Крис идет домой

Глава 3

Крис рассказывал историю не спеша, любовно описывая каждую подробность. От ворот дяди Эмброуза бежала тропинка через луг, где паслись уистонские коровы, она вела через вторую калитку – ту, что между двумя высокими ольхами, – и упиралась в длинную прямую дорогу, пролегавшую по равнине, к Брэю. Где-то через милю надо было свернуть на проселок и, минуя величавые тополя, спуститься к переправе. Меж двумя тополями белел цветущий боярышник – он детально описал его, как будто это имело огромное значение. Впереди простиралась бутылочного цвета зеркальная гладь безмятежной заводи, за ней – солнечная лужайка, где росли ореховые деревья и несколько высоких каштанов с сияющими соцветиями; слева стоял небольшой белый дом с зеленым куполом по середине и верандой под крышей из кованого железа, которое покрылось патиной от времени и сырости Темзы. Это и была гостиница на Монки-Айленд. Третий герцог Мальборо построил ее из прихоти, посадил орешники и лужайку – только они и отделяли от быстротечной, полноводной, искрящейся Темзы дом, воплощение прелести и безрассудства восемнадцатого века.

На столбе висел паромный колокол: стоило позвонить – и вскоре на крыльце появлялась Маргарет в белом платье и направлялась к каменным ступеням, ведущим к реке. Каждый раз, проходя мимо орехового дерева, затенявшего тропинку, она срывала листок, растирала между пальцами и вдыхала сладкий аромат; и, приближаясь к ступеням, заслоняла рукой глаза от солнца, всматривалась через реку. «Она близорука; ты не представляешь, сколько в этом обаяния», – разъяснил Крис (я не сказала, что уже видела ее, ведь, в самом деле, такую Маргарет я никогда не видела). Лицо ее внезапно менялось, приобретало спокойную сосредоточенность, и становилась ясно, что она узнала гостя; потом она вставала в четырехфутовую плоскодонку, служившую паромом, и совсем неспешно, с усилием перебирая длинными руками, переправляла лодку точно в нужное место. Вытащив плоскодонку на гальку, она переставала серьезно хмуриться и улыбалась, пожимала руку и говорила что-то дружелюбное вроде: «Папа предполагал, что вы заглянете сегодня днем, ведь погода чудесна; он припас несколько утиных яиц к чаю».

И тогда он забирал у нее шест и переправлял их обратно на остров, хотя, вероятно, они еще долго не поднимались по ступеням к лужайке. Ведь было так приятно сидеть в лодке у пристани, когда Маргарет водила руками в темной воде и забывала о всякой стеснительности, пока он говорил. «Рядом с ней так хорошо. У нее точный ум, она могла бы стать отличным инженером. Она схватывает факты так, будто по-матерински их обнимает. Воплощает собой любовь и доброту». (Я снова не сказала, что видела ее.) Если же на чай заглядывали гости, приходилось разговаривать на кухне, пока она нарезала хлеб и масло для сэндвичей, но в этом году из-за паводков мало кто отваживался на тяжелую греблю ниже шлюза в Брэе.

Так что обычно он сидел с ней в лодке, вел досужие разговоры так, будто готов был положить на них всю оставшуюся жизнь, наблюдая, как зыбь воды ярким бликом дрожит на ее шее – как все вокруг играет с ее красотой, пока полдень не начинал навевать дремоту и она не говорила: «Папа захочет выпить чаю». Они поднимались и находили мистера Эллингтона – он стоял в белых парусиновых брюках на другом конце острова среди высокой травы и купыря, приглядывая за домашней птицей или кроликами. Он был приземистым, медно рыжий вихор торчал на лбу, как хохолок у шута, он крепко жал руку и быстро давал понять, что, хоть с виду и неотесан, сердце у него золотое.

Затем все они садились пить чай под ореховым деревом, где на ветке висела клетка с канарейкой, к столу приносили утиные яйца, и мистер Эллингтон пересказывал сплетни с берегов Темзы: смотрителю шлюза в Теддингтоне сломал спину обезумевший лебедь, какими в мае они и бывают; в Dovetail Arms могут лишиться лицензии, если не станут осторожнее; владелец гостиницы в Серли-Холл при смерти – он два дня посылал проклятья вслед дочери, сбежавшей с солдатом из казарм Виндзора, а потом внезапно увидел ее бледное лицо среди речного камыша прямо под дырой в садовой ограде. Маргарет тихо, с широко распахнутыми глазами слушала, что творится на свете, и притом смущалась Криса.

Так они сидели на этой светлой лужайке, и день постепенно окрашивался вечерней синевой, и мистер Эллингтон все чаще и чаще прыгал в плоскодонку, чтобы выловить уток, что намеревались доплыть до самого шлюза в Брэе, или заползал в заросли за кроликами, которые к сумеркам тоже отбивались от рук.

Затем Крис говорил, что ему пора уходить, и они замолкали, пока с реки или из-под веток ольхи не доносился дружелюбный голос мистера Эллингтона – он выкрикивал запоздалое приглашение остаться на ужин. Цвета рассеивались, как бывает лишь летними вечерами, и зеленая трава представлялась заветным эликсиром, разлитым по земле и стекающим к реке, а свечки каштана уже были не гордыми цветами, а просто мокрыми белыми огоньками во влажной громаде дерева, и бурая земля казалась немногим тверже воды, и Маргарет в этом растворялась.

Крис объяснял это, запинаясь, но я его понимала, ведь мне тоже доводилось видеть в сумерках тех, кого я любила. Она сидела в плоскодонке, пока он переправлял их через реку, и уже было почти не различить, как иначе завились ее белокурые волосы, а вольный пробор сбился набок; как прямые брови, на тон темнее волос, все хмурятся, выражая усердные раздумья; как благородны рот и подбородок и в то же время нежны, словно цветы; как плечи слегка согнуты оттого, что юному телу, подобно стеблю лилии, сложно справиться с собственным ростом. Тогда она становилась только девушкой в белом, которая то поднимает белое лицо, то склоняет матово золотую голову. Она была к нему ближе, чем когда либо. В этом полумраке, скрывавшем все внешние черты, которые он так боготворил, он все равно любил ее и не сомневался, это залог того, что его любовь неизменна, что она не ослабеет, даже если Маргарет постареет, растолстеет, получит увечья.

Он стоял у покосившегося столба с колоколом и наблюдал, как белая фигура ведет плоскодонку по черным водам, поднимается по серым ступеням и частично вбирает их серость, становится зеленой тенью в зеленой темноте лужайки под сенью листьев, и ликовал от залога вечной любви.

Как долго это продолжалось – он не знал; но это длилось, пока не наступил конец его жизни, последний день, который он мог вспомнить. Я осталась за порогом того дня. Он рассказывал о внешних событиях, а я пыталась выудить настоящую историю, которую передавали его влажные, блестящие глаза, красные щеки, едва заметные знаки сдерживаемого волнения. По-видимому, в тот день он приехал к Монки-Айленд на велосипеде, радостный оттого, что дядя Эмброуз отбыл в город, так что можно было поужинать у Эллингтонов, и день выдался самым счастливым в году. Весь мир как будто таял в лучах. На фоне глубокого сияющего неба в самой вышине проплывали кучевые облака, как сгустки белого света, и отражались сверканием в ослепительной Темзе. Деревья качались, но не так, будто стволы сотрясал ветер, а плавно, как травинки на дне колодца, залитого светом. Пока Маргарет сходила с крыльца и по привычке останавливалась, чтобы сорвать и растереть лист орехового дерева, и заслоняла рукой глаза от солнца, ее белоснежное платье сверкало серебром.

Она переправила плоскодонку и сдержанно сказала: «Папа расстроится; он уехал в город по делам, – и важно добавила: – Очень любезно с вашей стороны», – после того как он взял у нее шест и со смехом ответил: «Ну и ладно. Я все равно загляну и пообщаюсь с вами». (Пока Крис говорил, я представляла их – юных, бледных, серьезных, в ярком полуденном свете, разливающемся вокруг.) В тот день они не сидели в лодке у пристани, а бродили по острову, играли с кроликами, присматривали за утками и непривычно много молчали. Они долго стояли в дикой траве на другом краю Монки Айленда, и Маргарет с упоением прошептала, до чего Темза прекрасна. За песчаной косой на далеком конце острова, где большой лебедь красовался на пустынном плесе с видом, будто готов защитить свою суженую от любого проходимца, река разливалась серебристой ширью между равнинными лугами, простирающимися до череды черных тополей величиной с булавку, а за линией высоких деревьев с кронами цвета бронзы от нераскрывшихся почек она огибала Виндзор, и берега прятались под листвой лесных буков, под багряным и белым боярышником.

Крис заявил, что отвезет ее на плоскодонке к шлюзу Дорни, и она забралась в лодку молча, смиренно; но, когда они оказались посреди реки, в ней взыграло чувство долга, она сказала, что не может оставить гостиницу, так как там сейчас один лишь мальчишка. Потом она зашла на кухню и, в смущении прикусив нижнюю губу, очень старательно наре́зала много хлеба и масла на случай, если какие-то гости заглянут на чай. Как раз когда Крис убеждал ее, что никакие гости не придут, они таки пришли – полная дама в вычурной розовой блузе и старик, который греб по реке в твидовом костюме. Крис вышел к ним и, хотя Маргарет и смеялась, и трепетала, и просила этого не делать, все же обслужил их. Это задумывалось как шутка, но внезапно он их возненавидел и, когда они предложили ему чаевые, если оттолкнет лодку от берега, нелепо огрызнулся и ушел; чудесным образом освободившись, он скрылся в баре гостиницы.

Маргарет все равно отказывалась покидать остров. «А вдруг, – говорила она, – мистер Лиройд зайдет выпить эля». Но согласилась пройтись с ним до запущенной части острова, где тополя, ольхи и ивы окружали поляну, усеянную белым кипреем, пурпурным норичником и редкими цветками картофеля – последними чахлыми следами самого безуспешного начинания мистера Эллингтона, – которые ближе к берегу уступали натиску ириса. В этих нежных джунглях стояла простоватая скамейка – напоминание о безрассудном желании мистера Эллингтона разбить здесь райский сад, – и они просидели на ней до тех пор, пока бледная луна не взошла над зеленым кукурузным полем по ту сторону реки. «Еще нет и шести», – сказал он, вынув часы. «Еще нет и шести», – повторила она. Казалось, слова вмещали больше значения, чем когда-либо. Цапля пронеслась на фоне луны, хлопая огромными крыльями, и стала описывать круги над ивой, стоявшей перед ними. «Вот это да, смотрите!» – воскликнула она. Он схватил ее за вытянутую руку и заключил в объятия. Они долго так просидели неподвижно, пока над головами все хлопали крылья большой птицы.

Наконец она потянула его за руку. Хотела вернуться через поляну и обойти вокруг гостиницы, выглядевшей скорбно, как все неосвещенные дома в вечерних сумерках. Они прошли мимо отделанного белозеленой штукатуркой ограждения веранды, остановились на треугольной лужайке на краю острова, возвышавшемся над потоком, и принялись смотреть на реку, которая стала чем-то более чудесным, чем просто вода, ведь она вобрала в себя янтарно-розовое сияние заката за вязами и колокольней Брэя. Птицы расселись на телеграфных проводах, натянутых над рекой, как ноты – на нотном стане. Затем она подошла к окну гостиной и прижалась щекой к стеклу, вглядываясь внутрь. Небольшая комната смотрелась печально в полумраке, виднелись разве что швейная машинка на столе, увеличенная фотография мамы Маргарет над каминной полкой, изображения Тинтернского аббатства в рамках из красного бархата, а на полу, с проступавшими сквозь сумерки узорами из ноготков, – домашние тапочки мистера Эллингтона. «Представь, что я сижу там, – прошептала она, – и не знаю, что ты меня любишь». Затем они зашли в дом, за барную стойку, и выпили молока, и она стала бродить, касаясь знакомых вещей, выражая нелепый восторг, словно в тот миг любила все вокруг, даже рукоятки пивного крана.

Потом на них опустился вечер – такой же восхитительный, как и день; он вывел ее во тьму, сладостную от аромата листьев орехового дерева, они пересекли лужайку, обогнули каштан, но направились не к запущенной части острова, а к кругу мягкого дерна, отделенного кованой железной оградой. Там располагался небольшой греческий храм, в лунном свете особенно дивный. Он никогда прежде не приводил сюда Маргарет, так как однажды мистер Эллингтон сказал ему, погрозив пальцем, что храм построили для «герцогишки» и его утех, а любовь Криса была такого свойства, что он не мог перенести и мысли о том, чтобы связать Маргарет с чем-то столь низменным. Но в тот вечер все объяла красота. Он поднял ее на руки, пронес мимо колонн и поставил в нише над алтарем. Она оказалась в плотном луче лунного света; и из-за света он уже не мог различить оттенок ее волос – серебристо-белый или золотисто-желтый, – и вновь его переполнил восторг, так как он осознавал, что пусть даже волосы ее будут белы – это неважно. Его любовь неизменна. Взяв ее из ниши, он признался ей в этом.

И пока он говорил, ее теплое тело претворялось в ничто в его объятиях. Колонны, такие твердые и темные в зыбком свете луны и звезд, казалось, вот-вот зашатаются и исчезнут. Он лежал в пропитанном ненавистью мире, и хитросплетения колючей проволоки выпячивали острые узлы на фоне свинцового неба, наполненного гулким грохотом, вспышками и стонами с просьбой дать воды, и боль в спине была нестерпимой.

Крис наклонился задуть свечи, а я, вероятно оттого, что в приступе эгоизма пыталась подобрать слова, которые заставили бы его почувствовать мою преданность и близость, все же не могла говорить.

Внезапно он застыл, уставился на пламя свечи и произнес:

– Если бы ты только видела, как она прижимала щеку к стеклу и вглядывалась в комнату, ты бы поняла, почему я не могу сказать: «Да, Китти моя жена, а Маргарет ничего не значит».

– Да, не можешь, – с сочувствием прошептала я.

Мы взялись за руки, и он положил конец разговору, опустив на нас тьму ночи.