Краткая история Австралии

Глава 4. Освобождение (1822–1850)

Через месяц после прибытия Джона Бигге в Сидней у него возникли разногласия с Лакланом Маккуори по поводу назначения освобожденного из заключения хирурга Уильяма Редферна на должность мирового судьи. За последующие 15 месяцев своего расследования комиссар пришел к выводам о будущем австралийских колоний, которые находились в явном противоречии с представлениями губернатора. Вероятно, эти разногласия были неизбежны. У Бигге и Маккуори было разное происхождение, образование, темперамент и ожидания в отношении империи. Маккуори — профессиональный военный и горячий сторонник патернализма — всегда считал Новый Южный Уэльс «крупномасштабным исправительным учреждением или убежищем». Здешнему обществу, по его мнению, было предначертано превратиться из пенитенциарного в свободное и «однажды стать одной из величайших и самых процветающих колоний, принадлежащих Британской империи», но это будет зависеть от реабилитации преступников под попечительством самого Маккуори. Бигге, хладнокровный и методичный, а к тому же и более молодой, привнес с собой менталитет юриста и склонность к оценке местной ситуации по английским стандартам.

Они принадлежали к разным поколениям, были представителями разных эпох. Маккуори, которому было далеко за пятьдесят, был свидетелем распада кланового общества на Гебридских островах у западных берегов Шотландии и превращения нации, к которой он принадлежал, в северных британцев на службе у империи. В нем сочетались ценности разума и настроений XVIII в. с привычкой командовать, а порядок, к которому он стремился, был проникнут идеями патернализма и покровительства. Теперь, когда у него за плечами было сорок лет военной службы, в империи царил мир. Поражение Наполеона избавило Англию от внешней угрозы, огромные усилия, которых требовала война, теперь можно было направить на развитие торговли и промышленности. Проведя ряд политических и административных реформ, имперское гарнизонное государство сократило бремя расходов, повысило свою эффективность и преобразовало олигархический режим правления в более широкое представительное правление. Накопление богатств за счет ограничительного регулирования и исключительных прав торговли постепенно уступало место открытому рынку, в котором могли участвовать все желающие. Свобода торговли и максимально возможное невмешательство государства в дела частного бизнеса — laissez faire — стали к середине XIX в. руководящим принципом британской политики.

По мере того как логика рыночных отношений одерживала победу, она проникала во все аспекты жизни личности и общества. Строй, опирающийся на рядовых членов общества, взаимоотношения в котором строятся на личной и частной основе, породил представление об обществе как о совокупности самостоятельных, самоуправляемых индивидов, каждый из которых стремился к максимальному удовлетворению своих потребностей или к максимальной выгоде. Прагматики предлагали простой алгоритм поведения: при наличии соответствующих институциональных стимулов естественное стремление человека испытывать наслаждение и избегать страданий будет выливаться в поведение, способствующее общему благу. Бигге как государственный чиновник, приверженный господству закона, которому к завершению вызванной войной чрезвычайной ситуации было всего тридцать с лишним лет, стал одним из первых проводников соответствующей политики трансформации власти. В сфере исполнения наказаний, как и в политической экономии и большинстве других областей социальной политики, закрепилась доктрина утилитаризма, направленная на преобразование субъекта в объект бюрократического управления. Преступник нуждается в устрашении. Бигге предстояло изучить перспективы Нового Южного Уэльса и как тюрьмы, и как колонии, но в указаниях министра по делам колоний в первую очередь подчеркивалось, что транспортация должна «вызывать настоящий ужас».

В трех отчетах, представленных Бигге в 1822 и 1823 гг., предлагалось, как это сделать. Устрашение требовало более жесткого наказания осужденных за счет укрепления порядка. Нельзя проявлять к ним особое снисхождение или позволять им зарабатывать в свободное время на городские развлечения; напротив, следует назначать их на сельскохозяйственные работы под строгим надзором. Заключенные по истечении срока наказания должны не получать земельные наделы, а зарабатывать на жизнь. Их нельзя допускать на ответственные государственные должности, им следовало оставаться в подчиненном положении. В рекомендациях Бигге относительно пенитенциарной системы одновременно определялось будущее развитие колонии. Оно опиралось на свободных колонистов, которые будут владеть землей, нанимать заключенных в работники и производить шерсть, — Джон Макартур был услышан. Для этого потребуется система правления, подходящая для свободных подданных Короны: законодательство, ограничивающее произвол губернатора, и судебная система, охраняющая правопорядок.

По мере осуществления этих рекомендаций трансформировалось колониальное присутствие в Австралии. Овцеводство процветало, а привлеченное им значительно возросшее число колонистов хлынуло за пределы поселений. Землепроходцы и землемеры открывали внутренние территории, на южном и западном побережье планировались новые поселения. Отношения между аборигенами и колонистами на широко раздвинувшейся границе ухудшались, выливаясь в постоянные столкновения. Ужесточение надзора над осужденными, численность которых намного возросла, усугубляло конфликты между освободившимися и избранными. Ограничения, введенные в отношении правления на основе чрезвычайных полномочий, открыли путь трехсторонней борьбе за власть между этими двумя группами и губернатором. Австралия была инкорпорирована в империю торговли, техники, этикета и культуры, хотя в то же время стали более заметны ее собственные отличительные особенности.

Исследование внутренних территорий страны после пересечения Голубых гор в 1813 г. пошло быстро. Серия экспедиций начиная с 1817 г. использовала Батерст в качестве базы, с которой они двигались по рекам внутренней части страны, стекавшим с западных равнин Нового Южного Уэльса в реку Муррей, и к 1830 г. исследовали ее до устья на южном побережье. Северные экспедиции вышли через высокогорье Новой Англии на Дарлинг-Даунс в 1827 г. и в Западный Квинсленд в 1832 г. Путешествие в Порт-Филлип состоялось в 1824 г., в 1836 г. были подробно изучены пастбища Западной Виктории, а в 1840 г. был открыт путь через Сноуи-Мауртинс в Гипсленд. К тому времени были установлены топография и ресурсы юго-восточной части страны.

Маршруты землепроходцев

В колониальной версии истории Австралии землепроходцы занимают центральное место. Они были знамениты в свое время, а впоследствии память о них увековечена в статуях и памятных знаках, их прославляют в учебниках — даже сегодня школьники наносят маршруты их путешествий на контурные карты континента. В рассказах землепроходцы предстают героями имперской мужественности: мечтатели, проникавшие в дикие места, переживавшие нападения необузданных и коварных туземцев, побеждавшие голод и жажду в стремлении познать эту землю. В публикациях последнего времени их героический образ померк. В эпической версии истории исследования новых земель опускается роль охотников на тюленей и перегонщиков скота, путешественников и отверженных, которые зачастую предшествовали землепроходцам. Когда помощник топографа Земли Ван-Димена Джон Ведж в 1826 г. совершил землепроходческую экспедицию в горный юго-западный район, он обнаружил там тайное жилище беглого преступника. Томас Митчелл, главный топограф Нового Южного Уэльса, достигший Викторианского побережья в 1836 г., нашел там хижины китобоев и неподалеку семейную ферму. Прославлявшие землепроходцев сводили до минимума и роль проводников-аборигенов. У Митчелла их было трое, и, когда он радовался «земле, такой притягательной и при этом необитаемой», редко выдавался день, чтобы в его дневнике не было записи о встрече с хозяевами этой земли. Если присутствие там аборигенов признается, то на смену представлениям о совершении открытий первопроходцами приходит понимание того, что они привносили свой собственный вид знаний в своих собственных целях.

Землепроходцы, таким образом, изымаются из сферы имперского величия и мужественности и становятся объектом беспристрастных культурологических исследований. Современные авторы, работающие в этом направлении, подробно изучают архивы землепроходцев, рассматривая текстуальные особенности, записи о деталях ландшафта, названиях и об их значении, обращая внимание на то, как они уходят от описания своих землепроходческих изысканий как акта завоевания. Критики постколониального периода показывают, как землепроходцы использовали литературные приемы, чтобы представить эту страну живописной и многообразной, и как стремились к картографической точности, чтобы представить ее изученной и доступной. Они указывают на экспрессивность повествования, с помощью которой землепроходцы описывали угрозу, исходившую от враждебных аборигенов. Находчивость таких исследователей иногда все проясняет. Они дают возможность убедиться в том, что эта земля не пребывала в спячке, ожидая, что ее откроют, но обрела фактическое существование лишь в результате самого акта прибытия, завоевания и присвоения ей имени. Но эта же находчивость иногда избыточна. Нам вряд ли необходимо разбирать и читать между строк записи Томаса Митчелла, чтобы понять, что его землепроходческая деятельность представляла собой акт завоевания, поскольку об этом открыто говорится в его дневниках. Об этом же говорит и его отчет о столкновении на реке Муррей в 1836 г., в ходе которого аборигены «бросились к реке, мои люди преследовали их, стараясь застрелить как можно больше… Таким образом, за очень короткое время на берегах реки Муррей вновь воцарились обычная тишина пустыни, и мы продолжили свой путь в безопасности».

Майор Митчелл был человеком военным, шотландским профессиональным военным, который применил знания топографии, приобретенные на полях сражений в Испании в период Наполеоновских войн. Некоторые эпические подвиги землепроходцев в XIX в. совершали британцы, которые родились слишком поздно, чтобы добиться военной славы, и для которых завоевание неизвестной территории служило свидетельством мужественности, проявленной на службе империи, — эта традиция продолжалась долго и прекратилась накануне Первой мировой войны с экспедицией Роберта Скотта на Южный полюс в 1912 г. В Австралии она достигла кульминации в не менее амбициозной экспедиции от южного к северному побережью под руководством дворянина англо-ирландского происхождения Роберта О'Хара Берка, которая отправилась в путь в 1860 г. из Мельбурна и погибла в Центральной Австралии годом позже. К тому времени местные жители добились более значительных успехов. Они путешествовали налегке в необжитые места, у них было меньше забот и приспособленное к местным условиям снаряжение. Когда рассказами о них насильно пичкают школьников, землепроходцы сливаются в их представлении в скучный образ какого-то бородатого мужика; свободные от подтекстов культурных исследований, их мотивы и методы становятся более понятными.

Быстрыми темпами развивалось овцеводство. На протяжении 1820-х годах скотоводы переместились с равнины Камберленд (которую теперь окружали 19 новых графств, растянувшиеся на расстояние более 250 км от Сиднея) через Голубые горы и вдоль ручьев и рек во внутреннюю часть страны. В 1830-х они вышли за границы 19 графств и в скором времени заняли пастбища к югу от реки Муррей, которые стали называться районом Порт-Филлип. На Земле Ван-Димена в 1832 г. линии заселения к северу и югу от баз в районе устья реки сомкнулись и стали быстро расширяться. Поголовье овец на материке возросло со 100 тыс. в 1820 г. до 1 млн в 1830 г. и со 180 тыс. до 1 млн в островной колонии. Разведение других животных, особенно крупного рогатого скота, и выращивание зерновых культур также быстро расширялись, но в течение следующих двух десятилетий по объему производства овцеводство превышало все другие отрасли европейской экономики. Овцеводы со своими стадами шли в авангарде захвата земель. Поголовье овец Нового Южного Уэльса насчитывало 4 млн в 1840 г. и 13 млн в 1850 г. К тому времени в районе дуги, протянувшейся более чем на 2 тыс. км от Брисбена к Мельбурну и далее до Аделаиды, было примерно две тысячи скотоводов.

Австралийские овцы давали шерсть для английского прядильного и ткацкого производств. С механизации текстильного производства началась промышленная революция, превратившая Британию в центр мирового производства текстиля. Хотя самых впечатляющих успехов добилась хлопчатобумажная промышленность Ланкашира, в фабричных городах Йоркшира постоянно увеличивалось производство шерстяных тканей, одежды, одеял и ковров, требовавшее все больше высококачественной шерсти. В 1810–1850 гг. английский импорт овечьей шерсти вырос в десять раз. Испания, а затем и Германия обеспечивали этот спрос, но, поскольку австралийские производители повысили качество шерсти благодаря внедрению породы мериносов, они все больше завоевывали британский рынок — одну десятую его в 1830 г., четверть в 1840 г., половину в 1850 г. К тому времени объем продаж австралийской шерсти достигал более 2 млн ф. ст. в год — более 90 % общего объема экспорта. Это был главный продукт Австралии, в течение столетия обеспечивавший ее процветание и экономический рост.

Шерсть производилась в условиях, которые позволяли вновь прибывшим быстро добиваться успеха: обилие земли по минимальной цене; мягкий климат, в котором зимой не требовалась раздача корма вручную; дорогостоящая продукция, которая не портилась за время длительного путешествия к рынку и покрывала транспортные расходы. Такие возможности привлекали демобилизовавшихся после Наполеоновских войн армейских и морских офицеров, а также младших сыновей из дворянских семей Англии и Шотландии, стремившихся обладать собственным имением. Приезжающему нужен был начальный капитал для закупки скота; затем он нанимал работников и отгонял своих животных на окраину колонии; предъявлял права на территорию, которая могла простираться на 10 км и больше; формировал стада под присмотром пастухов, которые их пасли днем и собирали в загон на ночь; сводили баранов с овцами для увеличения стада; стригли, мыли, прессовали шерсть и отправляли ее на продажу.

На этом первом, головокружительном этапе в овцеводстве можно было сколотить состояние, но это было занятие для молодого мужчины, и притом не робкого десятка. Засуха, пожар или болезнь могли разорить даже самых решительно настроенных. Снижение спроса на шерсть в Британии в конце 1830-х годов привело к обвалу цен, и миллионы овец пришлось пустить на сало. Ненадежность условий, так же как отсутствие права собственности на землю, заставляла овцевода заботиться о скорой прибыли, поэтому помимо улучшения поголовья мало что делалось для повышения эффективности или сохранения ресурсов. Стада съедали местные травы. Копыта утрамбовывали почву, препятствуя подросту. Участки голой земли вокруг скотных дворов, разрушенные овраги и грязные водные источники служили признаками вторжения овцеводов.

Об этом же свидетельствовали человеческие потери, разрушенная среда обитания и обезлюдевшие места сбора местных аборигенов, черепа и кости, брошенные непохороненными на местах массовых убийств, и названия, которые стали ассоциироваться с некоторыми из них. Был ручей Бойня на реке Гуидир на севере Нового Южного Уэльса, где в 1838 г. 60–70 аборигенов «перестреляли, как ворон на деревьях»; река Рыжая в низовьях Муррея, в которой в 1841 г. вода была красной от крови, и другие места, запечатлевшие злодеяния прошлого с ужасающей откровенностью: гора Расселение, Земля Убеждения, Воюющие холмы, остров Убийца, Лагерь Черепов. Белые колонисты иногда изгоняли из памяти подобные отвратительные эпизоды, а иногда сохраняли их в местном фольклоре, чтобы потом, 170 лет спустя, за кружкой пива в сельском пабе Нового Южного Уэльса старожил мог рассказать, как первые переселенцы «загнали всех черных на верхушку горы и стреляли в них, пока все они не попадали вниз».

Аборигенские версии таких столкновений содержат свои, дополнительные аспекты. Их изложение носит одновременно конкретный и обобщающий характер — в них повествуется о событиях, происшедших в определенных местах, и об их более широком значении. «Почему черные нападают на белых?» — спросил южноавстралийский комиссар полиции у аборигенов, выживших в стычке на реке Руфус. «Потому что они пришли в страну черных людей», — ответили ему. Таким образом, вовсе не забывая о присутствии коренных жителей, наступление белых расширило понимание принципиальной схемы завоевания, начавшегося с первой высадки британцев. «Ты — капитан Кук, ты убиваешь мой народ», — твердил один скотовод из Северной территории в 1970-х годах.

Насилие достигло таких масштабов, что белые колонисты называли 1820-е и 1830-е годы «Черной войной». От этого наименования в скором времени отказались, и всплыло оно только в последние 25 лет, когда более полно был восстановлен факт присутствия аборигенов в австралийской истории. В 1979 г. историк Джеффри Блейни высказал мнение о том, что в Мемориале Австралийской войны должно быть запечатлено признание войны между аборигенами и европейцами. В 1981 г. известный историк приграничных отношений Генри Рейнолдс высказал мысль о том, что следует помещать имена погибших аборигенов на наших мемориалах и кенотафах «и даже в пантеоне национальных героев».

Стремление к включению аборигенов в более широкую национальную мифологию постоянно встречает сопротивление. Сторонники господства белой расы отвергают его полностью. Белые традиционалисты не склонны признавать неприглядные аспекты завоевания как существенный элемент австралийской истории и осуждают «траурных» историков, настаивающих на таких неприятных темах. Возражения в последнее время ужесточились вплоть до отрицания: независимый историк Кейт Виндшатгл утверждал, что массовые убийства в пограничных районах — это миф, выдуманный своекорыстными гуманистами и увековеченный бесчестными интеллектуалами. Его обвинение в адрес ведущих историков в том, что они сфабриковали свою историю, оказалось манной небесной для консервативных публицистов. Виндшатгл настаивает на том, что британское заселение было мирным, поскольку оно осуществлялось в условиях законности и следовало христианским принципам. Он настаивает, что аборигены были первобытным и недееспособным народом, который не мог вести войну, так как у него не было ни правительства, ни территории, что они были способны только на «бессмысленное насилие». Эта альтернативная история расовых отношений на границах колоний была подхвачена СМИ и навязана учреждениям культуры, таким, как Национальный музей. Это наиболее спорный аспект национальной истории.

Есть также историки, сочувствующие делу аборигенов, которые ставят под сомнение акцентирование темы насилия и разрушений, полагая, что интерпретация событий в воинственном духе лишена понимания аборигенами своих действий. Вторжение овцеводов, безусловно, было травмирующим. Коренное население резко сокращалось (по одной из оценок, в 1821–1850 гг. с 600 тыс. до менее чем 300 тыс. человек). Но главными причинами его сокращения были болезни, недоедание и бесплодие: вероятно, прямые акты насилия со стороны белых служили причиной лишь одной смерти из десяти. Оставшиеся в живых аборигены реагировали на эти бедствия разными способами, и одним из них было приспособление к новым условиям. В течение 1830 - 1840-х годов они вошли в состав рабочей силы в качестве скотников, пастухов, стригальщиков, домашней прислуги и сексуальных партнеров. Были потери, но была и жизнестойкость.

Идея «Черной войны», безусловно, свидетельствует о силе сопротивления со стороны аборигенов. На Земле Ван-Димена, где в 1828 г. за один месяц проводилось 21 расследование дел об убийстве колонистов аборигенами в отдаленном районе Оутлендс, губернатор объявил чрезвычайное положение. После того как группы наемных охотников не смогли ликвидировать угрозу, по его приказу был сформирован пересекавший весь остров кордон из 3 тыс. человек, теснивший аборигенов в южном направлении к побережью. Эта «Черная линия» протяженностью 200 км захватила всего лишь одного мужчину и одного мальчика, но даже по мере ее продвижения на юг в течение 1830 г. было убито еще четыре колониста и разграблено 30 домов.

Чрезвычайное положение было объявлено и на материке, в тех районах, где аборигены наносили серьезный урон противнику и причиняли достаточный ущерб, пытаясь сдержать продвижение белых: в конце 1830-х годов овцеводы оставили около 100 км земель вдоль реки Маррамбиджи. Тем не менее эти успехи могли лишь отсрочить наступление белых. В отличие от ирокезов в Северной Америке или зулусов в Южной Африке воины-аборигены не создали конфедерации, способной вести согласованные военные действия. Их сопротивление носило локальный, очаговый характер. Это была не единая, объединенная «Черная война», а серия многочисленных столкновений.

Ружья против копий — конница воюет с воинами-аборигенами. Это изображение яростной стычки на границе пастбища свидетельствует о том, что оккупанты одержат победу, хотя соотношение сил между враждующими сторонами более равное, чем впоследствии, после замены мушкетов перезаряжаемыми винтовками (Мунди Ч. Наши антиподы. Лондон: Ричард Бентли, 1852)

Иногда поселенцы сражались вместе с регулярными войсками. Более 500 солдат принимали участие в неудавшемся маневре «Черной линии» на Земле Ван-Димена в 1830 г., а после этого использовались в карательных операциях. Губернатор молодой колонии в Западной Австралии командовал подразделением местного полка в бою за Пинджарру в 1834 г., в котором было убито, вероятно, около тридцати человек из народа ньюнга. Военные гарнизоны еще в одной новой колонии в Южной Австралии были развернуты в 1841 г. В других случаях губернаторы создавали конную полицию, а позже конную полицию из местных жителей. Противостоять мобильности и огнестрельному оружию этих полувоенных формирований было сложно, тем более после того, как в них стали набирать аборигенов, применяя общепринятый имперский прием использования представителей завоеванных народов для подавления оставшихся независимыми сообществ. Под командованием майора Джеймса Наина конная полиция Нового Южного Уэльса провела в 1838 г. операцию «усмирения», в результате которой потери народа северных равнин — камиларои — составили более 100 человек.

Джордж Артур, лейтенант-губернатор Земли Ван-Димена, выпустил эту графическую прокламацию в том же году, когда он ввел военное положение. Рисунки двух верхних блоков выражают поощрение мирных отношений между расами, в нижних — показаны наказания за применение насилия. Сам Артур изображен в официальном мундире как воплощение власти и справедливости (Тасманийский музей и картинная галерея)

Тем не менее эти спланированные военные операции опять-таки создают неверное представление о конфликте. Когда обученные солдаты нападали на аборигенов на открытом пространстве, огнестрельное оружие брало верх над копьями, особенно после того, как на смену мушкетам пришли перезаряжаемые винтовки. У воинов-аборигенов не было укреплений, они редко пытались воспользоваться военной техникой врага. В отличие от маори, которые на протяжении двух десятилетий связывали своими действиями в Новой Зеландии 20 тыс. британских солдат, аборигены не могли вести массовых сражений обычной войны. Они быстро научились избегать прямых столкновений и старались использовать свои преимущества в мобильности и умении действовать в зарослях для партизанских вылазок. Уничтожение скота и неожиданные нападения на отдаленные стоянки пастухов усиливали страх и чувство незащищенности у белых колонистов, «ждущих, ждущих, ждущих незаметно, бесшумно подкрадывающихся коварных чернокожих».

Результатом стали жестокие репрессии со стороны колонистов. Самый известный случай произошел в 1838 г. в Майолл-Крик вблизи реки Гуидир в северной части Нового Южного Уэльса. Вооруженные скотоводы, гонявшиеся верхом по бушу за аборигенами, которых они обвиняли в охоте на скот, вместо аборигенов-охотников наткнулась на группу народа квьямбал, преимущественно женщин и детей, нашедших приют в одной из хижин пастушьей фермы. У местных пастухов были добрые отношения с людьми народа квьямбал, заготавливавших для них кору, помогавших присматривать за скотом и за это получавших право охотиться. Несколько аборигенок даже вступили в интимные отношения с белыми мужчинами. Но пастухи не решились воспрепятствовать белым мстителям, когда они увели аборигенов в буш, и там перерезали всю группу. Убийцы, выйдя из леса, выглядели довольными собой. Впрочем, затем тайное чувство вины все-таки овладело ими и они вернулись в буш, чтобы уничтожить останки своих жертв. О массовом убийстве на ручье Майолл-Крик стало известно, потому что управляющий фермой сообщил об этом случае губернатору. А губернатор, в свою очередь, получил предписание британского правительства о недопущении попустительства подобным зверствам. Тот отдал виновных под суд, а когда сиднейский суд присяжных признал их невиновными, приказал пересмотреть дело.

Когда семеро из убийц, в конце концов, были признаны виновными и казнены, большинство колонистов оказались поражены таким исходом. Официальная реакция на резню в Майолл-Крик была довольно необычной — как с точки зрения решения о проведении судебного разбирательства, так и по причине наличия белых свидетелей, готовых дать показания против колонистов. Поскольку аборигены не могли приносить присягу с обещанием говорить правду, они не имели права выступать свидетелями против тех, кто причинил им вред. Внешне построенное на равных условиях британское правосудие, провозглашенное лейтенантом-губернатором Земли Ван-Димена Артуром в плакате, на котором изображался сначала бросающий копье чернокожий, а затем стреляющий белый человек — каждый из них был признан преступником, и каждый получил наказание, — базировалось на коренном неравенстве. В обоих блоках рисунков именно белый человек предписывал правила и вершил правосудие. Ответ аборигенов на такое однобокое правосудие прозвучал в тот год, когда Артур проводил свою «Черную линию»: «Убирайтесь вы, белые негодяи! Что вам здесь нужно?».

В 1829 г. лейтенант-губернатор Артур поручил Джоджу Робинсону вступить в контакт с оставшимися аборигенами Земли Ван-Димена и убедить их поселиться в резервации. Картина Бенджамина Датерро 1840 г. «Примирение» изображает человека, представляющего мир и сочувствие. Несмотря на обещания, данные аборигенам Тасмании, Робинсон организовал их депортацию на остров Флиндерс (Тасманийский музей и картинная галерея)

В первых столкновениях между аборигенами и колонистами определилась основополагающая несовместимость двух стилей жизни. Аборигены пытались путем переговоров и обменов включить европейцев в свои порядки, но у европейцев не было желания ассимилироваться в их общество. И тем не менее ограниченный характер колониального заселения до 1820-х годов оставлял возможность для какой-то формы сосуществования. Быстрое расширение границ овцеводческих хозяйств устранило эту возможность, поскольку привело к целому ряду внезапных, травмирующих столкновений. Еще сохранялись возможности для сосуществования обоих народов; поскольку европейцы занимали открытые пастбища, оставляя более лесистые высокие склоны, было некоторое первоначальное согласие на основе взаимного обмена товарами и услугами. Но аборигены не могли принять оккупацию своих охотничьих угодий и захват водных путей, а овцеводы обычно отвечали на потери животных односторонними акциями, направленными не на что иное, как просто на истребление коренных жителей. Колониальные власти, приведя в действие эту цепную реакцию, были не в силах остановить ее смертоносное распространение.

Среди белых были люди, осуждавшие масштабы подобных действий соотечественников. Они понимали, что такое бесчеловечное поведение отягощает несправедливую экспроприацию, и предостерегали: «На нас кровь». Организованное в 1836 г. в Лондоне христианами-евангелистами Общество защиты британских и иностранных аборигенов способствовало созданию в 1838 г. местными гуманистами отделения общества в Сиднее. Общество добивалось решения этой проблемы в британском парламенте, и в 1837 г. специальный комитет палаты общин установил, что колонизация Южной Африки, Австралии и Северной Америки имела катастрофические последствия для коренных жителей: игнорировалось «простое и священное право», «неоспоримое право на их собственную землю». Британское правительство было обеспокоено донесениями о массовых убийствах и чрезвычайном положении, направленном против коренных народов австралийских колоний. «Считать их врагами, с которыми можно вести войну, — писал министр по делам колоний губернатору Нового Южного Уэльса в 1837 г., — значит отрицать ту защиту, которой они заслуживают в силу наивысшего суверенитета, вытекающего из древности обладания тем, чем они располагают». Министр настаивал на защите аборигенов.

Ни одна из схем такой защиты не имела успеха. На Земле Ван-Димена лейтенант-губернатор Артур поручил местному торговцу Джорджу Робинсону устроить облаву на оставшихся аборигенов. «Дружественная миссия» Робинсона использовала местных проводников, чтобы добиться успеха там, где провалилась «Черная линия». В 1830–1834 гг. он заманил и захватил последних непокорных аборигенов и отправил их на остров Флиндерс в Бассовом проливе, где их численность сокращалась, пока оставшихся в живых в 1847 г. не вернули в резервацию в районе Хобарта.

Такие же резервации или миссионерские пункты создавались и на материке в 1820-х и 1830-х годах, христианскими миссионерскими обществами при поддержке правительства. Некоторые доброжелатели, в том числе судья, который председательствовал на суде по делу резни в Майолл-Крик и обладал опытом работы в Калекой колонии, выступал за более крупные резервации, где могли бы поселиться коренные жители для защиты от опасностей цивилизации белой расы. Слово «поселение»⁴ имеет много значений. Аборигены нуждались в таком поселении как месте проживания, чтобы процесс колониального поселения мог проходить без помех, а один из обвиняемых в резне в Майолл-Крик заявил, что он и его товарищи «решили вопрос» «черных». Однако губернаторы Нового Южного Уэльса предпочитали инкорпорирование сегрегации и назначали белых защитников для сопровождения аборигенов в их странствиях и содействия их переселению. Джордж Робинсон стал главным защитником аборигенов в районе залива Порт-Филлип, имевшим возможность иногда останавливать наиболее вопиющие случаи проявления жестокости, по и он был бессилен предотвратить постоянное вторжение на их земли.

Существовал и другой возможный образ действий. В 1835 г. группа предпринимателей с Земли Ван-Димена во главе с Джоном Бэтманом пересекла Бассов пролив и заняла территорию в районе залива Порт-Филлип. В обмен на плату в виде одеял, томагавков, ножей, ножниц, зеркал, носовых платков, рубашек и муки и за обещание выплачивать ежегодную ренту они заявили свои права на 200 тыс. га, полученные у народа кулин. Это неофициальное, в духе обычных махинаций соглашение было далеко от договоров, заключавшихся британскими колонистами с коренными жителями в Новой Зеландии (оно больше напоминало «пустяковые договоры», которые были в ходу на американском Западе), но все же свидетельствовало о своего рода признании права собственности аборигенов. Министр по делам колоний отменил эти договоренности на том основании, что «такая концессия будет подрывать фундамент, на котором в настоящее время строятся все имущественные права в Новом Южном Уэльсе». Тем не менее в том же году министерство по делам колоний настаивало на том, что в предполагаемой в Южной Австралии новой колонии должны уважаться «права нынешних собственников земли», а члены его комиссии настаивали на том, что земля должна выкупаться и часть покупной цены выплачиваться аборигенам.

Южноавстралийские колонисты игнорировали эти условия. В течение пяти лет аборигены, жившие на окраинах новых колоний у Мельбурна и Аделаиды, были доведены до полной нищеты. В Сиднее их число сократилось, и к 1840-м гг. большинство жило в лагерях у залива Ботани. Один старик, Махруут, так рассказывал приезжему англичанину об изменениях, свидетелем, которых он стал: «Да, мистер… все черные парни ушли! А это моя земля! Красивое место Ботани! Маленьким ребенком я здесь бегал повсюду. Тогда было много черных парней, корробори* — песни, танцы; большая битва; все плавали на каноэ. Теперь остался только я один. Мистер, налей джин, моя падает, никого не осталось!»

* Корробори — церемониальные танцы у аборигенов Австралии.

Белые горожане жаловались на буйный, разгульный образ жизни и беспробудное пьянство живущих в городах аборигенов. Белые художники изображали их в карикатурах в виде полуодетых людей, заполонивших общественные места, курящих, пьющих, сопровождаемых шелудивыми собаками и запущенными детьми, бесстыдных в своих пороках и неспособных воспринять блага цивилизации. Такие изображения морального разложения аборигенов возлагали на них самих ответственность за их участь, но были и другие, гораздо более возмутительные изображения диких и неукротимых коренных жителей. Распространялись рассказы о пребывании в плену белых мужчин, попавших в руки аборигенов и там одичавших, или о белых женщинах, переживших кошмары пребывания в диких местах.

Самой знаменитой из них была Элиза Фрейзер, которая в 1836 г. пережила кораблекрушение и в течение 52 дней жила среди народов нглулунгбара, патяла и дулингбра на острове у побережья Центрального Квинсленда. В ее «Спасении от дикарей», одной из многочисленных современных публикаций, рассказывалось о том, как были убиты ее муж и сопровождавшие их мужчины, о сексуальном надругательстве над беззащитной белой женщиной. Сама Фрейзер выступала в интермедии в лондонском Гайд-парке, рассказывая свою историю о варварскогом обращении. Эти события послужили основой для романа Патрика Уайта, картин Сиднея Нолана и нескольких фильмов.

Рисунок 1839 r., изображающий аборигенов в Сиднее, деградировавших под воздействием алкоголя. На мужчине все еще остается нагрудный знак, но по его истрепанной одежде и распутной внешности видно, что предпринимавшиеся прежде попытки включения аборигенов в колониальный порядок потерпели неудачу (Библиотека Митчелла)

Такими средствами осуществлялись захват, заселение и овладение землей. Чтобы сделать ее плодородной и прибыльной, использовали труд заключенных. За период 1821–1840 годов в целом 55 тыс. каторжников прибыло в Новый Южный Уэльс и 60 тыс. — на Землю Ван-Димена, и они продолжали прибывать туда в течение еще одного десятилетия. Большинство каторжников передавались хозяевам, чтобы отбывать срок на сельскохозяйственных работах. На осужденных был повышенный спрос, поскольку на пастбищных стоянках требовалось большое количество пастухов, скотников и людей для ведения хозяйства, а кабальное положение заставляло их мириться с условиями изоляции и отсутствия безопасности, которые отпугивали свободных работников. Заключенные, расходы на которых не превышали стоимости их содержания, обеспечили быстрый рост и высокую производительность овцеводческого хозяйства.

Теперь такое назначение сопровождалось значительно более жесткими правилами. Каторжникам больше не разрешалось иметь свободное время в конце дня или получать «индульгенции». В соответствии с рекомендациями Бигге число помилований сократилось, а по окончании срока им больше не выдавались земельные наделы. Чиновники осуществили более строгий контроль за нарушением правил в обращении с направленными на работу законченными и за магистратами, где рассматривались их дела. Лейтенант-губернатор Земли Ван-Димена Артур в 1820-х и 1830-х годах пошел еще дальше в своем толковании сложной системы надзора, зафиксированной в «Черных книгах», в которых содержались пространные донесения о поведении каждого осужденного «со дня прибытия и до окончания срока или смерти». Режим Артура был менее жестоким, чем у его предшественников, хотя ежегодно каждый шестой заключенный по-прежнему подвергался порке, но, был более бюрократически угнетающим. По мере упорядочения системы исполнения наказаний исчезали возможности обхода ее строгих установлений. В результате она становилась не более, а менее нормальной.

Нарушителям правил назначались дополнительные наказания, которые теперь тщательно дифференцировались по тяжести: сначала порка или тюремное заключение, затем назначение на общественные работы или в группу заключенных, скованных одной цепью, и, наконец, повторная транспортировка в одну из специальных штрафных колоний, расположенных на большом удалении от цивилизации. Число таких колоний росло быстро: 1821 г. — Порт-Маккуори вверх по побережью от Ньюкасла; 1824 г. — в заливе Мортон дальше к северу; 1822 г. — в заливе Маккуори на западном побережье Земли Ван-Димена; 1832 г. — Порт-Артур на юго-восточной оконечности острова. Остров Норфолк тоже использовался в этих целях с 1825 г. Эти места были выбраны благодаря изолированному расположению, а красоты природы здесь лишь подчеркивали ужасы, которыми они были известны. В залив Маккуори можно было попасть через узкий и опасный проход — Чертовы ворота, и обитатели колонии вынуждены были вырубить гигантские эвкалипты на омываемых дождями холмах и перетащить бревна к краю обрыва. Ставший туристической достопримечательностью Порт-Артур, где до сих пор на фоне буйной растительности Тасмании можно видеть каменную кладку, служил тюрьмой, психиатрической больницей, тюрьмой для малолетних преступников и даже местом массовых расстрелов.

В заливе Мортон, где впоследствии вырос город Брисбен, умирал каждый десятый заключенный. Комендант колонии капитан Патрик Логан в 1830 г. был убит аборигенами по наущению, как говорили, заключенных, страдавших от его жестокого обращения. Это событие прославлено в народной балладе.

Три долгих года со мной обращались по-скотски;

День за днем я был закован в тяжелые кандалы.

Спина моя изорвана плетьми

И часто становилась алой от крови.

Как египтяне и древние иудеи,

Мы страдали под игом Логана,

Пока на помощь нам не пришло само Провидение,

И тирану был нанесен смертельный удар.

Новый комендант острова Норфолк, назначенный в 1846 г., Джон Прайс, начал с повешения десятка мятежников и был обвинен собственным капелланом в «беспощадной жестокости», в том числе в приковывании заключенных к стене в позе орла с распростертыми крыльями и кандалами во рту. Несколько лет спустя, когда Прайс покинул остров Норфолк и стал главным инспектором тюрем в Мельбурне, на него напала группа людей и забила его до смерти.

Дурная слава острова Норфолк и других штрафных колоний, безусловно, достигла поставленной перед ними Британией цели устрашения. Прежние жалобы на то, что ссылка в Ботани оборачивалась не наказанием, а удовольствием, в 1830-х годах сменились убеждением, что Новый Южный Уэльс и Земля Ван-Димена — места заключения строгого режима и чрезвычайных мер. Однако эта репутация играла на руку другой группе критиков. Это были христиане-евангелисты, выступавшие за отмену ссылки. В подкрепление своих доводов о том, что такая система наказания преступников аморальна и противоестественна, они распространяли информацию о скандальных случаях в штрафных колониях. Наряду с выступлениями против рабства и угнетения коренных народов в других частях империи и против эксплуатации слабых и обездоленных в собственной стране движение против ссылки порождало гуманное сознание, более чувствительное к боли и более бдительное в отношении нравственного контроля. Оно также пропагандировало уничижительное отношение англичан к австралийским колониям, публично оскорбляя колонистов, и, возможно, содействовало формированию устойчивого высокомерия: в середине ХХ в. о вздорном австралийце говорили, что он «гремит кандалами».

В самой Австралии с неохотой признавали позорные страницы истории, связанные с каторжниками. Варварские ужасы колоний в заливах Маккуори, Порт-Артур и острова Норфолк остались в народном воображении благодаря книгам Маркуса Кларка (использовавшего Прайса в качестве прототипа в романе «Его естественная жизнь», 1874), Уильяма Астли (который писал об аналогичных событиях 1890-х годов в «Рассказах о системе наказания» и «Рассказах об Острове смерти»), а позднее в эпопее Роберта Хьюза «Роковой берег». С этими мрачными и тягостными литературными образами полемизируют историки ревизионистского толка, которые указывают на то, что большинство заключенных никогда не отбывали дополнительных наказаний. Их акцентирование общественной пользы от труда заключенных и естественности того, что им пришлось пережить, в сопоставлении с глобальными перемещениями рабочей силы в XIX в., теперь опровергается историками культуры, очарованными особым обликом каторжан. Этих историков мало интересует воссоздание царившей тогда атмосферы или подсчет результатов. Они обращают наше внимание не на рубцы от плетей на спине каторжника и не на горечь в его душе, а на его покрытые татуировкой руки и бритую наголо голову. Их занимает формирование личности.

С этой точки зрения татуировки, которыми украшали себя многие осужденные, служили и формой идентификации, и выражением обратного смысла обычного назначения этого приема. Если тюремщики, осматривая заключенных, искали рубцы и шрамы в рамках официального надзора за находящимся под стражей субъектом, то татуировка закладывала под кожу текст, формулирующий выбор ее носителя. Бритье головы женщин-заключенных было введено в 1820-х годах в качестве наказания для неисправимых, лишавшего их женственности и сексуальности. Хотя эти методы вызывали бурные протесты и некоторые женщины носили парики, скрывая отсутствие волос, стриженая голова также являлась знаком индивидуальной, греховной и непокорной личности.

Женщины, составлявшие шестую часть всех ссыльных, наделены особыми чертами в этих переработках истории каторжан, поскольку они выступают в них как самостоятельные действующие лица. Раньше историки оценивали женщин-заключенных в соответствии с выполнением ими конкретных социальных функций, с точки зрения нравственности или экономики. Были ли эти женщины «проклятыми проститутками» или добродетельными матерями? Здоровым «человеческим капиталом» или впустую израсходованными ресурсами? При двойном подчинении женщин-заключенных — государству и мужчинам — такие вопросы вряд ли были способны разрешить противоречивость их положения. Ссыльные женщины несли в себе ценные качества — они были моложе, более образованны и более квалифицированны, чем сопоставимое с ними женское население Британских островов, — но имели второстепенное значение в овцеводстве, и обычно их использовали на работах в помещениях. Они играли важнейшую демографическую роль — были больше способны к деторождению, чем оставшиеся в стране, — но система назначения на работу мешала им вступать в брак.

Заключенная колонии на Земле Ван-Димена Мэри Сойер в 1831 г. подала прошение о вступлении в брак со свободным мужчиной. За ней числился ряд мелких нарушений — она была дерзкой, совершила побег, была замечена «подвыпившей», — и ей отказали в разрешении выйти замуж, до тех пор пока не пройдет «двенадцать месяцев, в течение которых ею не будет допущено никаких правонарушений». Два года спустя Сойер снова оказалась под арестом. Поскольку власти старались не отправлять женщин в штрафные колонии, широко использовались специальные «женские фабрики», построенные в Парраматте, Хобарте, а затем и в других центрах. Они служили местами повторного отбывания наказания, но одновременно и пристанищем для безработных и беременных, а также обеспечивали женщинам пространство для утверждения своей грубой культуры. В 1830-х годах фабрики и их праздные, неуправляемые обитательницы символизировали для некоторых наблюдателей неупорядоченность общества.

Система исполнения наказаний бросает длинную тень на общества, якобы двигающиеся к нормальному гражданскому состоянию. В соответствии с рекомендацией Бигге о том, что австралийские колонии должны быть местом свободного поселения, британское правительство ограничило полномочия губернатора созданием законодательного совета, санкционирующего предпринимаемые им действия, и независимого суда, обеспечивающего их соответствие английскому праву. Первый законодательный совет представлял собой довольно примитивное образование в составе всего лишь семи назначаемых членов, и непосредственные преемники Маккуори долго не могли осознать, что они больше не обладают абсолютной властью. В 1826 г. губернатор Ральф Дарлинг изменил приговор суда, вынесенный двум солдатам, которые совершили кражу, чтобы добиться демобилизации, и приказал, чтобы они работали в цепях. Смерть одного из них вызвала неодобрительные отзывы о действиях губернатора в прессе, которую он, в свою очередь, пытался приструнить с помощью закона, который был отклонен верховным судьей. Несколько лет спустя Дарлинг посадил в тюрьму одного из редакторов на основании нового законодательства, но министерство по делам колоний отменило его решение. Другие ограничения включали запрет, для бывших заключенных выступать в качестве присяжных заседателей — такое проявление пренебрежительного отношения побудило поэта из бывших каторжников Майкла Робинсона предложить на обеде в честь празднования годовщины прибытия Первого флота 26 января 1825 г. тост: «За страну, ребята, в которой мы живем».

К тому времени стала очевидной линия раскола между теми, кто хотел сохранить политическую власть и положение в обществе для богатых свободных переселенцев, и теми, кто стремился к организации общества на более широкой социальной основе. Это деление было уже простым различием между эксклюзионистами и эмансипистами (теми, кто прибыл в страну по доброй воле, как первые, или был сослан, как вторые), поскольку совершеннолетия достигло поколение рожденных на земле Австралии. Это поколение стали называть «денежными парнями и девчонками»⁵ в отличие от тех, кого стали звать «стерлингами» (рожденные в Британии) или «чистыми мериносами» (разбогатевшие на торговле шерстью поселенцы) и кто гордился своим происхождением или богатством. Наиболее известным среди «денежных» парней был Уильям Чарлз Уэнтуорт, сын заключенной и разбойника, который согласился быть хирургом колонии, а не бывшим заключенным и процветал при Маккуори как торговец, комиссар полиции и землевладелец. Его сын получил образование в Англии и вернулся в Австралию в 1824 г. с глубоким чувством обиды на избранных, получив категорический отказ на предложение руки и сердца дочери Джона Макартура. Дарлинг охарактеризовал его как «вульгарного, дурно воспитанного парня». В ответ тот обозвал его «солдафоном».

Через газету «Австралиец», которую он помог учредить, Уэнтуорт агитировал за расширение свободы, независимую прессу, расширение участия населения в составе судов присяжных, более представительную законодательную власть. Эти цели были постепенно достигнуты вопреки давнишним ограничениям в обществе, где было так много подозреваемых. Закон о беглых преступниках, принятый в 1830 г., предусматривал такие чрезвычайно широкие права на задержание, что однажды во время прогулки у Голубых гор был арестован даже главный судья. Частично избираемый законодательный орган, утвержденный в 1842 г., вынужден был дожидаться окончания доставки ссыльных по причинам, которые недвусмысленно разъяснил министр по делам колоний: «Когда я раздумываю о введении свободных институтов в Новом Южном Уэльсе, мне очень хочется избавить эту колонию от ее карательного характера».

Более того, народное движение, набравшее силу в 1830-х годах, отстаивало равные права для всех колонистов, независимо от происхождения или состояния. Оно стремилось уничтожить различия и искажения, порожденные развитием овцеводства в сочетании с транспортировкой преступников, и заменить социальную иерархию, в которой земля и труд находились под контролем богатых землевладельцев, более открытым и инклюзивным обществом, которое позволит всем получить свою долю богатства этой земли. Его участники именовали себя австралийцами или местными, имея в виду принадлежность к этим местам, — свободы они добивались для колонизаторов, а не для колонизируемых, — но их движение пополнялось и за счет вновь прибывших. С 1831 г. британское правительство использовало доходы от продажи земли на субсидирование притока нового класса «свободных» мигрантов, готовых «начать с нуля». Они прибывали в Новый Южный Уэльс в возрастающих количествах — 8 тыс. человек в 1820-х, 30 тыс. в 1830-х годах, — и ограничения, с которыми они сталкивались там, вызывали у них сильное раздражение.

Эмиграция как лекарство от бедности. В этом английском прославлении колоний мрачное недовольство бедноты во время «голодных сороковых» противопоставляется семейному достатку за океаном. Упоминание чартизма, социализма и правовых репрессий подчеркивает благостную гармоничность колониальной жизни («Панч», 1848)

Новые земельные законы заменили выдачу наделов продажей земли через аукционы, что приносило значительные доходы для финансирования обширной программы содействия миграции. В результате изменился баланс в перемещении населения между колониями: если в 1831 г. 98 % мигрантов с Британских островов пересекали Атлантику в направлении Соединенных Штатов или Канады, то в 1839 г. четверть из них выбрала Австралию. Еще 80 тыс. свободных переселенцев прибыли в Новый Южный Уэльс в период 1840-х годов. Продажа земли также уменьшила произвол колониальных властей, поскольку заменила систему жалуемых земельных наделов беспристрастными законами свободного рынка.

Однако скупка земель в больших количествах продолжалась, поскольку овцеводы выходили за пределы официальных границ колонии, занимая пастбища просто путем незаконного заселения, — первоначально уничижительный термин «скваттеры» применялся к бывшим заключенным, находившим средства к существованию на «пустующих участках», но в скором времени стал означать привилегированный класс — «скваттократию». Губернаторы пытались контролировать скваттеров, взимая с них лицензионные сборы, а в 1844 г. введя обязательство приобретения земли, но эту угрозу их привилегиям устранило британское правительство, когда в 1847 г. предоставило им аренду на 14 лет. К тому времени они уже узаконили свои нелегальные владения и получили земли в собственность. Потерпевший неудачу губернатор, предлагавший меры 1844 г., заметил: «С тем же успехом можно как пытаться ограничивать арабов в пустыне… так и удерживать в каких-либо границах скотоводов и овцеводов в Новом Южном Уэльсе».

Не оправдались и надежды с помощью миграции резко порвать с прошлым. В рамках системы субсидирования агенты в Британии получали деньги за каждого отправленного ими в Австралию мигранта. Одним из источников человеческого потенциала являлись работные дома, где содержалась жившая на пособие беднота. В этом процессе «выметания бедноты» сформировалась категория иммигрантов, которые по своему происхождению и положению мало чем отличались от каторжников, — не будет преувеличением считать их «квазиссыльными», — однако решающее значение имела разница в правовом статусе. В любом случае эти мигранты-пауперы по численности уступали добровольным переселенцам. В конце 1830-х сопротивление настойчивым требованиям о прекращении ссылки уголовников стало невозможным. Парламентский комитет в Лондоне собрал свидетельства о неравенстве системы содержания осужденных преступников, и в 1840 г. правительство остановило отправку осужденных в Новый Южный Уэльс. Попытка ее возобновления в 1849 г. вызвала возмущение колонистов и закончилась окончательным ее прекращением.

Таким образом, местом назначения, куда отправляли преступников, осталась Земля Ван-Димена. В этой островной колонии (она была отделена от Нового Южного Уэльса в 1825 г.) ссыльные по численности превосходили свободных колонистов: три четверти населения в 1840 г. составляли осужденные, бывшие каторжники и их дети. Разрыв между «избранными» и каторжниками был глубже и опаснее по своим последствиям. Бдительный губернатор Артур сохранял намного более жесткий контроль, чем его коллеги на материке, вплоть до выпущенного в 1835 г. закона, предусматривавшего особые наказания для каторжников, досрочно освобожденных и даже отбывших срок заключения. Гораздо более серьезную проблему, чем в Новом Южном Уэльсе, представляли скрывающиеся здесь беглые каторжники, поскольку, восставая против жестокого режима, они пользовались информацией и помощью бывших каторжан, работавших скотниками и сторожами.

Джон Гловер был успешным английским художником, который поселился в Австралии в 1831 r. В ero картине «Вид на дом и сад художника в Милл-Плейнз, Земля Ван-Димена» местный пейзаж «одомашнивается» европейской растительностью (Художественная галерея Южной Австралии)

Помещики-овцеводы строили усадьбы необыкновенной пышности и внедряли удобства и институты английского помещичьего общества, как бы пытаясь отгородиться от грубой новизны жизни на далеком острове, где их окружали молчаливые горы и угрюмые леса. Лучший из всех колониальных художников Джон Гловер построил себе дом на северо-восточной равнине на участке в 3 тыс. га. Он изобразил его в 1835 г. с аккуратными рядами завезенных цветов и кустов на переднем плане и мрачной местной растительностью на заднем. Его идиллические сцены сельской жизни воспроизводят знакомый мир английской деревни в условиях Тасмании. Тем не менее налет цивилизации был очень тонким, а в связи с быстрым ростом численности каторжников в 1840-х годах — к населению менее 60 тыс. человек прибавилось более 25 тыс. — усиливались требования устранить тяжелое криминальное бремя и начать все сначала. После отмены ссылки на Землю Ван-Димена в 1853 г. она стала называться Тасманией.

Одна из причин застоя в Тасмании в 1840-е годы состояла в том, что многие из ее предприимчивых жителей отправились через Бассов пролив в залив Порт-Филлип. Хотя британское правительство отказало в захвате земель, обсуждавшемся в 1835 г. Джоном Бэтманом и его коллегами с аборигенами, оно было не в силах воспрепятствовать овцеводам в этом переезде. В течение года там собралось 200 нелегальных землевладельцев, и район стал открытым для заселения. К прибывшим через пролив переселенцам, которые рассеялись по плодородным пастбищам, в скором времени присоединился поток жителей материка, следовавших по маршруту Томаса Митчелла из Нового Южного Уэльса. В 1841 г. в районе было 20 тыс. жителей и 1 млн овец, а в 1850 г. — уже 75 тыс. жителей. Земля в основном поселении Мельбурн в верхней части залива Порт-Филлип уже привлекала английские спекулятивные инвестиции. Планировка города в виде прямоугольной сетки, сделанная в 1837 г., знаменовала собой разрыв со старыми населенными пунктами Сиднеем и Хобартом. Там доминировали гарнизоны и казармы, импровизированная и нерегулярная застройка улиц, отражавшая границы административных, торговых и жилых кварталов; при этом богатые разместились на возвышенных местах, а люди попроще теснились у самой кромки воды. Мельбурн, напротив, представлял собой триумф утилитарной регулярности, прямые линии, прочерченные по его территории, позволяли инвесторам покупать землю, пользуясь планом города.

Две другие новые колонии в качестве базы для колонизации использовали торговлю. Первая из них — колония на реке Суон — с самого начала подвергалась опасности занятия ее французами: в 1826 г. губернатор Нового Южного Уэльса направил отряд к проливу Короля Георга на дальнем юго-западе Австралии с целью предотвращения этой угрозы, а морского капитана Джеймса Стирлинга — для исследования главной реки дальше на запад по побережью. Принятое в 1829 г. решение об аннексии трети территории на западе Австралии и о создании колонии на реке Суон благоприятствовало продвигавшей его группе людей со связями, которые получили землю в обмен на вложение капитала и рабочей силы. Они основали портовый поселок Фримантл и городок Перт, однако их надежды на большие доходы от сельского хозяйства не оправдались. К 1832 г. из отчужденных 400 тыс. га было возделано лишь 40 га.

Крушение первоначальных ожиданий отчасти объяснялось бедностью почв и засушливым климатом, но главным образом нехваткой рабочих рук: к 2 тыс. человек, прибывшим в первые годы основания колонии, за последующее десятилетие почти никого не прибавилось. В 1842 г. одного из инициаторов проекта посетил англиканский священник. Его кузен Роберт Пил был министром в правительстве, санкционировавшем создание колонии, а теперь стал премьер-министром. Тем не менее Томас Пил, владевший более чем 100 тыс. га земли, жил в «жалкой лачуге» со своим сыном, свекровью и чернокожим слугой. «Все, что его окружает, выдает разорившегося джентльмена, — глиняные полы и красивые тарелки, гардины на дверях и фортепьяно, окна без стекол и дорогой фарфор».

Такую судьбу переселенцам предсказывал проницательный, хотя и непоследовательный в своей критике Эдвард Гиббон Уэйкфилд, когда предлагалось создание колонии Суон. В написанной в 1829 г. в ньюгейтской тюрьме (где он отбывал наказание за побег с молодой наследницей) работе, которую он представил как «Письмо из Сиднея», Уэйкфилд отмечал, что дешевая земля ведет к дороговизне рабочей силы, поскольку работник имеет возможность легко стать собственником. Его план «системной колонизации» предусматривал назначение более высокой цены на землю для финансирования миграции и гарантии того, что мигранты останутся работниками: как и Бигге, он стремился воссоздать британскую классовую структуру, за тем исключением, что он предполагал замену тюрем биржей труда. Земля, труд и капитал могли сочетаться в соответствующих пропорциях за счет обеспечения небольших и замкнутых поселений. «Концентрация принесет то, — писал он, — что без нее никогда не существовало и не может существовать, — Цивилизацию».

Как настоящий гипнотизер, Уэйкфилд обращался и к практикам, и к политэкономистам со своей идеей максимального использования своекорыстия и социального совершенствования в образцовых общинах, созданных частной инициативой с саморегулирующимся разделением труда, с большим количеством парков, церквей и школ, а также с высшей степенью свободы. Системная колонизация была реализована в шести отдельных поселениях в Новой Зеландии. Первая попытка была предпринята в Южной Австралии.

В провинции Южная Австралия, основанной в 1836 г., власть была распределена между государством и советом колониальных комиссаров, отвечавшим за обследование и продажу земли, отбор и транспортировку рабочей силы из числа мигрантов. Хотя основное поселение Аделаида и ее окрестности были тщательно спланированы главным топографом Уильямом Лайтом, в скором времени вся схема свелась к спекуляциям землей, и Южная Австралия в 1842 г. снова стала обычной королевской колонией. Тем не менее она выправилась благодаря плодородным почвам, прилегающим к изрезанному берегу, и богатым залежам меди. В 1850 г. белое население превысило 60 тыс. человек. Колония претворила в жизнь ожидания своего основателя другими путями: это была свободная колония, не запятнанная присутствием каторжников и с некоторой степенью самоуправления; она была семейственной, с более взвешенным соотношением числа мужчин и женщин, чем любая другая австралийская колония; в ней существовала свобода вероисповедания, а наличие нонконформистских конфессий придавало больше респектабельности ее общественной жизни.

Заселив центральную часть Австралии, Британия официально заняла весь континент. Рост населения колоний — 30 тыс. человек в 1820 г., 60 тыс. — в 1830 г., 160 тыс. — в 1840 г., 400 тыс. — в 1850 г. — свидетельствует об ускорении темпов заселения, так же как и распространение поселений после 1820 г. за пределы первоначальных узких анклавов на юго-востоке. Даже при этом сельскохозяйственные территории на юге и западе ограничивались зонами большого количества осадков, расположенными ближе к побережью, тогда как заселение в отдаленной колонии Квинсленд пошло полным ходом только после закрытия в 1842 г. штрафной колонии в заливе Мортон и открытия района для заселения; белое население в 1850 г. насчитывало всего 8 тыс. человек. Попытки основания новых колоний дальше к северу неизменно оканчивались неудачей: севернее тропика Козерога белое население было немногочисленным. Через 60 лет энергичных попыток две трети белого населения все еще жили в пределах юго-восточной оконечности материка, на расстоянии не более 200 км от Тихого океана. В силу ли предвидения или достоверности прогнозов те же пропорции сохраняются и до сегодняшнего дня.

Уже 40 % населения проживало в городах. Стремление к близкому соседству было заметной особенностью старых штрафных колоний и еще больше наблюдалось в новых добровольных поселениях. Скотоводы в Новом Южном Уэльсе могли кочевать, как арабы в пустыне, но менее успешные тянулись к удобствам оазиса. При всех попытках губернаторов после доклада Бигге направлять каторжников в глубь страны они возвращались обратно в более близкие им места, такие, как район Рокс во внутренней части Сиднея с его грубым весельем и программами социальной поддержки. Изолированная жизнь в буше давала определенную степень свободы и рождала товарищеское братство, но она же снижала возможности выбора и усиливала чувство незащищенности. Жизнь в Роксе была беспутной и жестокой, большинство детей рождалось вне брака, состав жителей постоянно менялся, но сама эта текучесть защищала их от надзора и контроля. В свободных колониях иная логика приводила к аналогичному результату. Там не стремление к анонимности, а желание общения смягчало эмоциональное напряжение раздельной жизни и облегчало одиночество. Аделаида, Мельбурн и Перт быстро создали структуру добровольных объединений — гражданских, религиозных и для проведения досуга — с целью вовлечения жителей в общественную жизнь.

В штрафных колониях такие институты были, скорее всего, навязаны сверху. На протяжении всего существования системы исполнения наказаний колонии нуждались в администрировании, поскольку им нельзя было доверить самоуправление, а те, кто подвергался такому контролю, были менее склонны подчиняться ему добровольно. При отсутствии представительных собраний люди за защитой от излишне усердной бюрократии обращались в суды, так что вместо политических дебатов велись споры о юридических правах. Кураторы настойчиво пытались цивилизовать эти колонии и создать учреждения, которые освободили бы их обитателей, но тем не менее каждый из применяемых ими цивилизующих приемов не срабатывал в силу принудительного характера поставленной цели.

Одним из таких приемов была пропаганда семьи. В 1841 г. жена армейского офицера Каролина Чизхолм организовала в Сиднее дом для женщин-мигранток с целью спасения одиноких женщин от смертного греха, опасности которого они постоянно подвергались. Она сопровождала их в сельские районы и устраивала на работу в домах подходящих хозяев в надежде, что дело кончится заключением брака. Ее задачей было положить конец «чудовищному неравенству» между полами и спасение колоний от «морально разлагающей холостяцкой жизни» ради продвижения «цивилизации и религии до тех пор, когда шпили церквей будут указывать чужеземцу дорогу от селения к селению, а хижины пастухов станут домами для счастливых мужчин и добродетельных женщин». В этой схеме «семейной колонизации» женщинам предстояло служить мужчинам в качестве жены и матери их детей, чтобы вернуть их в лоно христианских добродетелей; или, по ее собственному выражению, на них возлагались обязанности «Господней полиции».

Распространению религии в Новом Южном Уэльсе, в свою очередь, содействовал Закон о церквах 1836 г., предусматривавший субсидирование строительства храмов и выплаты жалованья священникам. В следующем году аналогичное законодательство было распространено на территорию Земли Ван-Димена. Это был важный шаг, поскольку он означал признание всех конфессий (в Великобритании католикам было позволено участвовать в общественной жизни лишь за десять лет до этого) и подтверждение свободы вероисповедания. Оно привело к ускоренному строительству церквей, а то, что методисты, конгреционалисты и баптисты предпочитали термин «церковь» более традиционному «капелла», свидетельствовало об их претензиях на равенство.

В 1848 г. священнослужитель в Новом Южном Уэльсе повторил поговорку: «За горами не бывает воскресений», популярную, по его словам, у мужчин, спускавшихся с Голубых гор на западные равнины. Тем не менее после введения государственных субсидий отчисления на обеспечение проведения богослужений возросли в пять раз. Зачастую это была лишь деревянная будка на главной улице нового поселения или примитивный храм, построенный из горбыля на недавно расчищенном участке земли, с пнями вместо надгробных памятников. Церковь объединяла людей вокруг общей цели и поощряла целый ряд направлений добровольной деятельности.

Оказание помощи государством рождало соперничество между конфессиями. Пока Англиканская церковь получала наибольшие субсидии: это право обеспечивалось ее поддержкой богатыми приверженцами, местные иерархи не хотели смириться с утратой своего привилегированного положения. Англикане продолжали считать себя государственной церковью, со всеми связанными с этим плюсами и минусами. Католики очень чувствительно относились к проявлениям неуважения, что усугублялось в связи с их положением и религиозного, и национального меньшинства, сверх меры представленного среди бедных. Английский бенедиктинец, присланный в качестве генерального викария в 1832 г., боролся с ирландским темпераментом своих подопечных, но его попытка привлечь английских священников оказалась неудачной. Без священников не могли совершаться таинства, а невозможность поддерживать веру усиливала чувство обиды. Выдающийся пресвитерианский священник Джон Данмор Ланг был непримиримым противником обеих епископальных конфессий, но особую враждебность он питал к католицизму. Те, кто разделял представление Ланга о набожной нации, также пытались внедрить гражданское пресвитерианство в сферу общественной жизни.

В этот период становления церкви также вырабатывали свои местные формы управления и порядок оказания поддержки. У англикан было наибольшее число приверженцев — немногим меньше половины; далее следовали католики — около четверти всего населения. Оставшуюся часть составляли пресвитерианцы, методисты и другие нонконформисты. Несмотря на значительные различия между колониями, эти пропорции будут сохраняться еще в течение не менее чем ста лет. Христианское вероисповедание строилось на упрощенной основе. Англикане, католики и пресвитерианцы в равной мере выражали недовольство по поводу несоблюдения воскресных дней отдохновения, богохульства и безнравственности и разделяли с более мелкими нонконформистскими евангелистскими конфессиями озабоченность в связи с разгулом греха. Наряду с балладами и плакатами, провозглашавшими пренебрежение условностями морали —

Земля каторжан и кенгуру,

Опоссумов и редких эму,

Рай для фермера и ад для заключенного,

Земля Содома — верх совершенства! —

встречались и слова раскаяния отбывающих наказание преступников. Обычно построенные в повествовательной форме морального трактата, эти исповедальные произведения описывали отчаянную деградацию каторжной жизни, рассказывали о благословенных моментах, когда грешник осознает Божью милость, затем отмечались хорошие дела и целеустремленные усилия, обеспечивающие трезвость, усердие и счастье, после того как новообращенный расстался с пороками и вступил в лоно религии. Такие проповеди еще ярче подчеркивали языческую природу каторжан в своей массе.

Колонистов также притягивало искусство цивилизации. В прозе и стихах, искусстве и архитектуре они отмечали достижения прогресса, порядка и процветания. Пейзажная живопись противопоставляла примитивным дикарям трудолюбивых пастушков, возвышенную красоту природы с размежеванными полями и живописным сельским домом. Дидактические и эпические поэмы прославляли успешное преобразование дикой природы в коммерческую гармонию.

И вот, заметим, в полной жителей равнине

Благословенный труд кипит отныне;

Обласкан милосердным небом и мягким ветерком.

Обильный урожай поднялся в солнечной долине.

Художественные приемы, неоклассические по характеру, обращены в прошлое, к античности, утверждая образ империи и показывая, как колонии посредством удачного подражания приобщились к универсальным законам человеческой истории, чтобы следовать своей судьбе. Отсюда такие строки в «Австралии» Уэнтуорта, представленной на присуждение поэтической премии, когда он был студентом Кембриджа в 1823 г.

Пусть растет последний тобою рожденный ребенок,

Родителя радуя сердце и глаз;

Вот Австралазия плывет, развернут флаг,

Вот новая Британия — в других мирах.

Неоклассицизм стремился к утверждению и возобновлению готовой модели общественного порядка — органичного и иерархического. Посредством сдержанности и регулярности он старался облагородить суровые условия принудительной ссылки и жестокого завоевания, возвысить колониальную жизнь и обучить колонистов искусству и науке цивилизации. По мере того как на смену насильственному этапу уголовного наказания приходило освобождение и свободное поселение, неоклассическая модель уступала место прагматическому проекту нравственного просвещения. Акцент при этом делался на схемы светского, а также духовного совершенствования, умеренности, рационального отдыха, развития ума и тела. Это нашло выражение в пасторальной романтике целинной земли, где веселый скваттер достиг свободы и чувства удовлетворения образом жизни, который утратил характер имитации и приобрел своеобразие и новизну.

Сами географические названия, которые давали колонисты, отражают аналогичный процесс возникновения нового из старого. Основные населенные пункты назывались именами членов британского правительства (Сидней, Хобарт, Мельбурн, Брисбен, Батерст, Гоулберн), или по месту рождения (Перт), или месту рождения короля (Лонсестон), или именем его супруги (Аделаида). Гавани, заливы, бухты и порты чаще именовались в честь местных деятелей (Порт-Маккуори, Порт-Филлип, Фримантл). Знакомые имена присваивались некоторым местностям (Домейн, Глиб). Некоторые были просто описательными: Рокс (Горы), Каупасчурз (Коровьи Пастбища), Каскады, Суон (река Лебединая), другие — напоминающими о событиях прошлого — Энкаунтер (залив Неожиданная Встреча) или ассоциативными (Ньюкасл). В первые годы заселения Австралии аборигенных названий было мало (Парраматта, Вуллончонг), но в 1830-х годах их стало больше (Майолл-Крик). К тому времени привычка к подобострастию пошла на убыль. Теперь колонисты уже не столько искали благосклонности высокопоставленных деятелей в Лондоне, сколько славили места, откуда они были родом. Так появились районы с английскими, шотландскими, ирландскими, уэльскими, а с 1840-х годов и с немецкими географическими названиями.

Этническая принадлежность находила отражение в работе и в религии. Создание и сохранение землячеств, поиск соотечественников и воспроизведение обычаев являлись естественной реакцией на безымянность при переселении на новые места. Однако ни одно из национальных объединений не сформировало постоянного анклава. Все они были рыхлыми, допускали перемещение, взаимодействие и смешанные браки. Например, демонстрация принадлежности к Корнуоллу скорее служила рекламой особых качеств и свойств, наиболее подходящих для работы в медных рудниках Южной Австралии, чем рождалась патриотическим порывом. «Эрзац-шотландство», сочетавшее бёрнсовские ужины и игры горцев, давало почувствовать тем, кто в них участвовал, дополнительную самоидентичность.

В 1822-1850-х годах в австралийских колониях ослабло давление государства, уступая дорогу рыночным отношениям и связанным с ними формам добровольного поведения. Этот переход сопровождался жестокой экспроприацией, а то, что пришлось пережить заключенным, оставило особо горькую память. Тем не менее в итоге сформировалось поселенческое общество, которое характеризовалось высоким уровнем грамотности, свободным распространением потребительских товаров, производственной инновационностью и впечатляющей способностью искоренять старое и начинать все сначала. Бывшее место ссылки превратилось в место свободного выбора.