Крушение самолета MH17. Украина и новая холодная война

Крушение борта МН17 компании «Малазийские авиалинии» произошло в разгар новой «холодной войны» между Североатлантическим блоком и Россией и в значительной мере усугубило ее. В связи с этим для понимания причин трагедии нам также нужно поместить ее в контекст этого более масштабного противостояния между либеральным Западом и противостоящим ему непрочным блоком стран, состоящим из нескольких относительно разобщенных частей. В их число входит созданный по замыслу России Евразийский союз, а следующую ступень образуют БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай и ЮАР, которые вместе составляют половину населения Земли) и Шанхайская организация сотрудничества. МН17 был сбит в тот самый момент, когда человек, играющий важнейшую роль во всех этих трех структурах, президент России Владимир Путин, возвращался из Форталезы (Бразилия), где он и другие лидеры стран БРИКС подписали декларацию о создании Нового банка развития. Была ли здесь косвенная связь или это было трагическое совпадение, мы проанализируем позже.

Путин пришел к власти в 2000 г., потому что русские больше не желали мириться с политико-экономическими установками Запада, которые в 1990-е гг. фактически разрушили экономику России. Вашингтон с растущим страхом наблюдал за тем, как в течение двух президентских сроков на фоне резкого повышения цен на нефть и газ Путин восстанавливал в России сильное государство, выражал евразийские чаяния и все больше сближался с блоком стран БРИКС^{12}. В связи с этим в 2008 г. Запад приступил к более агрессивному проникновению на постсоветское пространство, чтобы взять Россию в еще более плотное кольцо с помощью как НАТО (саммит Альянса прошел в апреле 2008 г. в Бухаресте), так и ЕС, который в мае начал переговоры с рядом постсоветских республик по проекту «Восточное партнерство». Немного позже, в августе, произошло неудавшееся вторжение грузинской армии в Южную Осетию, в ходе которого Михаил Саакашвили при моральной и финансовой поддержке США и Израиля попытался силой вернуть в состав страны отколовшуюся провинцию. Все это происходило на фоне серьезного финансового кризиса с эпицентрами на Уолл-стрит и во Франкфурте. Транснациональный капитал и правительства отреагировали на него, подняв ставки в очередном раунде того, что покойный Питер Гоуэн называл «глобальной игрой»^{13}.Это было начало эпохи беспрецедентной политической и экономической нестабильности, породившей у многих ассоциации с периодом перед Первой мировой войной.

В этой главе я концентрирую внимание на периоде перед началом кризиса 2008 г., так как для того, чтобы понять природу рисков и те позиции, с которых к ним подходит Запад, мы должны различать три четко определенных этапа «холодной войны». На современном ее этапе Украина представляет собой важнейший участок линии фронта, сравнимый с конфликтом в Сирии, однако еще более опасный из-за его близости к России^{14}.

«ХОЛОДНЫЕ ВОЙНЫ» И ФОРМИРОВАНИЕ КЛАССА КАПИТАЛИСТОВ

Кризис 2008 г. означал не только финансовые потрясения, но и конец гегемонии либерального англоязычного Запада. Гегемония — это не просто превосходство над другими; это форма классового правления, основанного скорее на консенсусе, чем на принуждении. Такой консенсус является активным для групп, образующих исторический блок сил, объединенных единой концепцией управления, что дает им неписаную программу и «здравый смысл»^{15}. Пассивным этот консенсус является для исключенных из него групп, неспособных изменить его и/или представить мир с другой точки зрения. Однако даже абсолютная гегемония не может обойтись без того, что Антонио Грамши называет «броней принуждения»^{16}.

«Броню принуждения», защищающую либерально-капиталистический, или локкеанский (по имени его идеолога XVII в. Джона Локка) Хартленд, сначала обеспечивала Великобритания, а после переходного периода 1930-х гг. — Соединенные Штаты. В обязанности этих стран входило установление рыночной дисциплины и контроль за ее обеспечением. На сегодняшний день эта расстановка сил, включающая теперь, хотя и далеко не во всех случаях, Европейский союз, представляется очень неустойчивой. Ее элементы, основанные на общем согласии, постепенно исчезают, и на фоне все большего распространения насилия во всем мире становится очевидной «броня принуждения» Рах Аmеriсаnа, то есть глобальной гегемонии США^{17}.

Исторически лишь ограниченному количеству государств и социальных формаций удавалось отстоять свои интересы перед лицом этого превосходства либерализма. Такие государства я называю государствами-претендентами. Власть внутри государства-претендента обыкновенно удерживает государственный класс, в который сливаются обладающий собственностью правящий класс (втой мере, в которой он вообще существует), различные части административных и управленческих кадров, а также люди, облеченные военной властью. В случае стран Североатлантического договора, напротив, правящий класс воспроизводит себя независимо от государства и обладает влиянием на основании гегемонии, которая в первую очередь является социальной. Советский Союз с его государственным социализмом представлял собой идеальную историческую форму государства-претендента. Вопрос о том, может ли государственный класс Китая, сформировавшийся в сравнимых условиях, играть роль претендента, остается открытым, потому что в настоящее время складывается впечатление, что вся структура Хартленд/претендент распадается, как и экономическая инфраструктура глобализации капитала.

Таким образом, Запад постепенно утрачивает главенствующую позицию в глобальной политической экономике, а вместе с ней — и внутреннюю целостность. Хотя его соперники перешли к капитализму, они отказываются склониться перед превосходством и глобальным господством Запада. В результате они практически против собственной воли оказываются претендентами. Это утверждение, несомненно, истинно по отношению к возглавляемой Владимиром Путиным России. Отсюда и стремление к созданию спонтанных и в некоторой степени беспорядочных объединений — таких, как Евразийский союз, БРИКС и ШОС.

Далее, если говорить о новой «холодной войне» в связи с конфликтом вокруг Украины, необходимо определиться с тем, с какой «холодной войной» мы ее сравниваем. Термин «холодная война» изначально обозначал попытку Запада сдержать и откатить назад достижения, сделанные советским государственным социализмом в борьбе против нацистской Германии, избежав при этом «горячей войны» (хотя бы в Европе, если не на империалистической периферии), учитывая риски полномасштабного ядерного конфликта. Я разграничиваю далее три «холодных войны», в ходе которых Соединенные Штаты настойчиво старались одержать верх, пока кризис 2008 г. не ударил по торжествующему Западу и пока не «миновал момент однополярности»^{18}. Каждая «холодная война» также представляла собой часть определенного этапа развития капитализма и определенной модели формирования транснационального класса, в которой ведущую роль играла только одна часть капитала (производительный, денежный или торговый капитал).

Первая «холодная война» началась после Второй мировой войны и завершилась в конце 1960-х — начале 1970-х гг. За этот период Запад был вынужден пойти на целый ряд компромиссов — с организованными в профсоюзы рабочими, с честолюбивой колониальной элитой, добивавшейся деколонизации, и, как ни парадоксально, с государственным социализмом советского образца. Западная концепция управления сложилась еще в 1930-е гг., когда американская экономика приобрела свой «фордистский» формат, включавший коллективный договор между ведующими работодателями и профсоюзами о распределении прибыли при увеличении производимой продукции. Аналогичными были пятилетние планы индустриализации в СССР, хотя роль профсоюзов была экспроприирована советским государственным классом^{19}. После того как Ялтинское соглашение, заключенное в феврале 1945 г., разделило Европу на сферы влияния западных союзников и Советского Союза, американский фордизм и сталинское массовое производство (и свойственные каждому из них конфигурации классовых сил) распространялись на соответствующие сферы, причем обе стороны согласились не вмешиваться во внутренние дела друг друга.

Поскольку баланс сил в послевоенный период предопределял необходимость уважать «господство» капитала и труда, а в международных отношениях — двух противоборствующих лагерей, западный либерализм представлял собой либерализм корпоративный^{20}. Либерализм — это стихийно возникшая идеология капитала. Англоговорящий Запад всегда в первую очередь ссылается на его политический аспект, свободу индивида, однако в основе либерализма лежит принцип формального равенства. Это позволяет либерализму скрывать эксплуатацию под видом равноценного обмена между индивидами^{21}. Вместе с тем степень проникновения рыночной дисциплины в общество варьируется. Начиная с 1940-х гг. корпорации, профсоюзы, государства и политические блоки получили право действовать внутри, исходя из собственных принципов — будь то принципы либерализма или какие-либо иные. Дисциплинировать субъектов, которым предоставлена такая независимость, было одной из важнейших задач «холодной войны». Во время Великой депрессии американским капиталистам в финансовом отношении уже подрезала крылья администрация президента Франклина Рузвельта; профсоюзы тоже удалось приструнить — сначала с помощью военной экономики, а затем с помощью закона Тафта — Хартли 1947 г. и направленной против коммунистов «охоты на ведьм», которую вели силовые ведомства в годы маккартизма^{22}.

Капиталисты и Запад были в относительно ослабленном положении после Великой депрессии и двух мировых войн. Чтобы возродить то, что Вольфганг Штреек называет «социальной лицензией» капитализма, и избежать возвращения к фашизму или ухода в плановую экономику советского образца, необходимо было пойти на определенные уступки^{23}. В процессе деколонизации главных империй Европы легко различим все тот же этап оспаривания новых границ (революция, репрессии, война), предопределяющий конечный компромиссный исход. Как пишет Радхика Десаи в связи с идеей о том, что суверенное равенство и невмешательство были чистым притворством, они были «необходимым притворством, потому что империализм был в оборонительном положении»^{24}.Фордизм совпал по времени с устойчивым разделением Европы на Запад и Восток и с достижением не столь устойчивого компромисса с государственным классом в странах Третьего мира. Здесь, за неимением аналогов Ялтинского соглашения, США унаследовали от европейских держав политику колониальных войн, не желая предоставить суверенное равенство претендентам, слишком далеко уходящим в левую часть политического спектра. Тем не менее неспособность США отстоять свою позицию во Вьетнаме еще больше ослабила Запад, дав новый толчок развитию антагонизма как в самих Штатах, так и во всем мире. Более того, как мы видим сегодня, то, что «холодная война» к началу 1970-х гг. перешла в разрядку напряженности по оси Восток — Запад и что Запад согласился вести переговоры со странами Третьего мира по вопросу установления нового мирового экономического порядка, обнажило глубинные компромиссы корпоративного либерализма. Отказ президента Ричарда Никсона в 1971 г. от «золотого стандарта» и вызванная этим инфляция продлили существование компромиссов потрем направлениям (с профсоюзами, странами социалистического лагеря и Третьим миром), позволив правящим классам замаскировать то, что Штреек со ссылкой на Юргена Хабермаса называет дефицитом легитимации, а грамшианская теория — утратой гегемонии^{25}.

Природа второй «холодной войны» была совершенно иной. По сути, ее цель состояла в том, чтобы ликвидировать независимость, предоставленную СССР и соцлагерю, странам Третьего мира и профсоюзам. Это было частью новой концепции управления — неолиберализма. За счет радикального перехода от корпоративного либерализма к неолиберализму Запад стремился установить абсолютное господство класса капиталистов, исторически сформировавшегося в англоговорящем локкеанском Хартленде. В связи со снижением доходности национальной промышленности корпоративный либеральный капитализм оказался неспособен одновременно продолжать накопление капитала и подавлять противостоящие ему силы: «Замедление темпов роста, начавшееся в 1970-е гг., назовем ли мы его кризисом фордизма или концом долгого подъема, представляло собой более глубокий кризис капитализма, чем считалось до сих пор^{26}.

Капиталисты теперь приступили к навязыванию рыночного принципа формальной эквивалентности на территориях, которые доселе были независимыми, при первой возможности насильственным образом открывая для себя ранее огосударствленные экономики и рынки труда. Таким образом началась реструктуризация производства, перенос его из зон действия коллективного договора в новые зоны, зачастую за счет приватизации национальной промышленности или за счет других форм отчуждения собственности, причем как в странах Запада, так и за их пределами. Учитывая сопротивление — со стороны как классов, так и стран, — с которым эта стратегия должна была неизбежно столкнуться, правящие классы в более слабых звеньях капиталистической системы делали выбор в пользу нередко кровопролитной контрреволюции, причем как в крупных странах Третьего мира — от Бразилии и Индонезии до Чили и Аргентины, так и в Западной Европе — в Греции и Турции. Особняком в этом отношении стоит «стратегия напряженности» НАТО в Италии. Как примеры, наглядно показывающие, на что готов идти Запад и транснациональный капитал в использовании «брони принуждения» для сохранения своей власти, эти эпизоды до сих пор сохраняют свое историческое значение, поскольку могут служить ключом к пониманию современности^{27}.

К 1979 г. вся совокупность компромиссов, лежавших в основе корпоративного либерализма, была поставлена под сомнение. Закручивая гайки в отношении профсоюзов, буржуазия стремилась снизить налоговое бремя и свести на нет уступки, сделанные после войны^{28}. Кульминацией этого контрдвижения стал «волкеровский шок» — решение председателя Федерального резервного банка США Пола Волкера выдавить инфляцию из экономики за счет повышения процентных ставок до 20 %. Это решение перечеркнуло компромиссы предыдущего периода, приведя к высокому уровню безработицы в стране и к началу долгового кризиса стран Третьего мира. Страны соцлагеря, в особенности Польша и нейтральная социалистическая Югославия, испытывали серьезный кризис неплатежей, в связи с чем предпосылки окончательного распада СССР и социалистического блока в целом следует искать уже в начале 1980-х гг. Достаточно скоро стало ясно, что «волкеровский шок» стал более разрушительным для сил, противостоящих капиталистам и Западу, чем какая бы то ни было военная операция^{29}.

В том же 1979 г. НАТО приняло решение обновить арсенал ракет, направленных на командные пункты стран Варшавского договора. Советник президента Джимми Картера по вопросам национальной безопасности Збигнев Бжезинский рекомендовал предоставить оружие афганским исламистам, выступающим против коммунистического режима в Кабуле, тем самым спровоцировав вмешательство СССР^{30}. Силы, противодействующие Западу и капиталистам, одна за другой становились объектом атак. Был запущен продолжительный процесс нейтрализации (квази-)социалистических или любых других независимых режимов в странах Третьего мира. Александр Хейг, первый госсекретарь Рональда Рейгана, поставил под сомнение само понятие «Третий мир» и назвал борьбу за национальное освобождение «терроризмом»; его преемник Джордж Шульц в январе 1984 г. даже заявил, что послевоенный раздел Европы «так и не был признан Соединенными Штатами». Тем самым они давали понять, что международные компромиссы, на которых был основан послевоенный мировой порядок, больше не работают^{31}.

Вторая «холодная война» также принесла конец разрядке напряженности между Западной Европой и Советским Союзом в экономической сфере. Нефть и газ, которыми сегодня Россия снабжает Европу, были обнаружены еще в 1960-е гг.; в 1964 г. был построен нефтепровод «Дружба», а когда советский газ начала закупать Западная Германия — трубопроводы «Союз», «Уренгой» и «Ямал»^{32}. Кульминацией стал контракт на строительство газопровода из Уренгоя в Северной Сибири в Баварию, подписанный в 1980 г. консорциумом предприятий тяжелой промышленности во главе с «Deutsche Bank». Соглашение, рассчитанное на 25 лет, делало СССР крупным стабильным рынком для экспорта из Германии и других стран Европы. Все это было слишком для Вашингтона, и заместитель министра обороны Ричард Перл призвал сформулировать «хорошо продуманную программу экономических санкций, [которые] могут как помешать развитию экономики Советского Союза, так и замедлить рост его военно-промышленной базы»^{33}. В 1982 г. на встрече «Большой семерки» в Версале был все же достигнут компромисс и было решено сделать кредит России еще более дорогостоящим, однако затем Вашингтон отдал распоряжение американским компаниям и владельцам лицензий прекратить всякое участие в сооружении трубопровода. Осуществление проекта было надолго приостановлено за счет использования разнообразных актов саботажа — как экономического, так и иного. Тем временем колоссальные расходы с целью финансировать широкомасштабное перевооружение армии США снова заставили Европу переключиться на другую сторону Атлантики; это требовало характерной для «холодной войны» дисциплины, из-за которой интересы, связанные с отношениями Востока и Запада, отходили на второй план^{34}.

В то время как настроение немолодого уже московского руководства, неспособного подстроиться под интенсивные темпы второй «холодной войны», постепенно перерастало в отчаяние и ощущение неизбежного падения, силам государственного класса, стремившимся к приватизации государственной собственности, придавало уверенности в себе давление, оказываемое Западом^{35}. На этот раз стороны действительно вели войну, это была не просто определенная позиция, основанная на совокупности компромиссов, причем неполной, а борьба до победного конца. Точно такая же ситуация складывается сейчас на наших глазах. Точно так же, как Михаил Горбачев был вынужден в 1991 г. подписать акт о капитуляции, целью современной «кампании Запада против Путина» является добиться полной капитуляции России, то есть прозападной смены режима в Москве; действия Дональда Трампа в должности президента по сути представляют собой продолжение этой линии.

Далее, точно таким же образом, как производительный капитал был доминирующим фактором первой, корпоративно-либеральной «холодной войны», финансы, или «денежный капитал», интересы которого на тот момент были возведены в ранг новой нормы, играл ключевую роль во второй «холодной войне». Финансисты оказались в сложном положении, когда закон Гласса — Стиголла, принятый в 1933 г., вынудил банки отделить связанные с риском операции по международным инвестициям от депозитных операций, необходимых для кредитного финансирования массового производства и торговли. В то же время, как отмечает Гэри Берн, в этот период финансовых репрессий денежный капитал в Лондоне просто находился в спячке^{36}. Восстановив свое господство в дерегуляционистские 1980-е гг., он подорвал все, что было хотя бы отдаленно связано с коллективными ценностями, не говоря уже о социализме. Иными словами, ключевой для либерализма принцип формального равенства еще глубже проник в структуру общества, не оставив и следа от доселе присущих ему «внутренних» элементов социальной защиты и перераспределения благ.

Тем временем снятие ограничений, наложенных законом Гласса — Стиголла на банковские операции (сам закон был окончательно отменен правительством Билла Клинтона в 1999 г·, спустя многие годы после того, как, по сути, перестал действовать), неизбежно повлекло за собой активизацию финансовых операций в сфере «денежных сделок»: инвестиций в финансовые активы, торговли валютой, торговли на фондовой бирже и т. д. Даже если Волкера и его соратников вдохновили на их решение нужды капиталистической системы, подъем так называемых доходов рантье тоже начался еще со времен «волкеровского шока» и скоро приобрел форму настоящей «мести рантье»^{37} — социальной группы, которую Кейнс в 1930-е гг. рекомендовал подвергнуть «эвтаназии», чтобы сделать жизнеспособным массовое производство и общенациональный классовый компромисс. Политика приватизации дала владеющему активами среднему классу возможность получить прибыль от резкого подъема фондового рынка, в то время как рост цен на активы, особенно на недвижимость, позволил ему брать займы под залог собственности. Рабочее движение раз за разом терпело поражения, а достигнутый после войны классовый компромисс в 1980-1990-е гг. сводился к компромиссу со средним классом собственников и высшим руководством государства^{38}.В ходе последовавшего за этим процесса захвата государства было снижено налогообложение для лиц с высокими доходами, а затем правительства начали брать взаймы у тех, кто уже не облагался налогами, тем самым увеличивая государственный долг^{39}. Конечно, пока существовал блок стран с государственным социализмом, нельзя было смягчать принятую в отношении системных противников политику, включавшую принципы (второй) «холодной войны». Тем не менее после восстановления государственного капитализма в Китае и особенно после распада СССР и социалистического лагеря, потянувшего за собой все страны Третьего мира с управляемой государством экономикой (что было отражено в концепции «конца истории» Фрэнсиса Фукуямы^{40}), у капитализма и Запада не осталось системных внешних оппонентов. Были устранены оковы, сдерживающие спекулятивный капитал, и настало время эпохальной реструктуризации под знаком новой концепции управления, которую лучше всего описывает словосочетание «хищнический неолиберализм». Именно в соответствии с этой концепцией и ведется нынешняя, новая «холодная война». Но прежде всего давайте сделаем краткий обзор событий после Второй мировой войны и попытаемся разобраться в том, какие силы вырвались на свободу на постсоветском пространстве.

РАСПАД СССР И ПРОДВИЖЕНИЕ ЗАПАДА НА ПОСТСОВЕТСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ

Сущность второй «холодной войны», как и первой, раскрылась ближе к ее завершению. Точно так же, как скрытые компромиссы, лежавшие в основе первой «холодной войны», стали более очевидны в годы ослабления политической напряженности, «денежный» хищнический капитализм во всю мощь заявил о себе в отношениях с постсоветским пространством, ставшим первой территорией, на которой свободу действий получил не производительный, а спекулятивный денежно-торговый капитал, а сопутствующая ему политика авторитаризма заменила собой компромисс.

На встрече «Большой семерки» в Лондоне в июле 1991 г. Горбачеву сообщили, что ему нужно будет осуществить политику радикальной шоковой терапии, предложенную гарвардским ученым Джеффри Саксом и впервые примененную в Польше в 1989 г., без дальнейших отлагательств и ускоренными темпами^{41}. Пока Горбачев пытался уклониться от этого, дело неожиданно решила вялая и неуклюжая попытка государственного переворота в СССР, предпринятая в августе 1991 г. консервативными элементами, стремившимися вернуть прежний Советский Союз. Переворот, вероятно, был результатом того, что КГБ получил информацию о данном Горбачевым его сопернику, Борису Ельцину, обещании устранить консерваторов^{42}. Вероятно, точно таким же образом западные разведслужбы использовали возможности, представившиеся в связи с обещанием Горбачева, предоставив Ельцину перехваченные разговоры между КГБ и Министерством обороны и позволив ему организовать то, что Дэвид Лэйн называет «эффективным контрпереворотом»^{43}.

В декабре, после консультаций с лидерами Белоруссии и Украины, Ельцин согласился аннулировать Советский Союз и вынудил Горбачева уйти в отставку. Началась настоящая «маневренная война», целью которой было ликвидировать социальные гарантии. Как пишет Ричард Саква, «сама международная система, контролируемая Западом, особенно в форме международных финансовых организаций, взяла на себя роль, которую прежде выполнял Коминтерн, призывая слабые правительства новых национальных государств к более радикальным актам либеральной трансформации внутренней экономики»^{44}. Странам была навязана разрушительная, хищническая экономическая политика, предложенная международными финансовыми институтами и идеологами (такими, как Джеффри Сакс из Гарварда или Андерс Ослунд из программы «Фонда Карнеги за международный мир»), которая в сочетании с жестоким авторитаризмом была прямым путем в экономическую и социальную бездну.

На всей территории бывшего СССР сколачивались целые состояния на продаже государственных запасов нефти и полезных ископаемых и приватизации государственных активов — это было то, что Миша Гленни называет «величайшим воровством в истории», за которым последовало «крупнейшее единовременное “бегство капитала”, которое когда-либо видел мир»^{45}. Простые люди старались выжить в условиях резкого падения благосостояния из-за взлетевших до небес после либерализации розничных цен на предметы повседневного спроса. В то же время оптовые цены на существующие запасы товаров оставались замороженными на уровне советского времени, а цены на мировом рынке зачастую были в 40 раз выше. В результате за короткий срок были сформированы огромные бизнес-империи. В России, а чуть позже и на Украине такие криминальные процессы привели к появлению новых олигархов. Пострадали от этого простые люди: произошла глубокая дезинтеграция общества, резко увеличилось количество людей, оказавшихся за чертой бедности. «Для подавляющего большинства российских семей, — писал в конце десятилетия Стивен Коэн, — их страна была не в состоянии “перехода”, а в состоянии бесконечного упадка всего, что необходимо для достойного существования»^{46}. Социальная драма хищнического обогащения и «шоковой терапии» в экономике, разыгранная на Западе в замедленном темпе, здесь была прокручена одним махом^{47}. Неудивительно, что это вызвало противодействие. Российский парламент проголосовал за отмену специальных полномочий, предоставленных Ельцину в марте 1993 г. Президент незамедлительно объявил чрезвычайное положение, но Конституционный суд тут же отменил это решение. Когда парламент в следующий раз принял бюджет, отвергающий предложенные МВФ меры строгой экономии, Соединенные Штаты дали понять, что финансовая поддержка будет предоставляться только в случае увеличения интенсивности «реформы». Тогда Ельцин приостановил действие Конституции и направил против парламента верные ему войска. Уоррен Кристофер, первый государственный секретарь Билла Клинтона, поспешно отправился в Москву в знак поддержки со стороны США^{48}. «Шоковая терапия» была возобновлена, а олигархи щедро отплатили Ельцину, договорившись в кулуарах Всемирного экономического форума в Давосе в 1996 г. профинансировать хорошо организованную избирательную кампанию. В сочетании с фальсификацией выборов это позволило Ельцину одержать победу над коммунистом Геннадием Зюгановым и вернуться в Кремль^{49}.

Хищнические инстинкты господствующего финансового капитала требуют в принудительном порядке открыть все государства для товаризации и эксплуатации, чтобы «ввести и интенсифицировать […] молчаливое принуждение к рынку»^{50}. Изменение правящего режима является логическим следствием этого, поскольку отток капитала на Запад^{51} не может восприниматься как нечто само собой разумеющееся, пока сохраняется государственный суверенитет. Следовательно, по словам Клода Серфати, «защита “глобализации” оттех, кто ей угрожает, должна […] быть поставлена на первое место в повестке дня безопасности»^{52}’.

Как элемент доминирующей концепции управления, «защита глобализации» тоже требовала открытого выражения, и уже с 1991 г. она начала фигурировать в новых стратегических доктринах. Первая из них и, вероятно, основополагающая — доктрина Вулфовица, названная так в честь Пола Вулфовица, заместителя министра обороны Джорджа Буша-старшего, который в 1992 г. подготовил «Руководство по оборонному планированию» на 1994–1999 гг. В нем Соединенные Штаты провозглашаются единственной в мире сверхдержавой, которая в вопросе технологии производства вооружений должна оставаться впереди всех возможных претендентов и отказаться от принятия военного паритета, как это произошло в отношениях с СССР во время первых двух «холодных войн». Начавший вновь обретать уверенность в своих силах Европейский союз тоже был косвенно предупрежден, что выполнять роль мирового жандарма должны только Соединенные Штаты^{53}.

Администрация Клинтона не отвергала доктрину Вулфовица, в том числе «одностороннее применение силы»^{54}, но при этом опиралась еще на три доктрины, имевшие явно интервенционистский характер. Одна из них была сформулирована бывшим послом США Мортоном Абрамовицем, президентом «Фонда Карнеги за международный мир» в 1992 г. В публикации «Самоопределение в эпоху нового мирового порядка» он рекомендовал, чтобы Соединенные Штаты поддерживали «группы внутри государств […] претендующие на независимость, большую автономию или свержение существующего правительства» и тем самым рискующие стать жертвами «гуманитарных бедствий»^{55}. Это стало моральным оправданием для «гуманитарной интервенции», которая впоследствии имела место в Югославии и в ходе других операций по смене правящего режима, в том числе на бывшем советском пространстве.

Вторая — это печально известная «Война с террором». Эта концепция, которая обычно ассоциируется с атаками на «башни-близнецы» и сентября 2001 г., была фактически разработана уже в ходе серии совещаний в период с 1979 по 1984 г., проведенных по инициативе израильской партии «Ликуд» и с участием высокопоставленных англо-американских неоконсерваторов^{56}. Ее целью было сделать оккупационную политику Израиля в Палестине и ее вторжение в Ливан частью (второй) «холодной войны». Хотя неожиданный распад СССР временно отодвинул эту концепцию на второй план, Сэмюэл Хантингтон возродил ее в своем «Столкновении цивилизаций» (1993 г.). Поместив Россию и Китай за пределы западной цивилизации наряду с исламским миром, Хантингтон возродил концепцию «логики столкновения», противопоставляемую чрезмерно оптимистичному тезису о «конце истории», согласно которому неограниченная вселенная глобального капитала свободна от борьбы и двусмысленности^{57}. Хантингтон провел границу со славянской цивилизацией к востоку от стран Прибалтики, а Белоруссия и Украина (наряду с Румынией и Югославией) были охарактеризованы им как «расколотые страны», не подходящие для включения в состав НАТО («организации, обеспечивающей безопасность западной цивилизации»)^{58}.

Это ограничение не признавал покровитель Хантингтона Збигнев Бжезинский — именно ему мы обязаны созданием третьей доктрины, принятой США после 1991 г. и представляющей собой развитие доктрины Вулфовица. В книге «Великая шахматная доска» (1997 г.) Бжезинский концентрирует внимание на Евразии, предлагая среди прочего разделить Россию на три отдельные республики. Украина, должным образом реформированная и интегрированная в центральноевропейскую «семью», где-то в период между 2005 И 2010 г. «должна быть готова к серьезным переговорам как с Европейским союзом, так и с НАТО»^{59}. К 2010 г. будет сформировано «главное ядро безопасности Европы», охватывающее Францию, Германию, Польшу и Украину, дав Западу столь необходимую стратегическую и военную глубину для противостояния России, которая в прошлом в одностороннем порядке использовала это преимущество для того, чтобы выдержать и отразить два крупных наземных вторжения: наполеоновской Франции и нацистской Германии. Украина, по словам Бжезинского, уже продемонстрировала свой потенциал во время распада СССР «неожиданным навязыванием, похожим на переворот, украинского командования над подразделениями Советской армии, размещенными на украинской земле», что помешало «СНГ стать просто новым наименованием для более федерального СССР». С другой стороны, без Украины Россия станет «азианизированной», более удаленной от Европы. Поэтому особенно важно, чтобы Россия «четко и решительно» приняла отделение Украины от ее сферы влияния^{60}.

Эти очень разные доктрины в различных сочетаниях влияли на мировоззрение разработчиков политики США, и в частности на их стратегии в отношении постсоветского пространства. Доктрина Вулфовица представляет собой общие постулаты; Абрамовиц, Хантингтон и Бжезинский добавляли к ней что-то в зависимости от региональных особенностей. Для целей данного исследования предложения последнего из них в отношении Украины, безусловно, являются наиболее существенными с точки зрения пренебрежения интересами России и проблемами безопасности. Когда занимавшая пост госсекретаря во время второго президентского срока Билла Клинтона Мадлен Олбрайт, последовательница Бжезинского (ей мы обязаны высказыванием о том, что Соединенные Штаты — «незаменимая нация»^{61}), приехала в Киев в апреле 2000 г., она назвала Украину одной из четырех ключевых стран, с которыми Соединенные Штаты хотели бы углубить связи. Еще в 2007 г. помощник министра обороны Элисса Слоткин прогнозировала, что украинская армия в 2020 г. будет взаимодействовать с НАТО^{62}. Конечно, эти сигналы обеспокоили (как и должны были) разработчиков стратегии в Москве.

Европейский военный и политический баланс был полностью разрушен, когда соцлагерь развалился, а Федеративная Республика Германия объединилась с Германской Демократической Республикой. Официально восстановив свой суверенитет, объединенная Германия снова заняла доминирующее положение в Европе и в недавно образованном ЕС, закрепленном Маастрихтским договором 1991 г., и переориентировала на восток основную ось европейской интеграции, которая в 1980-е гг. была направлена на юг (в 1981 г. в ЕС вступила Греция, а в 1986 г. — Испания и Португалия)^{63}.

Маастрихтский договор и воссоединение Германии положили конец формату корпоративной либерализации, который с самого начала был характерен для процесса западноевропейской интеграции. На протяжении всего этого времени Франция успешно старалась сдерживать экономически более мощную Западную Германию, учитывая политические и/или экономические амбиции Бонна (которые в контексте «холодной войны» нередко получали одобрение со стороны Соединенных Штатов и Великобритании)^{64}. Однако европейские капиталисты тоже хотели присоединиться к реструктуризации, избежав при этом классового и международного компромисса. Недавно основанный Европейский круглый стол промышленников (ЕКС) после кратковременного заигрывания с протекционизмом (что было отражением ослабления корпоративного либерализма, особенно во Франции при Франсуа Миттеране в 1980–1983 гг.) начал переориентацию на неолиберальный, «денежный» капитализм. Его стратегия отмены социального контракта с организациями трудящихся была сформулирована в отчетах ЕКС, в которых говорилось, что «негибкие рынки труда» мешают «конкурентоспособности»^{65}. Это было правдой в том смысле, что исторические поражения рабочего движения в странах англоязычного Хартленда дали бизнесу в этих странах конкурентное преимущество; Соединенным Штатам, в частности, удалось радикально снизить уровень заработной платы и благодаря этому стать магнитом для иностранных инвестиций в период после «революции» Рейгана^{66}.

С воссоединением Германии Франция не могла больше проводить политику сдерживания своего восточного соседа. В сложившейся ситуации Соединенные Штаты также выступали против любых отклонений от обязательств Североатлантического альянса в отношении «холодной войны». Обещания, данные Горбачеву госсекретарем Джеймсом Бейкером и другими, о том, что Восточная Германия не будет милитаризована, если объединенная Германия присоединится к НАТО, и что, когда Россия выведет из Восточной Германии свои 24 дивизии, Альянс не продвинется на восток даже «на один дюйм», вскоре были забыты^{67}. Когда Франция в середине 1991 г. возродила идею независимой европейской военной силы как альтернативы НАТО, Вашингтон встретил эту идею «немедленным и однозначным протестом»^{68}. Аналогичным образом, когда Германия отреагировала на давление центробежных сил в Югославии, поддержав стремление словенцев и хорватов к отделению, Соединенные Штаты, в соответствии с доктриной Вулфовица, перешли к сдерживанию амбиций Германии, поддержав государственность боснийских мусульман, а позже — косовских албанцев. Это было отчасти мотивировано необходимостью усыпить подозрительность мусульман, обусловленную Первой войной в Персидском заливе, а отчасти стремлением получить доступ к энергетическим ресурсам Центральной Азии, которые остались без защиты после распада СССР^{69}.

На самом деле амбиции Вашингтона в отношении планов продвижения НАТО во главе с США на восток простирались еще дальше. В ноябре 1991 г. страны НАТО одобрили принцип операций вне зоны ответственности, и к концу первого срока полномочий Билла Клинтона необходимость фактического расширения НАТО ощущалась все сильнее^{70}. За это выступали как нефтяные компании, изучавшие возможности в районе Каспийского и Черного морей, так и американская аэрокосмическая промышленность и банки Уолл-стрит, которые содействовали расширению, осуществив серию мегаслияний. «Комитет США по расширению НАТО» возглавлял директор по стратегическому планированию компании «Lockheed Martin». По словам представителя США в НАТО Роберта Э. Хантера, расширение должно было обеспечить влияние Запада и создать «надежных союзников, которые будут играть полноценную роль в безопасности континента»^{71}.

В январе 1994 г. Североатлантический совет в Брюсселе расширил Альянс, включив в него Польшу, Венгрию и Чешскую Республику, азатем в течение года предпринял свою первую операцию вне зоны ответственности — против боснийских сербов. Готовность к этому рискованному отходу от первоначальной миссии НАТО, в конечном счете обусловленная усилением влияния спекулятивного капитала, вполне вписывается в концепцию миропорядка, которой придерживается Альянс. «С 1989 г. Альянс пытался институционализировать новые нормы и создать новую идентичность, — пишет Майкл Уильямс. — Как и на начальном этапе, НАТО сегодня работает над созданием новой “общественной реальности” — на этот раз реальности, которая поддерживает актуальную идею общества риска»^{72}.

Расширение НАТО не закончилось на Центральной Европе. В 1994 г. Украина стала первым государством СНГ, которое присоединилось к «Партнерству во имя мира», недавно созданному «залу ожидания» для желающих вступить в НАТО. Президент Леонид Кравчук также отказался отядерного арсенала страны в обмен на гарантию (со стороны Соединенных Штатов, Великобритании и России) «уважать независимость, суверенитет и существующие границы Украины»^{73}. Инвестиционный банкир и дипломат Ричард Холбрук, которому было доверено портфолио Югославии в Государственном департаменте, в 1995 г. в своей статье в «Foreign Affairs», озаглавленной «Америка — европейская держава» написал об этом следующее: «Запад должен как можно быстрее распространиться в Центральную Европу как фактически, так и по духу, и Соединенные Штаты готовы взять на себя руководство»^{74}.

Это утверждение также, по-видимому, было применимо к другим бывшим советским республикам. Чтобы усыпить беспокойство России, в главе IV Основополагающего акта, подписанного НАТО и Россией в 1997 г., оговаривалось, что НАТО не будет размещать ядерное оружие или дислоцировать регулярные войска на территории новых стран — членов НАТО^{75}. Однако в том же году Грузия, Украина, Азербайджан и Молдавия образовали региональную организацию бывших советских республик (ГУАМ, по первым буквам названий этих стран) под эгидой США, Великобритании и Турции. В 1999 г. к ней присоединился Узбекистан, добавив к названию еще одну букву «У»; он вышел из состава организации в 2005 г. после неудавшейся «цветной революции», осуществленной при поддержке Запада^{76}, но успел в апреле принять участие в конференции в Вашингтоне, посвященной 50-й годовщине НАТО. Конференция укрепила трансформацию Альянса из оборонительной организации в военную структуру западного капитализма, «броню принуждения» неолиберального мирового регулирования. Еще в 1999 г. члены ГУ(У)АМ — Украина и Азербайджан — продемонстрировали свою верность Североатлантическому альянсу, не позволив России снабжать сербскую армию и даже размещать собственные миротворческие подразделения в аэропорту Приштины в Косове^{77}.

Югославия впоследствии стала образцом новой стратегии Запада по отношению к Восточной Европе; Соединенные Штаты как «европейская держава» работали над тем, чтобы объединить расширение на восток ЕС с аналогичным расширением НАТО. Маастрихтский договор был не только квазиконституцией экономического и валютного союза, налагающей жесткие экономические меры на участников договора, он предполагал также единство внешней и оборонной политики. В ходе Югославского кризиса ЕС обнаружил, что эта общая политика не может отличаться от политики НАТО; то же самое имело место и во время кризиса на Украине в 2013–2014 гг. Оглядываясь назад, можно сказать, что разделение Югославии было генеральной репетицией для последующих событий на Украине: Сербия играла роль России, а Армия освобождения Косова была прототипом украинских ультранационалистов и фашистов, захвативших власть в феврале 2014 г.^{78} Расширение НАТО также явно указало Евросоюзу на то, какими будут последствия конфронтационной политики Америки в отношении Москвы. Зависимость ЕС от российского газа и потенциал обширного экономического и культурного взаимодействия теперь фактически оказались заложниками интересов американской военной машины.

Владимир Путин сначала настаивал на стратегии сближения России и Европы путем продолжения курса на капитализм, и даже подчеркивал, что социально-экономическое развитие является средством восстановления роли России в мире. В своем «Послании тысячелетия» в 1999 г., с которым Путин выступил перед тем, как стать президентом, он открыто признал традиции России как государства-претендента. Как и Франция в насыщенном событиями XVIII в., и Германия, и Япония до 1945 г., и Советский Союз — все государства-участники исторически опирались для преодоления внутренних расколов и противостояния гегемонии Запада на сильное государство, контролирующее общество. Путин лишь подтвердил проверенное временем непременное условие суверенитета перед лицом западного либерального капитализма: «У нас государство, его институты и структуры всегда играли исключительно важную роль в жизни страны, народа». Год спустя он добавил, что эта директивная роль государства должна дополняться гибким обществом; как он выразился, требуется терпеливая работа, чтобы гражданское общество «стало полноценным партнером государства»^{79}.

Новый президент и его окружение не предвидели (возможно, наивно), что это возвращение к исторически эффективно работавшему в условиях России комплексу государство/общество приведет к конфликту с Западом. В 2002 г., однако, в ответ на устойчивое усиление позиций Запада в странах Балтии и в других постсоветских республиках через ГУ(У)АМ и в продолжение первых попыток восстановления в той или иной форме общей организации безопасности с бывшими советскими республиками в Москве была создана Организация Договора о коллективной безопасности (ОДКБ). ОДКБ объединила Армению, Белоруссию, Россию, Киргизию, Казахстан и Таджикистан; в нее входила также Туркмения, однако в 2005 г. его статус был понижен до статуса ассоциированного члена^{80}. В соответствии с доктриной Вулфовица Соединенные Штаты с самого начала отказались признавать ОДКБ. Когда выяснилось, что генеральный секретарь НАТО датчанин Андерс Фог Расмуссен рассматривает возможность сотрудничества с ОДКБ, вмешался посол США в НАТО, поскольку ОДКБ рассматривалась как организация, противодействующая продвижению интересов США в бывших советских республиках^{81}.

Первоначальное убеждение Путина (высказанное в «Послании тысячелетия»), что в новую эпоху именно экономическая, а не военная составляющая будет определять положение государства в мировом порядке, было жестоко опровергнуто англо-американским вторжением в Ирак в 2003 г. Сам президент России принял решение не демонстрировать излишнего недовольства властям вторгшихся в Ирак стран, но не преминул отметить, что «сильные, хорошо вооруженные национальные армии подчас используются не для борьбы с [этим] злом, а для расширения зон стратегического влияния отдельно взятых государств»^{82}. Даже планы по расширению НАТО старались пока не афишировать из уважения к стратегическим интересам России, учитывая, что, как Путин не преминул подчеркнуть, десятки миллионов россиян живут в новых независимых постсоветских странах. Тем не менее Запад медленно, но верно отказывался от своих обязательств, в том числе и взятых им на себя в 1970-1980-е гг., которые касались контроля над вооружениями. Следует особо подчеркнуть, что в 2002 г. Соединенные Штаты вышли из Договора об ограничении систем противоракетной обороны и начали строить планы по развертыванию системы ПРО в Чешской Республике, Польше и Румынии. Как следствие, Москва тоже стала менее охотно идти на уступки НАТО^{83}.

Поскольку Россия снова примерила на себя роль государства-претендента, разрозненные элементы новоприобретенного капитала и государственной власти снова начали сливаться в единый государственный класс. Таким образом, появился ориентированный на капитализм государственно-олигархический класс, который объединился вокруг сильной фигуры президента. В результате «с 2004 г. идея сокращения роли государства была оставлена. Основной линией политики теперь стал перевод стратегически важных направлений экономики под контроль крупных организаций (многие из которых, по сути, принадлежали полностью или частично государству), управляемых людьми, близкими к Кремлю»^{84}. Цены на энергоносители явно были на руку сильному централизованному государству, однако имущественные отношения в сфере управления российскими ресурсами также были неотъемлемой частью процесса возвращения России к позиции претендента.

С начала 2000 г. Путин начал ужесточать меры против «кланового капитализма», то есть прямого доступа олигархов к государственной власти, и прежде всего против тех, кто выступал против его политического проекта. Вследствие этого медиамагнат Владимир Гусинский в июне эмигрировал в Израиль, а Борис Березовский, заработавший миллионы, обескровив с помощью своей торговой сети компанию «АвтоВАЗ» (производителя автомобилей «Лада»), в ноябре ретировался в Лондон^{85}. Энергетический олигарх Михаил Ходорковский (состояние в 2003 г. оценивалось в 8 млрд долл.), с другой стороны, попытался организовать оппозицию Путину, «скупая» членов Думы, чтобы обеспечить поддержку своих планов по строительству транссибирского трубопровода в Китай. Ходорковский также вел переговоры с корпорациями «ExxonMobil» и «Chevron» об участии США в его концерне ЮКОС, который он планировал объединить с «Сибнефтью», тем самым создав крупнейшую нефтяную компанию в мире. В 2005 г. Ходорковский был арестован по обвинению в мошенничестве, и ему был вынесен суровый приговор. ЮКОС был возвращен в собственность России при помощи продажи в связи с банкротством его активов государственным компаниям «Роснефть» и «Газпром» в рамках более широкого процесса подчинения экономики государству^{86}.

Ранее в том же 2005 г. российское правительство объявило, что иностранные компании больше не имеют права участвовать в тендерах на месторождения нефти, газа, золота или меди. В конце 2006 г. компания «Шелл» была вынуждена продать «Газпрому» свою мажоритарную долю в проекте добычи природного газа под названием «Сахалин-2», а полгода спустя, в июне 2007 г., британско-российской холдинговой компании ТНК-ВР также пришлось продать «Газпрому» свои концессионные права на работу в Восточной Сибири^{87}. Сращение «Газпрома» с российским государственным аппаратом, характерное для роли государственного класса в экономическом строе государства-претендента, существовало уже при Ельцине (например, через его премьера, Виктора Черномырдина). Дмитрий Медведев, председатель Совета директоров «Газпрома» (не путать с заместителем председателя правления Александром Медведевым) был премьер-министром при Путине И президентом России С 2008 ПО 2012 г.; его преемником в «Газпроме» стал бывший премьер-министр Виктор Зубков и т. д.

Как следствие, когда «Газпром» начал создавать альянсы, чтобы одновременно обеспечить себе европейский рынок, это имело непосредственные геополитические последствия. В 2005 г. «Газпром» достиг договоренности с правительством Герхарда Шредера о строительстве «Северного потока», трубопровода через Прибалтику непосредственно в Германию (для чего Берлин предоставил кредитную гарантию в размере 1 млрд евро). Для реализации проекта компании «Е.Оn» и «Ruhrgas» начали сотрудничество с «Газпромом», a «Wintershall» (дочерняя компания BASF) — с «Уренгойгазпромом». Бывший канцлер Шредер стал председателем совета совместного предприятия «Ачимгаз»^{88}. Это предприятие вполне вписывалось в стратегию создания государственных энергетических концернов для развития отношений с западным капиталом; количество альянсов «Газпрома» с европейскими компаниями в 2007 г. увеличилось до 66 по сравнению с 37 десятью годами ранее^{89}.

В июне 2007 г. «Газпром» заключил соглашение с итальянской компанией «Eni» о строительстве «Южного потока» — трубопровода, пролегающего по дну Черного моря и позволяющего обойти ненадежную украинскую распределительную сеть, которая в январе 2006 г., а затем еще раз через год была отключена за задолженности по платежам. Как крупнейшие потребители российского газа в Европе, Италия и Германия были заинтересованы в налаживании прямых связей; однако на уровне ЕС свою роль играли и другие интересы, и вместо этого строились планы по строительству альтернативных трубопроводов в обход России: трубопровода ТГИ (по маршруту Турция — Греция — Италия), Транскаспийского газопровода (ТКГП) и находившегося в стадии планирования трубопровода «Набукко» (через Турцию). В действительности именно план ЕС по получению доступа к запасам каспийского газа через «Набукко» подтолкнул к разработке проекта «Южный поток» стоимостью 40 млрд долл., самого дорогого трубопровода в истории^{90}. Планировалось, что «Южный поток» будет выходить из моря на болгарском побережье, а затем разветвляться по всей Юго-Восточной Европе вплоть до Австрии; в проекте вместе с российским правительством, державшим монополию на газ, должны были участвовать компании «Eni» (на 30 % в собственности государства), «Electricité de France» и все та же «Wintershall». Романо Проди, премьер-министр Италии (и бывший генеральный директор «Фиат»), впервые обсудивший проект с Путиным в конце 2006 г., получил предложение стать председателем проекта. Он отказался — возможно, потому, что в свое время занимал пост президента Европейской комиссии и понимал, что этот проект станет спорным по ряду причин^{91}.

С 2007 по 2008 г. Россия заключила ряд соглашений! с Турцией (которой она уже поставляла газ по трубопроводу «Голубой поток» через Черное море), Болгарией, Грецией, Сербией, Венгрией, Македонией, Хорватией и Словенией. Это не только обеспечило основу для строительства соответствующих участков трубопровода «Южный поток», но и позволило установить более тесные связи между Россией и этими странами, некоторые из которых входили в НАТО и ЕС. В конце газопровода протяженностью 3300 км газ должен был попадать в австрийский распределительный центр в Баумгартене, первоначально предназначавшийся для иранского газа и входивший в энергетическую инфраструктуру проекта ЕС по развитию трансевропейских сетей (ТЕС). Благодаря партнерству с австрийской энергетической корпорацией «OMV» «Газпром» получил доступ на торговую площадку Баумгартена^{92}.

Очевидно, что эта связь между ЕС и Евразией даже в большей степени, чем идея сотрудничества с ОДКБ, выдвинутая в определенный момент Расмуссеном, представляла прямую угрозу для системы мирового регулирования под руководством США. Укрепление российской государственности совпало по времени с планами по строительству евразийского экономического блока и с появлением на сцене БРИКС. На тот момент, когда эта аббревиатура была впервые употреблена, никто и не думал, что в конечном итоге эта организация станет структурой-претендентом: ее придумали экономисты из «Goldman Sachs» для обозначения потенциала «развивающихся рынков» Бразилии, России, Индии и Китая. Тем не менее по мере того как финансовый и внешнеполитический авантюризм Великобритании и Америки начал приводить к дестабилизации глобальной политической экономики, страны БРИКС постепенно приобрели статус претендентов, добавив в свои ряды ЮАР для региональной сбалансированности и «параллельно поменяв условия международного взаимодействия для других игроков — будь то государства, компании или международные организации»^{93}.

Сточки зрения Вашингтона новая роль государственных компаний в формировании транснациональной энергетической экономики вызывала в памяти расстановку сил периода разрядки напряженности, которую так хотел ликвидировать Рейган во время второй «холодной войны». Соглашение «Газпрома» с Национальной иранской нефтяной компанией и создание совместного предприятия с «Eni» для использования ливийского газа вызвало неподдельную тревогу в столицах ключевых стран НАТО. Сделка с «Eni» была заключена на встрече с премьер-министром Сильвио Берлускони, когда Путин вернулся из Триполи, где списал долг Ливии в размере 4,5 млрд долл^{94}. Уже в мае 2006 г., после январского прекращения подачи газа на Украину, Сенат США единогласно принял резолюцию, призывающую НАТО встать на защиту энергетической безопасности своих членов и разработать стратегию диверсификации. Сенатор Ричард Лугар в своей знаменитой Речи перед саммитом НАТО в Риге (Латвия) в ноябре 2006 г. высказался за то, чтобы рассматривать манипуляции с энергоснабжением как «оружие», которое может привести в действие статью 5 Устава НАТО (о коллективной обороне)^{95}. Таким образом, Россия была определена как стратегический антагонист из-за своей роли поставщика энергии в Европу.

ТРЕТЬЯ «ХОЛОДНАЯ ВОЙНА» И СПЕКУЛЯТИВНЫЕ ФИНАНСЫ

Первая «холодная война» была элементом комплекса компромиссов, характерных для фордистского производства как доминирующей части капитала и регулируемых концепцией корпоративного либерализма. Поскольку эти компромиссы утратили актуальность, основой для второй «холодной войны» стал системный неолиберализм, стремившийся навязать рыночную дисциплину в ходе глобального реструктурирования. Движущей силой третьей «холодной войны» также является определенная коалиция, или исторический блок, с его собственной идеологией и методами. Этот блок сформирован вокруг спекулятивного, «денежно-торгового» капитала, он участвует в рискованных операциях как в экономической, так и в политической сферах и тесно связан с секторами обеспечения общественной и частной безопасности, которые играют для капитала роль «брони принуждения».

В отличие от концепции системных циклов накопления (волкеровская концепция 1979 г., в которой денежный капитал функционирует как «капитал вообще») денежно-торговый капитал или, выражаясь современным языком, «торговля финансовыми услугами», не имеет долгосрочной перспективы общественного порядка. Как форма товарно-торгового капитала, он только косвенно связан с производством прибавочной стоимости, которую он эксплуатирует извне, через процесс распределения прибыли. Следовательно, все аспекты, помимо скупки по низким ценам и продажи по высоким (такие, как научно-исследовательские работы, долгосрочные инвестиции, социальная стабильность, необходимая для его созревания), для его функционирования вторичны. Питер Гоуэн точно подмечает, что «торговая деятельность в данном случае означает не долгосрочные инвестиции […] в ту или иную форму безопасности, а покупку и продажу финансовых и реальных активов для эксплуатации — и не в последнюю очередь за счет генерирования — разницы цен и изменения цен» («спекулятивный арбитраж»)^{96}.

До 1991 г. нестабильность, неизбежная для такого подхода, сдерживалась необходимостью переупорядочить глобальную экономику, не допуская при этом, чтобы к странам соцлагеря примкнули социалистические движения, появившиеся в других странах, например, в Центральной Америке того времени. Тем не менее крах фондового рынка 1987 г. и последовавший за ним «пут-опцион Гринспена» (добавление ликвидности для того, чтобы сделать возможными дальнейшие спекулятивные операции) показали, что политика, заставляющая платить однихза неосторожную игру других («моральный риск») стала неотъемлемой частью системы. После краха государственного социализма дельцы, оперирующие товарноторговым капиталом, используя в своих интересах новые правила бухгалтерской отчетности и лазейки в законодательстве, собрали союзников среди политиков и («микро»-)экономи-стов в целый сонм сил, по разным причинам желавших не отставать от тенденции и с идеологической точки зрения вооруженных обновленными теориями рынков капитала, которые рассматривались как способные к саморегуляции (например, «гипотеза эффективного рынка»)^{97}. Хищнические схемы поглощения компаний и пенсионных фондов и использование Деривативов в качестве обеспечения для увеличения займов теперь стали новой нормой. В 1994 г. Джон Меривезер, который цервым начал в банке «Salomon Brothers» «торговлю ценными бумагами за счет собственных средств» (спекуляцию не только на комиссионной основе, но и используя собственные или заемные средства банка и депозитную базу), вместе с двумя лауреатами «Нобелевской премии по экономике» (премии Шведского государственного банка) создал собственный хедж-фонд «Long-Term Capital Management» (LTCM)^{98}.

Трансформацию капитализма в похожее на казино общество риска продвигали и популяризировали Билл Клинтон в Америке и Тони Блэр в Британии, а также их коллеги в Канаде и Австралазии. Международная рабочая сила, численность которой после открытия Китая, Восточной Европы и других регионов выросла до более чем трех миллиардов (в два раза больше, чем прежде), с этой точки зрения стоила немногого. Она была сведена к незащищенной в конечном итоге человеческой массе, чья жизнь вращается вокруг бесконечного «выбора» в условиях структурной нестабильности^{99}. Сбережения среднего класса тоже не считаются неприкосновенными для хищнического захвата. С другой стороны, для лучших игроков в этом казино государство становится страховой структурой; его роль — предоставлять экстренное финансирование спекулянтам в случае кризиса, вызванного их собственной деятельностью, и заставлять расплачиваться за это общество, вынужденное терпеть меры жесткой экономии и последствия слабого финансового регулирования.

Когда фонд LTCM в 1998 г. обанкротился, Федеральный резервный банк США предоставил ему финансовую помощь, подчинив государственную политику интересам игроков финансового рынка. Выполнение этой функции предусматривало недопущение участия конкурентов в процессе спасения от банкротства: когда в самый разгар Азиатского финансового кризиса (тоже в 1998 г.) Япония предложила Азиатскому валютному фонду помочь стабилизировать ситуацию, Вашингтон немедленно наложил вето на это предложение, и оно было отвергнуто, чтобы «МВФ [по-прежнему] играл самую важную роль в процессе вывода из кризиса»^{100}. Мировое регулирование под руководством США, таким образом, превратилось в устойчивую схему страхования хищнического поглощения. Меры по выводу из кризиса всего лишь «позволяли финансовому хаосу преобразоваться в еще один пузырь на фондовой бирже или на рынке недвижимости», и этот процесс поддерживался приватизацией и дерегуляцией, которая, как отмечает Кристофер Руд, «не менее важна для поддержания мирового капитализма под властью США, чем роль, сыгранная […] американской армией в Косове, Афганистане, Ираке и в других странах»^{101}.

В отсутствие в обществе функционирующего социального компромисса возникла общая тенденция к авторитаризму, сопровождавшаяся загрязнением пространства общественной дискуссии недостоверной информацией и искажением фактов. Грамши считает, что это промежуточная фаза «коррупции/мошенничества» между согласием и принуждением, когда гегемония труднодостижима, а открытое применение силы все еще рискованно; это идеальная среда для появления правых популистских и даже неонацистских партий^{102}. Ведущие средства массовой информации способствуют этой тенденции: Украинский кризис иллюстрирует, как демагогия и нагнетание паники затуманивают восприятие, мешая трезвой оценке состояния мира. Реальные опасности, такие как бесконечная спираль развития новых вооружений, торговля и распространение оружия, с другой стороны, в основном игнорируются; даже ухудшение биосферы превращается в объект спекулятивной выгоды за счет торговли тосичными отходами производства и других финансовых операций^{103}.

На постсоветском пространстве неолиберализм стремился создать новый хищнический правящий класс из наиболее безжалостных элементов правящей элиты. По словам Гоуэна, Запад подталкивал тех, кому удалось накопить денежный капитал при коммунизме, к формированию ядра нового внутреннего капиталистического класса. Это были в основном люди, которые незаконно спекулировали валютой или торговали на «черном рынке», а также коррумпированные государственные чиновники, особенно в сфере импорта-экспорта. Такие люди занимались предпринимательством, пусть даже той его разновидностью, которая была уголовно наказуема^{104}.

Гоуэн цитирует Джеффри Хау, бывшего министром финансов при Маргарет Тэтчер, ставшего советником украинского правительства в 1991 г. и предложившего построить на этой территории «бандитский капитализм» по модели американского капитализма «баронов-разбойников». Еще одним ключевым сторонником этого процесса был Джордж Сорос, эмигрировавший из Венгрии финансист, ставший символом хищнического неолиберализма. Он получил известность в 1992 г., когда заработал 950 млн долл., поставив 10 млрд долл, на падение британского фунта и вытеснив Великобританию из европейской валютной системы. Сорос вошел в совет директоров «Carlyle Group»: эта быстро растущая частная инвестиционная компания управляла активами, связанными с обороной, и в ней было занято немало бывших высокопоставленных политиков, таких как Джеймс Бейкер (уже упоминавшийся как государственный секретарь администрации Буша-старшего) и многие другие^{105}.

Сорос выражал восхищение создателями неолиберального общества «Мон Пелерин» Фридрихом Хайеком и Карлом Поппером, причем не только за их взгляды на саморегулирующийся рынок, но и за радикальный отказ от защитной роли государства. Их идеи вдохновили его на создание фонда «Открытое общество», названного так в честь одной из книг Поппера, с целью активизировать «гражданские общества» в странах бывшего соцлагеря, свести на нет оставшиеся социальные гарантии и подорвать суверенитет этих стран. Сорос выделял крупные суммы оппозиционным группам через фонд «Открытое общество» и Фонд Сороса, а также другие неправительственные организации (НПО) еще до 1989 г., финансировал группы, принимавшие активное участие в сопротивлении консервативному коммунистическому перевороту против Горбачева, и оплачивал поездки Джеффри Сакса в бывшие страны соцлагеря. Открытый институт по исследованию СМИ в Праге; Центральноевропейский университет, в конечном итоге открытый в Будапеште, и другие организации, учрежденные при участии Сороса, сделали его ключевой фигурой в процессе «перехода». Как будет более подробно рассказано далее, он же создал отдельный фонд «Возрождение» для Украины. Излишне говорить, что в странах бывшего соцлагеря Сорос также приобрел новые активы, получив выгоду от тех возможностей, которые создались благодаря его усилиям^{106}. Европейский консультативный совет фонда «Открытое общество» возглавляет Андреас Трейхль, генеральный директор австрийского банка «Erste Bank», одного из крупнейших кредиторов в Восточной Европе^{107}.

Использование Соросом инструментов «гражданского общества» имеет официальный прецедент. В 1981 г. администрацией Рейгана под эгидой Совета национальной безопасности был создан проект «Демократия», а двумя годами позже Национальный фонд за демократию (НФД) был официально присоединен к Конгрессу как его «публичная», общественная структура. Главная идея заключалась в том, чтобы расширить вмешательство Запада, до сих пор ограничивавшееся скрытыми действиями разведки или военных, и подключить к нему гражданское общество, для чего американскими учеными были разработаны соответствующие доктрины. Эта концепция и институты, которые она породила, впоследствии доказали свою состоятельность в виде «цветных революций», прокатившихся по бывшим странам соцлагеря, не говоря уже о том, что их эффективность была продемонстрирована на Филиппинах и позже на Ближнем Востоке^{108}.

Термин «гражданское общество» в данном случае относится к потенциально угнетенным и, что очень важно, пассивным и/или гибким силам (кроме рабочих и левых, конечно), которые могут быть использованы как предлог для гуманитарного вмешательства, как это определено в доктрине Абрамовича. Оно включает в себя, по словам Дианы Джонстон, «комплекс различных меньшинств, и, следовательно, защита прав этнических, религиозных или сексуальных меньшинств является плодородным полем для деятельности движений, способных ослабить поддержку центральных правительств».

Благодаря своему эмоциональному влиянию движения за самоопределение могут дестабилизировать правительства, никоим образом не препятствуя растущему доминированию финансового капитала при определении экономических и социальных отношений, как это могут сделать общественные движения с экономической основой. Гражданское общество является хорошей почвой для формирования самостоятельно избранных элит, подходящих для деятельности в условиях контролируемой США глобализации^{109}.

Американские активисты гражданского общества уже консультировали литовскую оппозицию в 1990 г.; страны Балтии в конечном итоге стали членами НАТО и ЕС в 2004 г., причем зачастую это происходило при покровительстве политиков-эмигрантов, вернувшихся из Северной Америки^{110}.

К 2003 г. внимание США вновь обратилось к Грузии и Украине, которые поддержали вторжение в Ирак и старались дистанцироваться от России и континентальной Европы, выразивших недовольство этим вторжением^{111}. Культивирование прозападных элит в Грузии имело дополнительное преимущество: страна была промежуточным пунктом проектируемого трубопровода Баку — Джейхан, который должен был проходить из Азербайджана к турецкому берегу Средиземного моря, не говоря уже о ее стратегически выгодном расположении на черноморском побережье. Новый режим Михаила Саакашвили, получившего образование на Западе, был установлен в Грузии после «революции роз» в 2003 г., в результате которой от власти был отстранен бывший глава КГБ Грузии и министр иностранных дел в правительстве Горбачева Эдуард Шеварднадзе. Эти перемены, конечно же, вызвали беспокойство Москвы в связи с тем, что теперь Россию окружали недружественные государства, а также разожгли сепаратистские настроения среди россиян, оставшихся в этих государствах после распада СССР. С 2001 г. Израиль продавал оружие Грузии, финансируемой США, а его шпионские дроны совершали разведывательные полеты с территории Грузии над югом России, а также над Ираном (в порядке подготовки к возможной агрессии Израиля против этой страны)^{112}. Тем временем теракты чеченских боевиков в России и очевидная готовность Великобритании и Соединенных Штатов предоставить убежище подозреваемым в этих преступлениях заставили Москву заострить внимание на том, что Запад имеет своей целью «разрушение России и заполнение ее огромной территории многочисленными дисфункциональными квазигосудар-ственными образованиями»^{113}.

На Украине отдельные лидеры, такие как ориентированный на Запад бывший директор Центрального банка Виктор Ющенко, избранный президентом в 2004 г., и широкий круг вернувшихся из эмиграции в Северную Америку украинцев, так называемых галицийских кузенов, принимали участие в переориентации страны на Запад. Первый посол США в Киеве Роман Попадюк помогал создавать на Украине акционерные общества; он создал филиал Американской торговой палаты (АСС-ЦА), сотрудники которой также были экспатриантами украинского происхождения^{114}. Учитывая, что в одной только Канаде проживали 1,2 млн украинцев (это самая крупная диаспора за пределами Украины и России), можно представить, какая обширная аудитория была у ультранационалистских спекуляций вроде истории про голодомор, в которой злополучная коллективизация советского сельского хозяйства была представлена как сталинский геноцид, направленный исключительно против Украины^{115}. Джордж Буш в 2001 г. посетил Киев и в совместном заявлении с польским президентом Александром Квасьневским подтвердил, что Соединенные Штаты поддерживают потенциальную интеграцию Украины в западные структуры. Украинско-американские организации, в частности Украинский конгрессный комитет Америки (УККА), тоже организовывали параллельные мероприятия, такие как ежегодные круглые столы, посвященные статусу Украины как мононационального государства. Первый из таких круглых столов был проведен в ноябре 2000 г.; в нем участвовал Пол Вулфовиц, министр иностранных дел Украины Борис Тарасюк, а также вышеупомянутые Ослунд и Бжезинский^{116}.

«Оранжевая революция» на Украине в 2004 г. будет предметом нашего рассмотрения во второй главе. Здесь мы должны отметить, что сразу после утверждения Ющенко в должности законного президента Соединенные Штаты, ЕС и международные финансовые институты поспешили извлечь выгоду из победы прозападных сил. Согласно информации, опубликованной позже на сайте WikiLeaks, помощник государственного секретаря США Дэниел Фрид отправился на Украину для того, чтобы выразить новому правительству поддержку США в том случае, если оно выступит против России, как это сделали Польша и Прибалтика. В случае если правительство решит продолжить рыночную реформу, ее желанию вступить в НАТО и стать частью Евроатлантического региона тоже будет оказана поддержка^{117}.

Москва не могла этого не заметить. Россия сменила свое лояльное отношение к расширению ЕС и НАТО на политику «неоревизионизма». В своем выступлении в 2005 г. Путин подчеркнул право Москвы «самостоятельно определять для себя и сроки, и условия движения» к демократии, и предупредил против попыток дестабилизации наподобие «цветных революций» в Грузии и на Украине («неправовые методы борьбы»)^{118}. На ежегодной Мюнхенской конференции по безопасности в январе 2007 г. Путин вновь выразил разочарование России по поводу «продвижения демократии» как средства расширения влияния Запада. Он также предупредил, что превращение одного из ключевых столпов европейской безопасности — Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) — в инструмент внешней политики НАТО будет иметь негативные последствия. Поскольку ОБСЕ обеспечивала пребывание независимых наблюдателей на различных оспариваемых территориях, в том числе в Южной Осетии, а затем на востоке Украины (представители организации первыми посетили зону бедствия после крушения МН17), она должна держаться на расстоянии от НАТО. Российский президент также напомнил аудитории об обещаниях не расширять Североатлантический альянс и предупредил, что дальнейшие попытки расширения будут очень рискованными^{119}. Однако НАТО и ЕС неумолимо продолжали продвигаться вперед при содействии блока сил, возглавляемого спекулятивным капиталом, и полагаясь на «броню принуждения». В числе главных призов, которые они надеялись получить в результате продвижения на восток, были контроль над энергетическими богатствами уже не существующего СССР и перспектива перевооружения войск бывших стран Варшавского договора.

В марте 2008 г. я присутствовал на конференции в Тбилиси под названием «Безопасность от Европы до Турции и Южного Кавказа», которая дала мне представление о различных силах, наиболее активно действовавших на тот момент. На мероприятии, организованном ассоциацией «молодых профессионалов» (иными словами, активистов демократии) при содействии Грузинского института стратегических исследований и Университета Едитепе в Турции, присутствовали польский представитель НАТО, рассказавший о том, что Грузия и Азербайджан уже получают финансирование на приобретение оборудования в рамках программы интеграции в НАТО, и британский представитель «British Petroleum» (BP), который говорил о трубопроводе Баку — Тбилиси — Джейхан. На самолете, летевшем в Тбилиси, были израильские военные, а на самой конференции было много разговоров о том, как Саакашвили разрешил Соединенным Штатам установить в Грузии современную радиолокационную систему и как российские реактивные самолеты проверяли, насколько она работоспособна[2].

На саммите НАТО в Бухаресте месяц спустя, в апреле 2008 г., Украина и Грузия были выдвинуты кандидатами на членство в НАТО, несмотря на прописанный в конституции Украины нейтралитет. Хотя Франция и Германия, все еще заинтересованные в поддержании отношений с Москвой, не позволили администрации Буша инициировать процесс включения в НАТО^{120}, Саакашвили, которому сторонники жесткой линии в Вашингтоне предоставили оружие и поддержку, в том же году начал свою военную авантюру по возвращению Южной Осетии. Во второй половине июля 2008 г. 1000 американских военнослужащих провели совместные учения с грузинской армией, а помощник вице-президента США Дика Чейни, Джозеф Р. Вуд, посетил Тбилиси незадолго до нападения на Южную Осетию. Израильскими поставками оружия (частично в обмен на использование аэродромов на юге страны) занимался министр обороны Грузии Давид Кезерашвили, гражданин Израиля. Его коллега, Темури Якобашвили, министр по реинтеграции Южной Осетии и Абхазии, бывший посол в Соединенных Штатах, также имеющий тесные связи с Израилем, открыто благодарил эту страну за военную помощь^{121}.

В западных СМИ войну в Южной Осетии и Абхазии по-прежнему привычно называют «российским вторжением», хотя началась она с нападения Грузии в день открытия Олимпийских игр в Пекине 8 августа. Российская 58-я армия ждала на границе с Северной Осетией, и хотя ее фактические действия обнажили множество проблем, Миша Гленни совершенно справедливо выразил в журнале «New Statesman» удивление тем, как «Саакашвили и окружающие его “ястребы” поверили в смехотворное предположение о том, что вооруженные силы Грузии могут вступить в схватку с военной мощью своего северного соседа и победить»^{122}. В то время как Кезерашвили призывал Соединенные Штаты броситься на помощь Грузии в борьбе против «великой России», грузинская армия потерпела унизительное поражение; у Вашингтона явно пока не было никакого желания испытывать на себе последствия «кавказской игры». Как сообщал Арно де Борчграв, разбив грузинские войска, российские специальные подразделения также уничтожили два военных аэродрома на юге Грузии, предназначенных для использования израильскими истребителями-бомбардировщиками в случае нападения на Иран, забрав захваченные беспилотные летательные аппараты для изучения^{123}. В настоящее время обещание секретаря Бейкера о том, что НАТО не продвинется «ни на один дюйм», ушло в прошлое, как показано на карте 2.

Карта 2. История расширения НАТО. Источник: Википедия (СС BY-SA 3.0. https://ru.wikipedia.org/wiki/NATO)

В интервью телеканалу Си-эн-эн 28 августа Путин обвинил уходящего в отставку президента Буша в том, что он подстрекал Грузию к этой авантюре, надеясь тем самым спровоцировать международный кризис и «создать конкурентное преимущество для одного из кандидатов, борющихся за пост президента США» — предположительно, республиканского кандидата Джона Маккейна, чей советник по внешней политике был лоббистом правительства Саакашвили, а жена Синди вто время находилась с визитом в Грузии^{124}. Это было именно то, что Ричард Саква называет «войной против расширения НАТО». За этой неудачей последовали заявления Южной Осетии и Абхазии о независимости. Отныне каждая постсоветская республика, которая испытывала соблазн присоединиться к Североатлантическому альянсу, должна была считаться с тем, что Россия окажет поддержку группам, сопротивляющимся такой интеграции, независимо оттого, касается ли это собственно русских или любой другой из почти двухсот национальностей бывшего СССР и теперь Запад был настороже. Тем не менее сторонники расширения НАТО были непреклонны в своем намерении отрезать Украину от России^{125}. В то время как война в Грузии продолжалась, министр иностранных дел Великобритании Дэвид Милибэнд посетил Киев и пообещал Украине поддержку Великобритании — что бы это ни означало. Президент Украины, в свою очередь, посетил Тбилиси, чтобы подчеркнуть, что оформленная Россией в 1997 г. аренда Севастопольской военно-морской базы, где базировался российский Черноморский флот, истекает в 2017 г.^{126} Ющенко также подписал указ, требующий предварительного уведомления обо всех передвижениях российских военно-морских судов и самолетов из Севастополя^{127}.

Между тем Вашингтон и страны Балтийского региона во главе с Польшей и Швецией готовили полномасштабный ответ в духе «холодной войны» на новую позицию России в качестве претендента — «Восточное партнерство». Хотя официально партнерство было проектом ЕС, на самом деле это было предприятие Североатлантического альянса, а Европа выступала лишь в роли подрядчика: и как только ситуация обострилась, а именно в феврале 2014 г., ЕС был бесцеремонно отодвинут на второй план.

Еще до провала грузинской авантюры администрация Буша скептически относилась к результатам «розовой» и «оранжевой» революций. Новые правители и олигархи в Тбилиси и Киеве, казалось, интересовались только личным обогащением. Поэтому американские специалисты по планированию начали разрабатывать способы конституционализации «рыночной демократии» в странах, переживших смену режима^{128}. Госсекретарь США Кондолиза Райс, разочарованная недостаточной решительностью первого директора отдела политического планирования, в 2005 г. ввела в Государственный департамент ученого из Стэнфордского университета международных отношений Стефана Краснера. В своей новой роли Краснер работал в сотрудничестве с Карлосом Паскуалем, бывшим директором Совета национальной безопасности по России, Украине и Евразии, который в 2000 г. был назначен послом США в Киеве. Именно заслугой Паскуаля считают то, что он убедил Киев присоединиться к вторжению в Ирак на фоне всеобщего одобрения этой преступной авантюры правительствами «новой Европы»^{129}.

После возвращения в США в конце 2003 г. Паскуаль стал координатором по реконструкции и стабилизации Государственного департамента и вместе с Краснером разработал стратегию превентивного вмешательства в дела слабых государств (под «слабостью» понималось в том числе наличие этнических или религиозных противоречий) и свод правил стабилизации и реконструкции, в котором были перечислены меры, позволяющие установить «рыночную демократию»"^{130}. На этой основе был составлен список стран, которые могут «обрушиться в пучину конфликта»; для них были подготовлены «схемы реконструкции», даже если никакого «обрушения» пока не наблюдалось. Выступая в Джорджтаунском университете в октябре 2004 г. Паскуаль пояснил, что это не только позволит осуществить вмешательство с помощью команд быстрого реагирования, в качестве которых выступят частные компании, неправительственные организации и аналитические центры (экономия времени в данном случае составила бы «от трех до шести месяцев»), но также позволит «изменить саму социальную структуру нации» на основе таких договоров. Как сообщала Наоми Клейн, обязательство этого ведомства заключается не в том, чтобы восстанавливать старые государства… а в том, чтобы создавать «демократические и рыночные государства». Так, например, реконструкционные силы быстрого реагирования [Паскуаля] могут помочь с продажей «государственных предприятий, лежащих в основе нежизнеспособной экономики». Иногда термин «перестроить», пояснил он, означает «разрушить старое»^{131}.

В рамках этой стратегии украинский газовый и нефтяной холдинг «Нафтогаз» оказался как раз таким «государственным предприятием» в условиях «нежизнеспособной экономики», хотя, как будет показано в пятой главе, попытка приватизировать его в конце концов потерпела крах, столкнувшись с сопротивлением олигархов. В целом, однако, правительства в несостоятельных странах «подчинялись хорошо»^{132}. Это относится ко всем государствам — преемникам Советского Союза, втом числе к ельцинской России. Учитывая послужной список Паскуаля и антироссийские настроения в Вашингтоне, его рассуждения также послужили моделью для вмешательства в дела Украины, где продвижение демократии, экономическая война и применение военной силы слились воедино, образовав «новое искусство военной интервенции, основанное на временной оккупации и технократической реконструкции-восстановлении нелиберальных обществ»^{133}. Предполагалось, что суверенитет государства, ставшего объектом такой интервенции, также будет ограничен или, как указывает Краснер, будет иметь место «общий суверенитет», «добровольное соглашение-между признанными национальными политическими властями и внешним субъектом, таким как другое государство или региональная или международная организация»^{134}.

Договор об ограниченном суверенитете для Украины, от подписания которого ее президент отказался в 2013 г., принял форму Соглашения об ассоциации с ЕС в сочетании с Соглашением об углубленной и всеобъемлющей зоне свободной торговли (УВЗСТ). Это было предусмотрено «Восточным партнерством», созданным по инициативе стран Балтийского региона. «Партнерство», один из результатов реализации европейской политики соседства (2004 г.), стало частью «многоуровневых усилий по расширению так называемых европейских институтов, таких как НАТО, Европейский союз и все дополняющие их организации»^{135}. Эти усилия были все больше сосредоточены на том, чтобы помешать формированию Евразийского экономического сообщества России, Белоруссии, Казахстана, Киргизии и Таджикистана, в котором Украина в 2002 г. получила статус наблюдателя. Его первый орган, Таможенный союз, должен был начать работу в 2009 г.^{136}

«Восточное партнерство» было предложено министром иностранных дел Польши Радославом Сикорским. Он после учебы в Оксфорде получил британское гражданство и отказался от своего британского паспорта только в 2006 г., когда был назначен министром обороны. Его отношение к России четко характеризует сделанное им сравнение проекта «Северный поток» с участием «Газпрома» с заключенным в 1939 г. пактом Молотова — Риббентропа^{137}. Благодаря своей жене Энн Эпплбаум, американской журналистке, Сикорский стал вхож в круг неоконсерваторов, который также включал в себя соучредителя проекта «Новый американский век» Роберта Кагана и его жену, помощника госсекретаря Викторию Нуланд. Нуланд была в команде Чейни в годы правления Буша и сохранила свое место при Бараке Обаме, а в итоге в феврале 2014 г. она стала одной из тех, кто срежиссировал государственный переворот в Киеве. Сикорский работал над проектом «Восточное партнерство» вместе с министром иностранных дел Швеции Карлом Бильдтом (неолибералом и главным соперником премьер-министра Олафа Пальме в 1980-е гг.), чтобы увеличить популярность проекта в ЕС и скрыть, что за ним стоит Североатлантический альянс^{138}. Именно Бильдт определил Соглашение об ассоциации Украины с ЕС как договор о рыночной демократии, заявив, что оно требует полного пересмотра украинского законодательства в области собственности и конкуренции, что в свою очередь «в долгосрочной перспективе вызовет действительно коренные преобразования»'^{139}.

В мае 2008 г. вступление в «Восточное партнерство» было предложено шести бывшим советским республикам: Грузии, Украине, Азербайджану и Молдавии (четырем государствам ГУАМ), Белоруссии (которую совсем недавно называли «последней диктатурой Европы») и Армении. Официально партнерство было запущено на саммите ЕС в Праге в 2009 г. Понимая, что ключевыми целями в предполагаемом партнерстве, из которого Россию намерены были исключить, являются Украина и Черное море^{140}, Москва выдвинула встречное предложение о формировании трехсторонней структуры с ЕС и Украиной с целью модернизировать газораспределительную сеть страны и тем самым предотвратить в будущем перебои с поставками газа в Европу (как это произошло в январе того же года). Однако это предложение принято не было^{141}. Аналогичным образом были признаны неприемлемыми с точки зрения ЕС и российские предложения, направленные на изучение возможностей совместимости Евразийского таможенного союза и УВЗСТ. После российско-грузинского конфликта Германия и Франция перестали возражать против вступления Грузии страны в НАТО, а также начали срочные консультации с экспертами о мерах по установлению более тесных связей с Украиной’^{142}’.

ЕС стал исполнителем этого, по существу, натовского проекта в то время, как давление США на Восточную Европу ослабело из-за финансового кризиса и президентских выборов и ожидалось, что характерное для эпохи Буша-младшего стремление к изменению режимов сойдет на нет. Кроме этого, ЕС отказался от консенсусного подхода в вопросе о принятии Конституции ЕС^{143}. Хотя на референдумах во Франции и Нидерландах в 2005 г. люди проголосовали против принятия этой конституции, в 2007 г. ЕС все же навязал ее в форме Лиссабонского договора почти без изменений (если не считать мелочей, таких как гимн Европы). Вступив в силу в 2009 г., этот договор требовал от стран-кандидатов не только открыть свои экономики, но и привести свою политику в области обороны и безопасности в соответствие с политикой НАТО^{144}. Как будет показано в третьей главе, страны Балтийского региона наиболее активно старались убедить коллег по ЕС в необходимости привлечь в состав союза Украину, а администрация Обамы оставалась в тени, но только до 2012 г., когда она в ответ на возвращение Путина на пост президента России сменила тактику и фактически срежиссировала смену режима в Киеве.

С гою г. ЕС начал привязывать приглашенные в «Восточное партнерство» страны к лагерю Запада через договор об ограниченном суверенитете, включавший ключевые положения в сфере обороны. Тем не менее, как отметил Ричард Саква, это не могло не повлечь серьезных последствий, особенно что касается Украины: «фактическое слияние процесса интеграции ЕС в области безопасности с Североатлантическим сообществом безопасности означало, что ассоциация [Украины] с ЕС […] приобрела опасные коннотации с точки зрения безопасности [для России], а также поставила под вопрос собственные планы Москвы по экономической интеграции в Евразии».

ЕС оказался на пути геополитической конкуренции, к чему он не был готов ни институционально, ни интеллектуально. Соглашение об ассоциации было несовместимо не только с существующими соглашениями Украины о свободной торговле с Россией, но и с требованием Лиссабонского договора о том, чтобы Украина согласовала свою политику в области обороны и безопасности с ЕС. Это была потрясающая перестановка: вместо того чтобы остановить развитие конфликта, ЕС стал инструментом его воспроизводства в новых формах^{145}.

Поскольку целью Соединенных Штатов в этой новой, третьей «холодной войне», как и во второй, была смена режима в Москве и одновременное сдерживание любых независимых действий со стороны Европы, они сделали ставку на «броню принуждения» во всех сферах, включая ядерное оружие.

Полномасштабное преимущество в военной сфере, включающее то, что Майк Дэвис называет «ядерным империализмом», было последней надеждой неолиберальной системы мирового регулирования^{146}. Оно давало доминирующему государству свободу действий при осуществлении операций местного значения, таких как захват власти в Киеве в 2014 г., ставший кульминационной точкой расширения НАТО за период с 1991 г.

Нет сомнений в том, что Вашингтон давно и с нетерпением ждал наступления эпохи американского ядерного превосходства. Как выразились два эксперта в журнале «Foreign Affairs» в 2006 г., «вероятно, скоро для Соединенных Штатов станет возможным уничтожить ядерные арсеналы России или Китая большой дальности одним ударом […] Россия и Китай — да и весь остальной мир — будут жить в тени ядерного превосходства США еще много лет». Такой первый удар, по мнению авторов, был для США жизнеспособной стратегией благодаря тому, что российские средства военного сдерживания находились в плачевном состоянии^{147}. Эта доктрина представляет собой опасную обновленную версию доктрины Вулфовица; она предполагает, что нельзя позволить сопернику снова загнать США в ядерный тупик, как это было в случае с доктриной взаимного гарантированного уничтожения во время предыдущих «холодных войн» с СССР.

Американские системы противоракетной обороны, развернутые НАТО в странах Восточной Европы после того, как в 2002 г. администрация Буша-младшего в одностороннем порядке вышла из Договора о противоракетной обороне 1972 г., играют здесь ключевую роль. Их задача заключается не только в том, чтобы отразить ракеты, выпущенные в ответ на первый удар США^{148}. Поскольку капсулы противоракетных снарядов могут оснащаться новыми поколениями ударных ракет, они также могут участвовать в нанесении первого удара[3]. Долгосрочная программа США по модернизации ядерного арсенала обошлась стране в 1 трлн долл. В соответствии с ней США должны были получить структурное преимущество (если не считать последствий ядерной войны для человечества в целом) для проведения политики балансирования на грани входе вмешательств на местном уровне^{149}.

Начав открыто искать расположения Украины и Грузии, Запад тем самым начал очень рискованное вторжение в непосредственную зону безопасности России. После 2008 г. никто уже не делал вид, говоря об ассоциации и членстве Украины в ЕС, что речь идет о чем-то другом, кроме продвижения Запада. В то же время периодически между Соединенными Штатами и ЕС все же возникали очевидные разногласия, как, например, во время восстания на Майдане в 2014 г. на Украине, а также в период непосредственно перед катастрофой МН17 в июле того же года, но они никогда не были длительными.

В мае 2016 г. в Девеселу в Румынии был введен в эксплуатацию наземный ракетный комплекс «Aegis Ashore» — элемент американской системы противоракетной обороны, которая в 2018 г. была дополнена вторым таким комплексом в Редзиково в Польше. Общественное мнение в странах Запада было совершенно обезоружено формируемым средствами массовой информации восприятием любой реакции Москвы на провокации США и НАТО на ее границах как «российской агрессии» с элементами «войны в психосфере»'^{150}’.

Возможно ли, что, после того как смена при поддержке США режима в Киеве спровоцировала гражданскую войну, в НАТО и/или среди представителей новой украинской власти остались силы, готовые ради комплексного решения Украинского кризиса сыграть на крупном конфликте с Москвой, чтобы подорвать российский евразийский проект, разрушить планы БРИКС, включая планы по образованию Нового банка развития, или даже расстроить начатые Путиным и Меркель переговоры «земля в обмен на газ»? Чтобы ответить на эти вопросы более подробно, мы должны сначала определить разделительные линии и разломы внутри Украины и пролить свет на политические взгляды и менталитет тех, кому помогли прийти к власти в феврале 2014 г.