигена. Пользуясь своим влиянием в администрации премьер-министра, этим двоим удалось добиться пересмотра концепции музея и более положительного представления австралийских достижений.

Национальные праздники омрачались призраками прошлого. Правительство Фрейзера готовило грандиозную программу празднования двухсотлетия заселения Австралии выходцами с Британских островов, но с самого начала ощущало необходимость выхода за рамки этого основательного события. Точное воспроизведение прибытия Первого флота вряд ли стоило осуществлять с участием иммигрантов, приехавших из других стран после этого, и неизбежно вызвало бы обиду у многих австралийских аборигенов. Поэтому Комитет по празднованию двухсотлетия предложил развернуть празднование на весь 1988 год под всеобъемлющим лозунгом «Жить вместе». Фрейзер предпочитал более энергичное: «Австралийские достижения». Правительство Хоука вначале восстановило изначальный лозунг «Жить вместе», а затем остановилось на «Празднике нации». Официальные вирши были так же бессодержательны, как и общественные праздничные мероприятия.

Вы в Праздник нации

Нас помержите, моди!

И Праздник нации

Событием пусть будет!

Мы год 88-й отметить пышно просим.

Так поддержите же нас, люди!

Такого рода пустая риторика не могла умиротворить ни протестующее коренное население, осуждавшее темную историю «Белой Австралии», ни традиционалистов, обвинявших власти в отрицании британского вклада в наследие Австралии. Аборигены провели свое шествие 16 января 1988 г., а традиционалисты организовали неофициальное воспроизведение событий прибытия Первого флота, повторив весь путь от Англии до Сиднейской гавани, в которую вошел их флагманский корабль под красным треугольным парусом с рекламой американского прохладительного напитка.

Самым большим и дорогим (1 млрд долл.) подарком нации ко дню рождения стало новое здание парламента, разместившееся внутри холма, стоящего над старым зданием. Старое здание парламента было построено из австралийских материалов и имеет простую конструкцию, позволявшую законодателям находиться бок о бок с гражданами. Вместимость этого здания стала недостаточной не столько из-за увеличения состава парламента (который к 1988 г. увеличился вдвое и составил 148 членов палаты представителей и 76 сенаторов), сколько по причине возросшей численности вспомогательного персонала — с 53 человек до более чем тысячи. В австралийской правительственной системе министры работали не в своих департаментах, а группировались вместе с небольшой группой советников рядом с законодательными палатами. В просторном новом здании предусмотрены отдельные входы для министров, членов парламента и населения. Помещение, отведенное для премьер-министра, больше, чем у каждой из законодательных палат.

Поднявшись выше по холму, парламентарии не взяли с собой располагавшийся над креслом спикера королевский герб, который был вырезан из древесины дуба, привезенной из зала заседаний Вестминстерского дворца. Британское прошлое ветшало. Австралийское правительство отменило имперские награды в 1975 г. В 1984 г. оно объявило банальную песенку «Вперед, прекрасная Австралиия» государственным гимном к досаде многих монархистов. В том же году правительство Австралийского Союза учредило королевскую комиссию по расследованию британских ядерных испытаний в Австралии в 1950-х годах, но она столкнулась с полным отказом от сотрудничества со стороны британского правительства, когда стала восстанавливать историю захоронения отходов на австралийской земле вероломным Туманным Альбионом, грубо пренебрегавшим благополучием аборигенов.

В 1986 г. Актами об Австралии были разорваны последние остававшиеся связи с Британией в области законодательства и управления. В том же году британское правительство пыталось не допустить издания в Австралии книги бывшего офицера разведки и направило секретаря кабинета министров в Верховный суд Нового Южного Уэльса для дачи показаний. Он удивился, обнаружив, что австралийский суд не собирался принимать его заявление, а при перекрестном допросе, который проводил молодой энергичный сиднейский адвокат Малкольм Тёрнбулл, начал давать уклончивые и двусмысленные ответы. Признание им как главой британской государственной службы того, что правительство Ее Величества, «возможно, что-то недоговаривало», ассоциировалось не просто с действием Закона о неразглашении государственных тайн, а вообще с принятым характером отношений с бывшим доминионом.

Двумя годами позже британский парламент завершил доклад о расследовании судьбы 10 тыс. детей, отправленных из страны в 1950-х и 1960-х годах в Австралию, где они столкнулись, по словам доклада, с «исключительной безнравственностью». Телевизионный сериал «Покидая Ливерпуль» был посвящен отправке сирот из послевоенной Британии в чужую страну. Это рассказ о ссылке, напоминавшей транспортировку заключенных, только теперь Британия и Австралия предстали как совершенно разные страны, а отправка детей из одной страны в другую — как абсолютно недопустимая акция. В результате такого рода исследований событий прошлого, то, что когда-то было предметом национальной и имперской гордости, стало объектом осуждения.

Все больше австралийцев начинали придерживаться мнения о необходимости окончательного разрыва с Великобританией. Пол Китинг активно продвигал идею республики по мере приближения выборов 1996 г., а Малкольм Тёрнбулл возглавил влиятельное республиканское движение. Коалиция пыталась нейтрализовать эту проблему, принимая меры, которые дали бы возможность стране принять решение. Несмотря на то что Джон Говард пришел к власти как монархист, значительная часть его партии и даже его министерство выступали за республику. Казалось, это движение приобрело непреодолимую силу, и, чтобы остановить ее, понадобится все его политическое мастерство.

Говард мог воспользоваться двумя слабыми сторонами республиканской идеи. Первая состояла в самой популярности республиканцев. Движение Тёрнбулла использовало известных писателей и деятелей искусства, привлекало видных телевизионных ведущих, бизнесменов и спортсменов. Их энергичную пропаганду можно было подать как пример оторванности элиты от резальных забот простых австралийцев. Один из ведущих авторов республиканского направления вспоминал, как республиканское движение зародилось за обедом в фешенебельном пригороде Сиднея Вулларе. Один ведущих монархистов утверждал, что этому движению была нужна «уродливая элитарная республика», республика «знаменитостей, бахвальства и социального презрения».

Другую слабую сторону породило решение республиканского движения провести кампанию за минималистскую модель республики — просто заменить монарха президентом и доработать некоторые соответствующие статьи действующей конституции. Более обширные изменения, пересмотр непомерно раздутых полномочий исполнительной ветви власти, по их мнению, могли бы напугать население. Их главным аргументом стало всего лишь апеллирование к национальным предрассудкам — во главе государства в Австралии не должен стоять иностранец. Поскольку австралийский генерал-губернатор уже исполнял функции главы государства, это давало возможность монархистам увести полемику в изощренные дебаты вокруг конституционного закона. Малкольм Тёрнбулл никак не мог устоять против такого вызова и, видимо, не понимал, что в результате его дело теряло привлекательность для народа.

Говард исправил оплошность правительства, созвав Конституционный конвент. Одна половина его делегатов должна была избираться, а другая — назначаться, что было заметным отступлением от избираемого Федерального конвента, который за сто лет до этого работал над созданием Австралийского Союза. В результате выборов в декабре 1997 г. республиканцы получили большинство, хотя некоторые из них были против минималистской модели республики Тёрнбулла. Благодаря назначениям в конвент вошли члены федерального парламента и парламентов штатов, военачальники, архиепископы, профессора и представители молодежи. Говард приветствовал их в Канберре сразу после начала Нового года как «удивительно многообразный коллектив австралийцев», а через две недели препирательств они незначительным большинством голосов приняли предложение республиканского движения об избрании президента двумя третями голосов на совместном заседании палат федерального парламента.

Премьер-министр на этом не остановился. Он объявил, что разработает новую преамбулу к Конституции для рассмотрения вместе с новой процедурой выбора главы государства. С помощью поэта-единомышленника он произвел на свет изумительно банальную преамбулу, которая провозглашала принцип товарищества, отказывалась признавать, что земля прежде принадлежала аборигенам и наносила неспровоцированный удар по политкорректности. После последовавших споров он вынес преамбулу и минималистскую модель на референдум 1999 г. И то и другое было отвергнуто.

Таким образом, австралийцы отметили столетнюю годовщину своего Союза сохранением его официального статуса конституционной монархии. Столетие ознаменовалось воссозданием событий, которые привели к рождению национального государства, в том числе возвращения в Вестминстер, где австралийская конституция получила силу закона. Главные торжества прошли в Мельбурне, воскрешая в памяти открытие первого парламента Австралийского Союза будущим королем Георгом V в Здании выставок. Такое воссоздание событий вновь подтвердило непрерывность демократического самоуправления в духе всеобщего участия и при этом позволило избежать озлобленности, сопровождавшей празднование двухсотлетия страны.

Один известный австралиец напомнил стране о несовершенстве фундамента Австралийского Союза. «Основатели нашей нации были в общем и целом хорошими, достойными людьми», — сказал он, но они «просто не придали значения трагедии положения коренного населения Австралии». Отмечая столетнюю годовщину, продолжал он, нации пора бы уже признать несправедливость, допущенною в прошлом, и продолжающие существовать проблемы, связанные с неблагоприятным положением аборигенов, принеся безоговорочные извинения за «подлинное и прочное примирение». Это были слова сэра Уильяма Дина — генерал-губернатора, постоянно вызывавшего раздражение правительства Говарда в течение всего срока его генерал-губернаторских полномочий, истекших в год празднования столетия.

На этот пост его назначил Китинг в 1996 г., переведя его из Верховного суда, где в решении по делу Мабо он говорил о «национальном наследии неописуемого позора». Мягкий, отзывчивый, честный человек, он присутствовал на официальных массовых торжествах и на митингах в малонаселенных внутренних районах страны. Генерал-губернатор уделял особое внимание проблемам бездомных, безработных и отверженных. «Окончательной проверкой того, чего мы стоим как поистине демократическое государство, — заявлял он, — служит то, как мы обращаемся с самыми обездоленными и уязвимыми из наших граждан». Он постоянно возвращался к необходимости взаимного уважения и толерантности всех австралийцев.

Сэр Уильям Дин пользовался всеобщим восхищением, но не у правительства и его сторонников. Противники называли его «святошей» — лицемерным благодетелем. Хотя он старательно избегал прямой критики своих министров, неоднократные призывы генерал-губернатора к полному признанию прошлого и прочному примирению с аборигенами свидетельствовали о том, что пост его был более чем номинальным. После истечения срока полномочий Джон Говард постарался назначать на эту должность менее неудобных людей, которые молча соглашались с его привычкой представлять Австралийский Союз на мероприятиях, где когда-то эта функция принадлежала вице-королю. Прошло то время, когда официальный представитель монарха служил совестью нации, и премьер-министр роялистского толка, обративший вспять волну республиканских настроений, занялся внешними атрибутами президента. Очевидно, национальный потенциал изобретательности не иссяк.