Криминалист 4

Глава 17 Океан

Диспетчер Мария посмотрела на Тернера. Тот поглядел на карту и покачал головой.

Я смотрел на радар. Красная точка двигалась на восток, удаляясь от Кубы и от земли.

Я повернулся к Брэдшоу.

— Мне нужен доступ к военным архивам. Немедленно.

Брэдшоу с пониманием посмотрел на меня.

— Зачем?

— Нужно узнать кто он. У меня есть описание внешности, мы знаем что он ветеран Вьетнама и бывший летчик. Этого достаточно для поиска.

Брэдшоу кивнул.

— Моралес, как связаться с военной базой по телефону?

Моралес указал на стол у стены.

— Там прямая линия на базу Хоумстед. Можете запросить через них.

Я подошел к столу, нашел номер в справочнике, поднял трубку и набрал номер базы. Сначала послышались гудки, затем голос дежурного офицера:

— База Хоумстед, лейтенант Картер.

— Агент Митчелл, ФБР. Нужен срочный доступ к архивам ВВС. Мы ищем ветерана Вьетнама, летчика бомбардировщика, служил вероятно шестьдесят восьмой — семьдесят первый год. Мужчина сорока лет, рост шесть футов, худощавый, темные волосы, серо-голубые глаза, военная выправка.

— Подождите, переключаю на архивный отдел.

В трубке послышались щелчки, затем гудки. Затем раздался другой голос:

— Капитан Дженкинс, архивный отдел. Слушаю.

Я повторил запрос. Добавил:

— Вероятно недавно проходил психологическую комиссию, но не прошел. Потерял допуск к полетам. Ищите среди тех кто отстранен от службы по медицинским причинам, имеет психологические проблемы.

— Понял. Сейчас проверю базу данных. Подождите несколько минут.

Я ждал. Смотрел на часы. Прошло три, пять, семь минут.

Наконец снова послышался голос Дженкинса:

— Агент Митчелл, нашел возможного кандидата. Капитан Роберт Джеймс Харримен, тридцать восемь лет. Служил во Вьетнаме с шестьдесят восьмого по семьдесят первый, летчик бомбардировщика Б-52. Рост шесть футов один дюйм, вес сто семьдесят фунтов, темные волосы, серо-голубые глаза. Отстранен от службы в марте семьдесят второго года после провала психологической комиссии. Диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство, депрессия и суицидальные наклонности.

Вот как. Суицидальные наклонности.

— Что еще есть в досье? Семья, адрес, какие-то значимые недавние события?

Шелест бумаг.

— Женат, жена Кэрол Харримен, двое детей, сын десять лет, дочь семь лет. Развод подан в июне семьдесят второго. Жена получила полную опеку над детьми, суд запретил Харримену контакты с семьей без надзора властей. Причина — опасное поведение, угрозы самоубийства, алкоголизм. — Пауза. — Последняя запись в досье от пятого августа. Харримен пытался увидеть детей в школе, жена вызвала полицию. Харримена задержали, отпустили через сутки с предупреждением. Ему запретили приближаться к школе и дому жены.

Пятое августа. Четыре дня назад.

— Адрес Харримена?

— Последний известный адрес квартира в Майами, Бискейн-бульвар 2847, квартира 12Б. Но по записям не появлялся там три недели. Домовладелец подал заявление о выселении.

— Понял. Спасибо, капитан.

Положил трубку. Повернулся к Брэдшоу.

— Роберт Харримен, тридцать восемь лет, капитан ВВС в отставке. Летал на бомбардировщике во Вьетнаме. ПТСР, депрессия, суицидальные наклонности. Жена ушла, забрала детей, суд запретил ему видеться с ними. Четыре дня назад пытался увидеть детей, но полиция остановила его.

Брэдшоу нахмурился.

— Суицидальные наклонности. Черт возьми.

Я кивнул.

— Он не летит на Кубу. Он летит умирать. И готов забрать всех с собой.

Моралес подошел.

— Уверен? Может он просто бежит, а курс на восток это ошибка навигации?

— Нет. Он сам летчик, знает навигацию. Постоянно проверяет курс, как сказал капитан. Он точно знает куда летит. — Я посмотрел на радар. Красная точка уходила все дальше на восток. — Четыре дня назад ему не дали увидеться с детьми. Он потерял всякую надежду увидеть их. Это была последняя капля. Он решил покончить со всем.

Брэдшоу потер лицо руками.

— Значит через восемь часов топливо кончится и самолет упадет в океан или разобьется о землю. Девяносто пять человек погибнут.

— Да. Если мы его не остановим.

Тернер спросил:

— Как мы его остановим? Истребители не могут принудить самолет к посадке над океаном. Ближайший аэропорт будет Багамы, но они пролетят мимо.

Я думал, перебирал варианты.

Силой угонщика не остановить. Если истребители будут угрожать, Харримен может открыть стрельбу или приказать выполнить опасный маневр.

Остаются только переговоры.

Надо убедить его развернуться.

Но как это сделать для человека который хочет умереть?

Я повернулся к Брэдшоу.

— Дайте мне говорить с ним. Я уже встречался с ним в самолете, установил первичный контакт. Он знает, что я тоже ветеран Вьетнама. Может быть достучусь до него.

Брэдшоу долго думал.

— Ты уверен? Он разозлился именно когда ты был в кабине, улетел и не хотел говорить. Почему же он должен согласиться сейчас?

— Потому что сейчас он контролирует ситуацию. Он находится в воздухе, вне досягаемости. Может захочет объяснить почему он делает это. Люди с суицидальными намерениями иногда хотят быть услышанными перед самым концом.

Брэдшоу опять поразмыслил и наконец кивнул.

— Попробуй. Времени мало. Через двадцать минут они будут слишком далеко, топлива не хватит вернуться.

Я подошел к консоли Марии и взял микрофон.

— Рейс Юнайтед двести двадцать семь, это агент Митчелл, ФБР. Капитан Миллер, попросите капитана Харримена взять микрофон. Скажите что я знаю его имя, знаю что произошло четыре дня назад, знаю про детей. Хочу поговорить с ним. Пять минут не больше.

В эфире наступила тишина.

Долгая, тяжелая тишина.

Все в диспетчерской ждали.

Затем раздался голос капитана Миллера:

— Агент Митчелл, он будет говорить с вами.

Затем послышался шорох, треск.

Харримен ровно сказал:

— Говорите, агент Митчелл. У вас только пять минут.

Я осторожно подбирал слова. Нельзя давить, нельзя осуждать. Только слушать, стараться понять его, найти точку воздействия.

— Спасибо что согласились говорить, капитан Харримен. Могу называть вас капитан?

Пауза.

— Я больше не капитан. Меня уволили.

— Звание не отнимают. Вы заслужили его безупречной службой. Так что в любом случае остаетесь капитаном.

Молчание. Затем Харримен тихо ответил:

— Хорошо. Называйте как хотите.

Уже неплохо, Харримен не возражает против звания. Военная идентичность все еще важна для него. Это можно использовать.

— Капитан, я изучил ваше досье. Вы служили во Вьетнаме три года. Летали на Б-52. Бомбардировочные миссии. Это тяжелая работа.

— Да. Тяжелая.

— Сколько миссий вы совершили?

— Сто двадцать семь. Точно помню.

— Это много. Вы хороший пилот.

— Был. — Голос горький. — Теперь я просто сломанный человек.

Я не стал спорить с ним. Не сказал «нет, вы не сломаны». Это вызовет защитную реакцию. Вместо этого признал его боль.

— Понимаю что вы чувствуете себя сломанным. Война делает это с людьми. Ломает изнутри. Я уже говорил вам, что тоже служил во Вьетнаме. Пехота, шестьдесят седьмой — шестьдесят восьмой годы. Видел как люди ломались. Видел что с ними происходит. Да и сам я испытывал нечто подобное.

В ответ молчание. Харримен внимательно слушал.

— Вы тоже сломались? — затем тихо спросил он.

— Да. Вернулся домой, не мог нормально спать. Кошмары каждую ночь. Вздрагивал когда хлопали двери. Пил чтобы заглушить воспоминания.

— Значит вы понимаете меня.

— Понимаю. Война не заканчивается, когда возвращаешься домой. Она продолжается внутри тебя.

Харримен тяжело вздохнул.

— Каждую ночь вижу их. Деревни горят. Напалм падает на дома в джунглях. Люди бегут, кричат. Дети горят заживо. Я нажимал кнопку сброса. Я убивал их. Сотнями, тысячами.

У него дрожал голос. Боль прорывалась наружу.

Я не прерывал его. Дал говорить. Активное слушание главное правило. Не советовать, не успокаивать. Просто слушать и признавать то, что чувствует собеседник.

— Это тяжело держать в себе, — сказал я когда Харримен замолчал. — Вину за смерти. Особенно детей. Самая тяжелая вина.

— Да. — Харримен почти шептал. — Не могу простить себя. Пытался. Не получается. Каждый день просыпаюсь и помню что я убийца. Убийца сотен и тысяч людей.

— Вы выполняли приказы. Воевали за страну.

— Это не оправдание! — резко и громко сказал Харримен. — Нацисты тоже выполняли приказы! Это не снимает с них вину!

Я ждал. Дал ему выплеснуть гнев.

Затем осторожно сказал:

— Вы правы. Приказы не снимают вину с исполнителя. Вы чувствуете ответственность за то что сделали. Это нормально. Это доказывает что вы человек с совестью.

Снова молчание. В динамике слышалось тяжелое дыхание.

— Совесть… — Харримен горько засмеялся. — Совесть убивает меня. Каждый день, каждую ночь. Не дает жить.

— Понимаю. Боль невыносима. Вы хотите чтобы она закончилась.

— Да. Просто хочу покоя. Заснуть и не просыпаться. Чтобы не видеть больше их лица.

Я сделал паузу. Харримен раскрывался. Открыто говорил о боли. Это хорошо. Но нужно найти рычаг. Что удержит его от самоубийства?

Брэдшоу стоял рядом, внимательно слушал. Кивнул мне, продолжай.

Я так и сделал:

— Капитан, я понимаю что боль невыносима. Но на борту девяносто пять человек. Они не виноваты в вашей боли. Почему они должны умереть?

Харримен ответил быстро, как будто ожидал этот вопрос:

— Они часть системы. Системы которая посылает людей убивать. Которая ломает солдат и выбрасывает их как мусор. Все виноваты.

— На борту есть дети. Трое детей младше десяти лет. Они тоже виноваты?

Угонщик сначала промолчал.

Затем тихо ответил:

— Нет. Дети не виноваты.

— Тогда почему они должны умереть?

— Потому что… — Голос сорвался. — Потому что я не могу больше. Не могу нести это один. Хочу чтобы закончилось.

Я слышал отчаяние в его голосе. Харримен не хотел убивать детей. Он просто не видел другого выхода. Боль заслоняла все остальное.

Нужно показать ему другой путь. Но только не через логику и разум, потому что они у него сейчас отключены. Надо воздействовать на эмоции.

— Капитан, у вас есть дети. Сыну десять лет, дочь семь. Правильно?

Опять долгая напряженная пауза.

— Да. Были. Жена забрала их. Я не могу с ними видеться.

— Как их зовут?

Молчание. Харримен не хотел отвечать. Слишком больно.

Я ждал. Не давил.

Затем он ответил тихо, почти шепотом:

— Томми и Сара. Томми десять, Саре семь.

— Хорошие имена. Вы любите их?

— Конечно люблю. — его голос задрожал. — Больше всего на свете. Но они меня теперь боятся. Жена говорит им что я опасен. Суд запретил мне видеться с ними и даже приближаться.

— Почему суд это сделал, Роберт?

— Потому что я пил. Кричал по ночам. Пугал их. Однажды разбил всю посуду и мебель в доме. Дети плакали и прятались от меня. Жена вызвала полицию. — Пауза. — Они правы что боятся меня. Я опасен.

Вот оно. Харримен винит себя за страх детей. За то что они отдалились. Считает себя плохим отцом. Это ключевая точка.

— Вы не хотели их напугать. Вы болели. У вас были кошмары. Это болезнь виновата, а не вы.

— Но я их напугал. Я не смог защитить их от самого себя.

— Вы можете исправить это. Получить лечение. Показать им что боролись с болезнью и кошмарами, с перенесенными травмами.

— Поздно. Они уже ненавидят меня.

— Они не ненавидят. Они просто боятся и не понимают. Дети не умеют ненавидеть родителей. Они любят вас, просто сейчас они напуганы. Пройдут годы, когда они вырастут, тогда поймут что вы были просто больны. И простят вас.

Харримен ничего не ответил, но я чувствовал, что он внимательно слушает.

Я продолжил, чуть повысив голос:

— Но это случится только если вы дадите им шанс понять. Если вы сейчас вернетесь, получите помощь и покажете что боролись. Тогда через десять или пятнадцать лет Томми и Сара поймут, что их отец не сдался. Что боролся с болезнью и травмами. Они будут гордиться вами.

Харримен продолжал молчать. Но я слышал его учащенное дыхание.

Я продолжил, нащупывая болевую точку:

— Но если вы разобьете самолет… если убьете себя и еще девяносто пять человек… что они тогда подумают?

— Не знаю. — Слабо ответил Харримен.

— Они узнают что их отец и вправду убийца. СМИ покажут вас по всей стране. Фотографии жертв, настоящие имена, некрологи, истории жизни. Девяносто пять человек. Мужчины, женщины и дети. Убиты капитаном Робертом Харрименом. — Пауза. — Тем самым который убивал детей во Вьетнаме и так и не смог справиться с собой. Продолжил убивать. И Томми, и Сара будут жить с этим всю жизнь. В школе их будут называть «дети того монстра». Учителя будут смотреть на них с жалостью и страхом. Когда вырастут, устроятся на работу, заведут семьи, но над ними всегда будет стоять тень этой трагедии. «Конечно, это не мое дело, а вы не скажете, это не ваш отец убил почти сотню невинных человек, утопив самолет в океане?»

Молчание. Тяжелое дыхание в динамиках.

Я медленно продолжал, вбивая слова как гвозди в его мозг:

— Они не смогут убежать от вашего имени. Харримен. Томми Харримен, Сара Харримен. Они будут навсегда связаны с этим убийством. Каждый раз когда кто-то услышит фамилию, вспомнит эту трагедию. Каждое собеседование на работу, каждое знакомство, каждая попытка построить отношения… Всегда будет вопрос. «Вы родственник того самого Харримена?» — Я сделал паузу. — Вы хотите оставить им такую память о себе? Чтобы они всегда жили с этим?

Долгое молчание.

Затем послышался надломленный голос Харримена:

— Нет. Не хочу.

— Тогда не делайте этого. Разверните самолет. Вернитесь. Сдайтесь. Получите помощь. Пройдите лечение в госпитале для ветеранов. Покажите детям что их отец не монстр. Что он болел и боролся с болезнью. Это единственный способ дать им шанс на нормальную жизнь.

Молчание. Я слышал как прерывисто дышит Харримен, как будто пробежал стометровку.

Брэдшоу снова кивнул. Продолжай в том же духе.

Тогда я добавил последний аргумент. Обращение к воинской чести и духу.

— Капитан, вы офицер ВВС. Совершили сто двадцать семь вылетов во Вьетнаме. Всегда выполняли приказы. Всегда доводили миссию до конца. Правильно?

— Да. Всегда.

— Сейчас у вас есть последняя миссия. Довести девяносто пять человек до дома живыми. Экипаж и пассажиры доверили вам свои жизни. Капитан Миллер на борту делает что вы приказываете. Он верит что вы офицер, что вы выполните миссию правильно. Не подведите его. Не подведите людей на борту. Выполните последнюю миссию с честью.

Долгое, мучительное молчание.

Все в диспетчерской ждали. Смотрели на динамики, на радар. Кажется, даже затаили дыхание.

Красная точка на радаре продолжала двигаться на восток.

Секунды тянулись.

Затем Харримен сказал, тихо и устало:

— Я… не знаю могу ли. Так устал. Мне так тяжело.

— Знаю что тяжело. Но вы можете. Вы сильнее, чем думаете. Вы выжили во время кровопролитной войны. Успешно выполнили сто двадцать семь миссий. Вернулись живым. Это огромная сила. Используйте ее сейчас. Последний раз. Выполните миссию. Доставьте людей домой.

Молчание.

Я смотрел на радар. Красная точка продолжала двигаться.

Тернер прошептал:

— Неужели он не согласился?

Все замерли. Смотрели на радар.

Я ждал. Не давил. Дал ему время подумать.

Прошло тридцать томительных секунд.

Затем Харримена спросил:

— Если я вернусь… что со мной будет?

Брэдшоу взял микрофон из моих рук.

— Капитан Харримен, это агент Брэдшоу, ведущий переговорщик ФБР. Если вы развернете самолет, вернете всех заложников на борту невредимыми и мирно сдадитесь, я гарантирую что прокурор учтет это при обвинении. Не будет смертной казни. Максимум тюремное заключение с возможностью лечения в госпитале для ветеранов при тюрьме. Вы получите профессиональную психологическую помощь. Я даю вам мое слово как федерального агента.

Опять долгое молчание.

Затем Харримен спросил:

— Сколько лет тюрьмы?

— Это решит суд. Но учитывая что никто не пострадал, что вы ветеран войны, что сдались добровольно, вероятно от десяти до двадцати лет с возможностью условно-досрочного освобождения при хорошем поведении и успешном лечении.

— Двадцать лет. — тихо повторил Харримен. — Томми будет тридцать, Саре двадцать семь. Я выйду стариком.

— Но зато вы выйдете живым, — сказал я, взяв микрофон обратно. — И они увидят что их отец выжил, прошел лечение, стал лучше. Это даст им шанс простить вас. Шанс восстановить отношения. Если вы умрете сегодня, этого шанса не будет никогда.

Молчание.

Из динамика послышался усталый голос Харримена:

— Хорошо, я возвращаюсь. Капитан Миллер, разворачивайтесь на Майами. Курс два семь ноль градусов.

Капитана Миллер ответил дрожащим от облегчения голосом:

— Понял! Разворачиваю борт на Майами! Курс два семь ноль!

Красная точка на радаре начала двигаться в другую сторону. Медленно. Меняя направление.

С востока на запад.

Обратно к Майами.