Лабиринт. Черные вороны. Книга 2

ГЛАВА 19 Макс

Горячая вода бьет по полу и убегает в сток, мыло расползается по коже, лезет в глаза, а я смотрю на черную плитку с серыми крапинами и вижу брызги крови на зеленой траве, которая проносится с бешеной скоростью, мелькая перед глазами прервистыми грязно-зелеными кадрами. В висках шумит адреналин, не стихает, разрывает мозги. Набатом. Оглушительно. До боли в барабанных перепонках. И выстрелы. Они внутри. В голове. Один за другим. Я чувствую, как дергается собственное тело. Словно в гребанной игре. Шутер с элементами трэша, где я главный персонаж и, бл***ь не могу из нее выйти. У меня руки дрожат от желания продолжать. Нажимать на курок и резать. Снова и снова. Кожу печет в местах ссадин и царапин, а я все равно вижу гонку перед глазами, и меня продолжает трясти.

Ударил о плитку со всей дури кулаком, а в голове крики стоят. Страшные, хриплые и тихие, треск веток, хруст плоти под зубами псов, скулеж и снова выстрелы. И по спине не вода, а пот, и по лицу чужая кровь потеками. Вытираю, а она не вытирается, в уши затекает, в рот, и меня тошнит от нее, выворачивает наизнанку. Прислонился лбом к кафелю, чтоб перед глазами не мельтешило. Тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Скоро отпустит. Это ненадолго. Давно не было.

Закрываю глаза и снова вижу, деревья проносятся, дыхание и лай сзади, а под пальцами липкое, вязкое, горячее. Между лопаток холодом пронизывает, и я понимаю, что там или нож, или дуло ружья. Резко обернулся, выпад рукой, сжал тварь за горло, выламывая руки за спину, и еще секунда — сломаю ублюдку шейные позвонки.

— Максииим. Это я. Посмотри на меня.

Перестает мельтешить перед глазами… Этот голос. Даже стрелять в висках начало тише, и туман рассеивается. Вся концентрация на ее голосе.

Распахнул глаза и выдохнул — ОНА смотрит на меня, а я ее за горло держу и руки за спину заломил.

Пальцы сами разжались. Стало физически больно, когда под ними багровые следы увидел. В сердце, как ножом провернули. А она взгляд не отводит. Волосы мокрые завитками берутся, и по щекам вода течет, как слезы. Красивая. Безумно красивая. Свежая, настоящая, и от нее запах другой, перебивает кровь, пот и смерть. Она жизнью пахнет и мной. Нами. Счастьем больным и неправильным. Лицо мое обхватила ладонями.

— Это я… — гладит скулы, успокаивая. Дышать становится легче, тошнота отступает, сердце снижает обороты. Зверь уже не скалится и не рвется в хаос. Притих. Как и всегда рядом с ней.

Вижу, что ты, маленькая. Даже больше — чувствую, что ты. Никто другой так прикасаться не умеет. И я к ней прикасаюсь так, как никогда не умел. Так, как не прикасался уже чертову тучу лет ни к кому. Когда брал ее, собой стал впервые. Не со стороны себя видел, а был в себе, в своей дымящейся коже. От каждого касания током прошибало, а от ее стонов кончал ментально миллионы раз. От взгляда с ума сходил и сейчас схожу. Не важно, как она смотрит, и что там в ее глазах. Они иные. Там каждая эмоция настоящая. Ни капли фальши. Моя девочка. Моя маленькая нежная девочка, как же тебя в меня угораздило… и еще хуже. Как меня в тебя так закрутило. Для тебя хуже.

— Почему не спишь? — спросил тихо, а сам хочу, чтоб она вот так скулы мои гладила бесконечно, — Испугалась одна?

Кивнула и руку мою взяла с разбитыми о кафель костяшками, кровь смывает, морщится, как будто ей самой больно. Меня никто и никогда не жалел. Да мне и не надо было. Убил бы за жалость. Но здесь иное… Никто на меня так не смотрел, никто так не прикасался, никто и никогда не любил. Я не понимал, за что? За что мне это? Вот она… Что я такого хорошего в жизни сделал? И за какие грехи ей я?

А потом, горечью на зубах. Едкой кислотой — и у нее не надолго. Просто мелкая еще, наивная. Поймет и бежать будет, оглядываясь в ужасе назад и проклиная каждую секунду.

Я только сейчас заметил, что на ней моя футболка уже мокрая насквозь. К телу прилипла, очертила каждый изгиб и округлую грудь, и соски напряженные то ли от холода, то ли…

В горле пересохло, когда вспомнил ее обнаженную подо мной. Распятую, распластанную, извивающуюся от моих ласк, раскинувшую ноги в стороны, пока я жадно вылизывал ее наслаждение. Только сейчас уже не ночь… и, может, пожалела обо всем или не понравилось, а может, напугал. С ней я ничего не знал и не понимал. У меня таких никогда не было… Таких, чтоб я сам с ума сходил.

Я же до утра на нее смотрел, как спит, как во сне ресницы дрожат, как пальцы на моей груди сжала. Дыхание ее слушал, волосы перебирал и запах втягивал, зарываясь в них лицом. Каждую прядь поцелуями, и щеку, и висок.

И ни о чем, мать вашу, не жалел. Только о том, что скоротечно. Что будущего не просто нет, а и прошлого не было. Яркая комета в моей вонючей яме дерьма и грязи. Счастье, которого у меня не было и быть не могло. Я даже не знал, что это такое, до этой ночи… Я его трогал, нюхал, гладил. Веснушки считал и каждую черту рассматривал, чтоб запомнить, как оно выглядит, как спит, как дышит, и сам дышал этим дыханием.

А потом сюда зашел, и перемкнуло опять. Не отошел еще. Шум воды услышал — и перемкнуло. Так иногда после бойни раньше бывало. Когда еще бояться умел… потом прошло. Умирать уже было не страшно… и убивать. Терять было нечего.

Теперь вот появилось. Она. Три года назад. И снова страх вернулся. Жуткое ощущение, что если потеряю — начнется ад. Бегал там, стрелял, резал, колол, а сам впервые молился Богу или Дьяволу, чтоб вернуться и живой ее увидеть, нетронутой тварью Ахмедом.

— Ты в порядке? — все так же тихо спросила и раны кончиками пальцев гладит. Нет, я не в порядке. Я в хаосе сам с собой. Я по уши в тебе, маленькая.

Усмехнулся и стал под душ, смывая мыло, чувствуя, как пощипывает ссадины.

— В порядке. Ты иди. Скоро выйду. Там, на кухне, кофе есть. Молоко, правда, не покупал.

Чувствую, что не уходит. Глаза открыл, а она осматривает меня всего, и зрачки расширяются, даже рот слегка приоткрылся и дыхание участилось. Откровенное изучающее любопытство. Невинность вместе с пошлостью юности. Меня от ее реакции уносит. Возбуждение мгновенное, с полоборота и без тормозного пути, до полной потери контроля. От ее взгляда встает и в паху скручивает так, будто секса годами не было.

Она вниз посмотрела и нервно сглотнула. Ее глаза широко распахнулись, и с губ сорвался судорожный вздох. Да, девочка, я большой.

Мгновенно смутилась и посмотрела мне в глаза. Усмехнулся уголком рта, чуть прищурившись. Этот румянец на щеках и лихорадочный блеск в глазах. А меня уже ломит от бешеного желания прижать ее к кафелю и войти в нее. Вот в такую испуганную, мокрую, в моей футболке на голое тело. Почувствовать снова, как тесно обхватывает меня изнутри, очень тесно, усиливая чувствительность в тысячи раз.

Шаг назад сделала.

— Страшно?

Ничего не ответила, шагнула ко мне обратно, в глаза смотрит, и губы слегка подрагивают. Я провел ладонью по ее мокрым волосам, зарываясь в них пальцами, привлекая ее к себе за затылок. Опустил взгляд к тонкой шее и нахмурился, увидев несколько синяков, провел пальцами по нежной коже, спускаясь к ключицам.

— Больно? — очень хрипло, потому что меня лихорадит, когда прикасаюсь к ней, ломает, скручивает изнутри.

— Где? — переспросила она.

— Везде, — опуская ладонь ниже, к ее груди под мокрой футболкой, поглаживая упругую округлость, а хочется сильно сжать, чтоб застонала. До синяков, до отметин. Автографами и подписями. Чтоб самому знать — МОЯ. Понимал, что ночью мог быть еще не в себе и мог срываться, хотя и старался себя контролировать, даже когда казалось, что мое терпение лопается по швам и трещит у меня в мозгах, воет, орет от бешеного желания врываться в нее, как сумасшедший. Но, видно, все же плохо контролировал, если следы на ней оставил.

Я бы руки себе отгрыз за каждый из них.

— Нет, — так же тихо ответила и провела пальцами по моим ресницам, по скулам и по губам. Изучая. И под ее прикосновниями — огонь. Меня снова трясти начинает. От голода. Как подростка.

Стиснул челюсти, давая к себе прикасаться. А она гладит мою шею, плечи. Смело провела по груди, взглядом за пальцами следит с каким-то диким восторгом, и я, мать вашу, боюсь вздох сделать, чтобы не спугнуть.

Спустилась ладонями вниз к моему животу, посмотрела мне в глаза — взгляд потемнел. Никогда не мог определить цвет ее глаз. То светло-голубой, то серый, то зеленью отдает, а сейчас сизый и густой, влажный, как небо перед грозой. Вода на нее продолжает брызгать, и нас окутывает клубами пара. Жарко… над ее верхней губой, пухлой и чуть вздернутой, капельки выступили и мне скулы свело от желания слизать их.

— Горячо?

— Очень, — я вижу, как снова начинают пылать ее щеки, а пальцы исследуют мой пресс, бедра и снова скользят вверх к груди, ладонями по соскам, к шее и волосам. Зарываясь в них, ероша. Уже смелее и настойчивее, и снова вниз. Я каменею под ее ласками. И она вряд ли понимает, что творит со мной. А я, как граната с вырваной чекой — рванет, если пошевелиться. Разнесет мозги к чертовой матери.

— Я про воду, — севшим голосом, сглатывая слюну.

Дарина смотрит мне в глаза, спускаясь ладонями еще ниже, касаясь полоски волос внизу живота.

— А я про себя, — замерла.

— Где горячо? — перехватил руку за запястье.

— Внутри… — и сама член обхватила ладонью.

Выдохнул со свистом и резко прижал ее к мокрому кафелю, опираясь на него руками. Она не шевелит пальцами, а мне кажется, если пошевелит — я кончу. Все тело свело, как судорогой, и по вискам пот катится.

Взял ее за другую руку, жадно целуя ладонь, каждый пальчик.

— Покажи мне, где горячо, — ее губы в миллиметре от моих, и я чувствую, что мне нечем дышать и как саднит в груди. Как появляется невыносимая боль от адского возбуждения и жажда. В горле сухо, а грудную клетку ломит от бешеного сердцебиения.

— Я хочу тебя…

Охренеть, девочка, ты что творишь со мной? Голос такой жалобный, и провела по члену, сжимая ладонь, а я содрогнулся от ласки, сжимая челюсти до хруста.

— Чего ты хочешь? — губами по ее скуле, по шее, дразня указательным пальцем сосок. До взрыва секундная стрелка тикает, меняет неоновые цифры терпения.

— Пальцы твои хочу, — слишком смело, глядя в глаза, и меня уносит, нахрен. Сама не понимает, что творит со мной, маленькая ведьма. Они это, видно, впитывают с рождения. Соблазняет так едко, так нагло и открыто. А как я хочу тебя пальцами, языком, членом. Все хочу. Долго и глубоко. Больно и жестко. Чтоб охрипла. Чтоб это "хочу" искусанными губами повторяла беспрерывно двадцать пять часов в сутки, вместе с моим именем.

— Хочешь? — шепнул на ухо, зажимая мочку зубами. — Сильно хочешь?

— Даааа…

Скользнул рукой под мокрую футболку, между стройных ног, и рывком вошел в нее пальцами. Охнула, цепляясь за мою шею, взгляд поплыл, запрокинула голову и тут же сжалась вокруг них. Сильно. Сотрясаясь всем телом. Оседает со стоном, а я держу и с ума схожу. Бляяя**ь. Так не бывает. Я почти не прикасался. Слишком чувствительная, или я нихрена вообще в женщинах не понимаю.

Все… К черту контроль. Приподнял под ягодицы вверх и резко вошел, тут же накрывая губами ее рот, переплетая язык с ее языком, не давая дышать. Как же там тесно. Так тесно, что меня вот-вот разорвет внутри нее. Она замерла, и я вместе с ней, давая привыкнуть к себе, ломая сопротивление ее плоти легким раскачиванием, целуя губы, шею, ключицы, опускаясь к груди, чтобы дразнить острые соски языком и слышать ее легкие стоны, чувствовать, как расслабляется, как отвечает, выгибаясь навстречу, подставляя грудь под мои губы. Сдираю, нахрен, с нее футболку и прижимаюсь всем телом. Чувствовать всю. Кожа к коже.

Первым толчком глубже, под легкие спазмы ее наслаждения, и она стонет мне в губы, впиватся в мои волосы. Срываюсь, двигаясь в ней быстрее. Всматриваясь в ее лицо, готовый, да, бл***ь, готовый остановиться, если там отразится хотя бы малейшая тень боли. Глаза закатывает, кусает губы. Не кусай, маленькая, дай я. И снова жадно терзать ее рот. Голод адский. Никогда такого не чувствовал. Мне одновременно и жестко ее драть хочется, и любить осторожно, улавливая малейший оттенок любой эмоции. Просунул руку между нами, отыскивая клитор, сильно нажимая, растирая, сатанея от того, как там горячо и мокро, одновременно лаская ртом ее грудь.

Дарина ртом воздух хватает, вытягиваясь, выгибая спину, запрокидывая голову, и я застонал сам, чувствуя, как она меня сильно сжала изнутри. Ее глаза широко распахнулись, как на грани паники и истерики. Не понимает, что с ней… а я ее оргазм чувствую. Ее накрывает, а она сопротивляется.

— Кричи… давай, маленькая, отпусти это… Кричи, — и она кончает, царапая мою шею с низким криком. С рыданием. Даааа. Вот так. Громче. От ее оргазма все планки сносит, я его пожираю с ее лица диким взглядом. Инъекция чистого кайфа. Новая доза сильнее всех предыдущих. Я на крючке. До мяса и до костей.

И больше не сдерживаюсь, долблюсь в нее, как одержимый, под спазмы, под рваное дыхание, кусая соски, сжимая ягодицы, насаживая ее на себя и врываясь в ее тело все быстрее. Слышу собственное рычание и как раздирает на части адским наслаждением, оно разносится по венам.

Прислонился лбом к кафелю, все еще сжимая Дарину за бедра, вздрагивая в ней. Отдышался, целуя ее шею, дрожащие губы. Посмотрел в раскрасневшееся лицо. А потом сказал, глядя в пьяные глаза:

— Я женюсь… через неделю, мелкая.

И задохнулся от боли, вспыхнувшей в затуманенном взгляде. Почувствовал себя мразью, реальность вернулась в воспаленный мозг. Разжимаю объятия, опуская ее на пол.

Смотрит мне в глаза, все еще тяжело дыша. Боль ощутима на физическом уровне, перетекает в меня и наполняет ненавистью к себе и к тому, что позволил себе сделать ей больно… И я знал, что так будет.

— Раньше не сказал. Не до этого было.

Кивнула, обхватила себя руками. Инстинктивно прячется от ударов, а я не ее бью, а себя. Она просто не понимает этого.

— Ничего бы не изменилось, — ответила наконец, — даже если бы сказал раньше. Я не жалею.

— Возможно.

В полной тишине выхожу из-под душа, вытираясь полотенцем. Иду в комнату и на автомате натягиваю одежду, потом на кухню. Чайник поставил и в окно смотрю — там солнце светит, а через секунду за тучи прячется. Сука лживая, как и я. Закурил, а от пальцев еще ею пахнет, и глаза закрыл. Больно. Только кайфа, как раньше, нет. Это не физика. Мне под ребрами больно. Там, куда иньекцию счастья получил. Ломка будет кости дробить очень скоро. На меньшее уже не согласен. Ни один суррогат теперь не проканает.

Слышу, как какое-то время в ванной еще течет вода. Потом шаги ее босых ног по полу. Туда-сюда. Одевается. А я мимо чашки кофе насыпал, прислушиваясь. Уйдет, скорее всего. И правильно. Пусть уходит. Мне ей дать нечего, кроме секса. У меня самого ничего нет.

Наконец зашла на кухню…

— Я рубашку твою возьму… мое платье… оно…

— Возьми, — перебил ее и залил в чашку кипяток. Все еще стоит в дверях… а мне уже херово. Настолько херово, что орать на нее хочется. Чтоб быстрее уходила. Не тянула резину и нервы.

— Ты ее любишь?

Так наивно, так по-женски. Маленькая еще верит в красивые слова и чувства. Да. Верит. Она же ребенок. Это ты взрослый подонок, который переполнен ядом цинизма. Расхохотался, так и не глядя на нее.

— Я люблю то, что она может мне предложить.

Молчит какое-то время, потом тихое…

— Ясно.

— Я отвезу тебя сам. Давай кофе попьем. — И самому смешно — оттянуть агонию, да, Зверь? Ты же только что хотел, чтоб ушла. Да, хотел. И чтоб осталась, хотел.

— Я такси вызвала. Не надо со мной няньчиться. К свадьбе готовься.

Дала сдачи. Молодец.

— Так я и готовился, пока ты не помешала.

— У Ахмеда на даче со шлюхами готовился? Брачную ночь репетировал?

— Мальчишник, — губы кривит улыбка, а внутри все переворачивается. — Жизнь намного проще, чем ты думаешь, мелкая. Секс, бабки, еда. Ничего больше. Такси твое внизу уже.

— Ясно. Не переживай — уже ухожу.

Когда за ней дверь захлопнулась, я вздрогнул. Потом подождал, пока не увидел ее на улице — босую, в моей рубашке поверх разорванного платья, туфли в руках держит. Захотелось вниз через ступеньку, схватить в охапку — и до хруста сдавить. Нахрен все послать. Не пустить никуда. Потому что МОЯ. Я же это кожей чувствую. Она МОЯ.

Но с места не сдвинулся, подождал, пока в машину села, ухмыльнулся, увидев, как за ней следом джип двинулся со знакомыми номерами. Значит, сопровождают. Несколько секунд смотрел в никуда, чувствуя, как внутри рычание клокочет, чашку в стену запустил. Пошел в гостинную, к бару. Открыл виски и залпом, большими глотками, пока дыхание не перехватило. Отдышался, и снова к бутылке. Понес с собой на кухню, сел на пол у окна, закуривая и глядя, как кофейная жижа стекает по обоям.

Ничего тебе, бл**ь, не ясно. Ничего, мать твою. Дура мелкая. Я теперь сдохну без тебя.

Андрей

Когда я приехал домой, уже наступил рассвет. Скоро проснется Карина, и я не хотел, чтобы она видела меня в таком состоянии. Я готов был взорвать весь мир, а особенно тех двоих. За то, что вляпались во все это, за то, что могли подохнуть там, как скот, за то, что… один оказался беспринципным мерзавцем, а другая — наивной дурой, которой потом придется собирать себя по частям. Да, все оказалось правдой. Мне сообщили о том, что Дарина у Максима в доме. Первым порывом было приехать прямо туда и разнести там все в хлам, вывести ее оттуда, как провинившегося ребенка, но потом решил, что нет. Я подожду. В глаза хочу посмотреть, увидеть, что в них теперь… Да и унижать всех нас, становясь свидетелем их взрослых игр, не собирался.

Я поднялся в кабинет и уселся в кресло. Взглядом скользнул по поверхности стола, останавливаясь на том месте, где раньше стояла фото Лены. Пусто… и не только здесь. Резко отвернулся и налил в стакан виски, осушив бокал одним глотком. За дочерью я установил железный контроль. Телефон отслеживался, звонки тоже, все передвижения фиксировались. Я не мог больше рисковать, особенно после истории с той мразью, которая пыталась подсунуть ей наркотики. Сукиному сыну, видимо, надоела жизнь или захотелось острых ощущений — он их получил. Говорят, обычно все видят свет в конце тоннеля, а тут не знаю. Наркоманский мозг может выдать картинку и покреативнее. Но об этом уже никто не узнает. Его мать так и не узнает, куда делся ее ублюдочный отпрыск, а из ее шкафа наконец-то перестали пропадать деньги.

Дождавшись, когда машина с Кариной и водителем уедет, я спустился в гостиную, продолжая хлестать виски. Только я не чувствовал ни его вкуса, ни привычной горечи, голова оставалась все такой же ясной, потушить эмоции не удавалось, как и послать к дьяволу все мысли и заглушить слова Ахмеда, которые как заведенная шарманка звучали в голове, меняя свою тональность.

Русый доложил, что Дарина вышла из дома, в котором живет Макс и села в такси, они ее ведут.

— Вот бл***, все же правда… Теперь уже точно… — если до сих пор была хоть какая-то надежда на то, что все это — больная фантазия Ахмеда, то сейчас она разлетелась вдребезги.

Я мерил комнату шагами, сжимая руки в кулаки и время от времени выходя во двор. Говорят, ждать тяжело. Мне же было сложно не ждать, а дождаться. Дождаться, чтобы посмотреть в ее глаза и увидеть там… не знаю, что. Только явно не то, что мне бы хотелось.

В ворота въехала машина, я точно знал, кто из нее сейчас выйдет, но я не думал, что увижу, бл***, такое. Моя сестра, в разорванном платье, на которое наброшена мятая мужская рубашка. Босая, с растрепанными волосами и черными потеками туши на щеках. Она выглядела, как… черт, никогда не думал, что смогу так о ней сказать. Но присмотревшись, заметил совсем иное. То, что отозвалось резкой болью в груди, падая каменной глыбой на сердце и подкатывая к горлу колючим колтуном. Она шла так, словно ничего и никого не видела, в глазах — стеклянный блеск, они пустые и холодные, только слезы, бежавшие по щекам, напоминали о том, что передо мной человек, а не восковая кукла.

В горле першило, а сердце затрепыхалось от ужасной тревоги.

— Что он с тобой сделал?

Она посмотрела на меня невидящим взглядом, медленно закрывая и открывая глаза, и молчала, продолжая плакать. В ее взгляде — отчаяние, так наверное смотрят люди, которые потеряли то, ради чего хотелось жить. Я схватил ее за плечи и сильно встряхнул:

— ЧТО ОН С ТОБОЙ СДЕЛАЛ? Я ЖЕ ПРЯМО СЕЙЧАС ПОЕДУ И УРОЮ ЕГО НАХРЕН…

Эти слова вывели ее из ступора. Мне показалось, Дарина даже встрепенулась, стена отстраненности дала первую трещину. Она посмотрела на меня, и я увидел на дне ее глаз страх. Страх, бл***. Она за него испугалась. За него, не за себя.

— Андрей… я прошу… не надо… не надо ничего… со мной все в порядке…

Я еще сильнее впился пальцами в ее плечи и увидел, как она скривилась. Так, словно каждое прикосновение к коже причиняет боль. Только я не мог остановиться. Раньше надо было думать.

— Что значит в порядке? В порядке… Приезжать домой в разорванном платье — это по-твоему нормально? Пойдем в дом, нефиг тут зрителей радовать…

Она мотнула головой и с горечью произнесла:

— Да плевать мне на всех… плевать… на все плевать теперь…

— Зато мне не плевать. Хоть у кого-то мозги на месте остались. Хотя я уже и сам начал в этом сомневаться. Сколько это все длится?

— Какая разница, Андрей? Что это изменит?

— Да, ты права, ничего. Просто интересно стало, давно ли вы оба меня за идиота держите, зажимаясь по углам, как подростки?

Меньше всего мне хотелось дожить до того момента, когда бы я разговаривал с ней вот так. Умом понимал, что все взрослые люди, что каждый сам решает, как ему жить, но страх за нее, желание оградить от боли и разочарования диктовали свои правила. Потому что я знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Ничего, кроме разбитого сердца, слез в подушку, сломанной судьбы и расколовшейся на части семьи.

Дарина смотрела мне в глаза, бледная, замученная, истерзанная, отвечая на мои выпады, словно принимая удар за них двоих.

— Ничего не было… до этой ночи… Он не хотел, отталкивал… Это все я… я хотела… я, понимаешь?

Дьявол. Я не хочу этого слышать. Не хочу, мать вашу. Что угодно, только не это. Соблазнил… обманул… совратил — но не вот это ее "Я сама." От этих слов я разъярился еще больше. Ладно она — наивная дурочка, которые так часто увлекаются плохими парнями, но Макс. Он чем думал? Понятно, чем…

— Хреново не хотел, значит. Боже мой, Дарина, что ты творишь? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Защищаешь… Защищаешь того, кто тебя просто использует.

Я знал, что это больно. Как удар наотмашь. Правдой… жестокой и острой. Да, она знала. Потому что будь по-иному — она не ехала бы сюда на такси, одна, в разорванной одежде и такой же потрепанной душой. Он просто выпроводил, дал уйти, получив то, что нужно. Наплевав на все… Никаких тормозов. Собственное эго потребовало очередной жертвы, и гори все синим пламенем. Дарина опустила голову, упираясь лбом в мое плечо и, всхлипнув, прошептала:

— Андрей, мне плохо, я так устала… Мне очень плохо сейчас…

В ее голосе — столько боли, что я не знал, чего во мне больше — желания ее пожалеть или выдрать сердце Максу. И на нее злился, что дура такая, что повелась на мишуру эту яркую, поверила в чувства, которых быть не может, но вот это ее "мне очень плохо" просто взорвало меня изнутри. Это на самом деле чертовски сложно — раскрыть перед кем-то свою слабость. Показать свою беспомощность. Никакой брони, делай что хочешь. Решай. Хочешь добить — добей, хочешь — выброси, хочешь — забери. Это доверие. В чистом виде.

— Конечно, плохо. Ничего хорошего и быть не могло. Как ты могла быть такой слепой? Не нужна ты ему, и никогда не будешь нужна… Вот и все… — обнял ее крепко, почувствовав облегченный вздох, пока мы приближались к порогу дома.

— Люблю его, понимаешь? Как дура люблю… Никого больше не хочу, Андрей… Жить не хочу…

Как же тяжело… не от своей боли, от ее. Понимал все, помнил, каково оно — резаться осколками мечты, которую только что держал в руках. Они впиваются в кожу остротой потерянного счастья, которое продолжает сверкать всеми цветами радуги. Оно все такое же — в каждом воспоминании, в ощущениях, которые еще помнит наше тело, даже эмоциях, которые вызывают улыбку. До того момента, пока луч света, проходя сквозь их призму, не превращается во мрак.

— Дарина, я понимаю все. Только пройдет это… пройдет… Иногда нам хочется умереть, но наши планы мало кого интересуют. И мы вынуждены жить дальше… Ты слишком сильная для того, чтобы сдаваться… Просто нужно время, чтобы это понять…

— Да, Андрей… я справлюсь. Не переживай… И не держи зла… Случилось так, никто не застрахован. Я забуду… да… уеду… просто нужно время…

Она произносила эти слова, но мыслями была уже не со мной. Ей нужно дать побыть одной. Любое присутствие сейчас обременяет. Оно вынуждает "держать лицо" в то время, когда хочется углубиться в свое горе. А без этого никак, нужно захлебнуться в нем — только после этого, почувствовав, что умираешь, захочется сделать глоток воздуха. И это и будет первым шагом…

Я провел ее в комнату, подождав, пока она примет душ и уляжется в постель. Дарина смотрела в потолок, не моргая, а у меня сердце разрывалось от того, какой бледной и несчастной она выглядела. Как тело без души, пустая оболочка, которой чужды любые чувства, потому что все вытеснила собой боль. Я не мог здесь больше находится, не хотел, чтобы она увидела, как темнеют от бешенства мои глаза, потому что поняла бы все по одному взгляду… Поняла бы, куда я сейчас поеду…