Лабиринт. Черные вороны. Книга 2

ГЛАВА 23. Дарина

Иногда люди не знают, почему поступили так или иначе. Им кажется, что будет лучше. А я прекрасно знала, зачем это сделала, а еще знала, что лучше мне не будет. Поняла, когда выехала за город. Когда позади ничего не осталось. Я даже ЕГО с собой увожу.

Нет, я не убегала от Макса. Зачем? Я ему и так не нужна. Слишком напоминало бы знакомую цитату:

"Она сменила адрес, номер мобильного, внешность, чтобы он ее не нашел, а он… он и не думал искать". С трудом могла себе представить Максима, который разыскивает меня или преследует после того, как показал, насколько незначительным эпизодом в его жизни была встреча со мной и наша ночь. Таких, как я, тьма вокруг него. Разного калибра, цвета и возраста. И все они только и мечтают стать чем-то большим, чем эпизод. Девочки — копи-пейсты с преданными глазами, готовые ради одного его взгляда с моста или в петлю. И да — я такая же. И да — готова. Вот что самое страшное — понимание, на что я способна, лишь бы недолго присутствовать в его жизни, мелькнуть в ней и сгореть, как комета. Пусть даже потом от меня и следов не останется, и их затопчут все те, кто придут туда после. А он даже этого не позволил. Сжег меня сам.

Там, на даче Ахмеда, у меня дух захватывало от мысли, на что Макс пошел ради меня. И только сейчас я начала понимать, почему. Не ради меня. Нет. Ради Андрея. Ради нашей семьи, а может быть и ради того, чтобы не прогнуться под Ахмеда. Такие, как Макс, сломают кого угодно, но не сломаются сами.

Я убегала от себя. И мне стало смешно, когда в груди засаднило при взгляде на ускользающие вдаль километры — никуда не убегу. Ведь я взяла себя с собой. На этой самой дороге поняла, насколько изменилась. Он меня изменил. Я больше никогда не стану прежней. Я узнала, что такое боль. А она меняет до неузнаваемости, выворачивает мышление на сто восемьдесят градусов, и вот именно в этот момент ты начинаешь по-настоящему понимать, что ты такое.

Боль вытряхивает наружу даже те черты, о которых никогда не подозревал. Все трещины и царапины, каждое слабое место.

Я многое пережила в своей жизни. Никогда не была ребенком, знающим тепло и ласку. Я всегда воспринимала чужое равнодушие, как обычное и правильное явление, наверное потому что сама никого и никогда не любила. Умные психологи пишут книги о том, как дети привязываются к своим сволочам-родителям вопреки всем человеческим законам — я не попадала под эту категорию, и мой собственный отец был последней мразью, на могилу которого я даже не плюну. Это он свел мою мать в могилу. Это он разлучил нас всех. Да и отцом он не был. Биология. Не более того. Андрей мне стал больше отцом за три года, чем тот за всю жизнь.

А моей матери слишком рано не стало, чтобы я могла любить ее саму, а не воспоминания о ней. Любит тот, кто видел любовь сам. Я ее не видела. Разве что в самом извращенном понимании этого слова, и потому оно не имело для меня никакой ценности.

Все изменилось, когда Макс появился в моей жизни. Наверное, все то нерастраченное во мне и неопознанное я отдала ему. Выплеснула, швырнула к его ногам. Все оттенки этого сумасшедшего чувства. Каждую его грань. Буквально каждую. Начиная с привязанности ребенка к тому, кто о нем заботится, и заканчивая бешеным сексуальным влечением. Одно цеплялось за другое. Как будущий врач я изучала себя. И всегда понимала свой диагноз — я больна им. Не в том красивом понимании, к которому все привыкли. Не в гротескном и не в романтичном, а в самом что ни на есть прямом смысле слова, вместе с ужасными симптомами и последствиями. И не станет мне лучше, только будет прогрессировать. Если за три года полного "ничего" я не изменилась, то сейчас наше "мимолетное" уже не даст забыть никогда. Громкие слова — согласна. Люди часто ими швыряются… "навсегда, навечно, никогда".

Но только не девочка, у которой этого "навсегда" не было в жизни, даже уверенности не было, что завтра она будет дышать. Поэтому я не забуду того, кто заставил меня почувствовать, что значит любить, что значит больно, что значит голод, что значит хочу и что значит "никогда".

Я понимаю теперь, почему животные, знающие о своей смертельной болезни, уходят от своих хозяев, чтобы умирать в одиночестве. Я не хотела, чтобы мои близкие видели, насколько мне плохо… я ушла агонировать одна. Самое ужасное — это видеть сочувствующие взгляды, пусть даже искренние и понимающие, но это ужасно. Становится больно, потому что причиняешь боль всем остальным. А у меня нет сил улыбаться и делать вид, что я беззаботный подросток, наслаждающийся жизнью. Нет сил притворяться. Да, я слабая.

Очень-очень слабая и жалкая. Я не выдержу видеть его с кем-то еще, с этой женой, с другими женщинами. Видеть, как они смотрят на него плотоядно, угадывать, с кем из них он спал, а с кем переспит в ближайшее время. Не могу видеть его, ведущего беседы со мной, словно ничего не было. Я так не умею. И я точно знаю, что никогда не научусь этому лицемерию.

Если мне плохо, то мне плохо. Я сдохну от ревности и отчаяния. Лучше дохнуть вдали от всего этого, чтобы больше никто не видел этой агонии.

Как предсказуемо все начиналось и закончилось. Словно я один из цветков, который сорвали и выбросили. Не первый и далеко не последний. Нет цветов, которые стоят в вазе вечно. Один дольше, жизнь другого — скоротечнее. Ничего трагичного, ничего особенного. Банальный исход первой любви и первого секса. Я переживу.

Возможно, кто-то сейчас сказал бы, что сама нарвалась, сама лезла. Да. Сама. И я ни о чем не жалею, даже больше — я знала, что так будет. Пусть не знала, насколько это больно, но то, что я буду собирать себя по кусочкам каждый раз, когда он даст мне крупицу счастья, а потом отнимет — знала. Только каждая из этих крупиц была бесценна. И я бы поступала точно так же снова и снова… Если бы он дал мне шанс.

Говорил, что я полна иллюзий, вижу его в ином свете. Бред и ложь. Если бы это было так, мне было бы намного легче — я бы разочаровалась.

Нет, я прекрасно знаю, кого люблю… Ни одной иллюзии. Даже надежды. Зверя. Страшного, дикого и одинокого. Жуткого в своем цинизме и хладнокровии.

Я была на похоронах Славика. Его лицо не открывали даже когда мы все подходили прощаться. Я слышала, как кричала его мать, как она рвала на себе волосы и клялась, что сама лично раздерет убийцу на куски, а я стояла рядом, с двумя желтыми розами в дрожащих пальцах, и думала о том, что одна из убийц сейчас здесь, а второй вообще уже забыл о том, что пару дней назад оставил полумертвого паренька-фотографа привязанным к дереву на мусорной свалке. Вороны выклевали ему глаза и превратили в бесформенный кусок мяса, а крысы обглодали конечности. Я даже представлять не хотела, каким образом Макс заставил птиц сделать это с живым человеком, и какие муки испытывал тот, умиря… Славика нашли через сутки после исчезновения. Случайно. Опознать его было весьма проблематично.

И даже глядя, как гроб опускают в яму, я понимала, что, несмотря на то, что по спине пробегает холод, а дыхание сбивается от ужаса, я все равно люблю этого убийцу. Так как знаю, за что казнил Славика. Нет, это не оправдывает такой дикой жестокости… и я не оправдываю, но я просто уже к тому времени поняла, что такое Макс Воронов. Я не была удивлена. Скорее, я бы удивилась, если бы Славик выжил после всего, что натворил. Я не желала ему смерти, но и осознавала, что девочкам, которые по его милости оказались в том аду, повезло намного меньше, чем мне, и вряд ли он их оплакивал. Жизнь жестока. А жизнь в нашем мире — это борьба на выживание, где кто-то всегда охотник, а кто-то — добыча. Это неизменно. И иногда сами охотники становятся добычей того, кто сильнее.

Пока ехала в машине с Ромой в аэропорт, смотрела на дорогу и осознавала, что не хочу ни в какую Африку, не хочу с ним. Ничего и ни с кем. Потребовала остановиться и пока говорила ему, какой он хороший, чудесный, самый лучший… окончив пресловутым и ненавистным "но"… меня рвало на куски проклятое дежавю.

Истинное значение некоторых слов становится понятным лишь тогда, когда произносишь их сам. Вот он, стоит предо мной, такой жалкий с этим взглядом потенциального самоубийцы, а я вижу в нем себя, как в зеркале. Вот так и я стояла перед Максом, когда он хлестал меня словами, когда про женитьбу говорил, а у меня губы болели от его поцелуев и мокрая футболка липла к разгоряченному телу. Ромео уехал, несколько раз попинав колеса тачки, а я подождала, пока ко мне подъедет машина с охраной, которая вела нас от порога дома Андрея, и потребовала, чтоб отвезли меня в другое место.

Нет, не потому что я такая святая и не хотела изменять Максу. Как можно изменить тому, кому не принадлежишь? А потому что я сама не хотела никого другого. Зачем себя в грязь? И так хреново. Как представила себе чужие губы на губах, чужие руки, чужое тело — тошнить начало. Потому что ни с кем ТАК не будет. Потому что начала с самого крепкого алкоголя, и градус уже не понизить, а дозу не уменьшить. А Беликов даже не лайт-версия. Просто чай, и тот без заварки. После абсента — ничто.

Возвращаться назад — это как спускаться вниз после того, как взял вершины. Словно сдаться обстоятельствам и признать себя неспособным и слабым.

А я все же вернулась туда, откуда в свое время бежала без оглядки. Никакой частицы меня здесь не осталось. Ничего, кроме страхов, жутких воспоминаний и ощущения замкнутого пространства. Мне даже запахло страхами, и я невольно удивилась, увидев свое отражение в окне отъезжающего автомобиля. Ведь там оказалась не девчонка в рваных джинсах, а женщина в элегантном платье. Все то же: улицы, дома, деревья, а я другая. Как на старой картине свежие мазки яркой краски. Так и я в этом городке, посреди безлюдных улиц, летающего пуха, пыли в туфлях на шпильке, с дорогой сумочкой, уложенными волосами.

Я определенно не могла быть такой именно здесь. Возле частного дома, в котором сняла себе комнату, побоявшись вернуться в квартиру, где оставила свое прошлое, детство и те самые страхи, которые даже спустя три года заставляли меня вскакивать с постели посреди ночи, тяжело дыша и прислушиваясь к шагам за дверью.

Я так и не зашла туда ни разу. За всю неделю своего пребывания здесь. Ту самую улицу обходила стороной. Словно именно там спрятались все чудовища из-под кровати, словно там все еще звучит голос пьяного отца, звенит битое стекло, звякают пустые бутылки и воняет грязью, пылью и маминой смертью.

Устроиться на работу в местную детскую больницу не составило труда — у них, как и везде, страшная нехватка рабочих рук, дефицит всего, что только можно. Практикантка, которая готовая отрабатывать в любую смену, стала глотком свежего воздуха для озверевшего от усталости и безденежья персонала.

Как ни странно, именно здесь я почувствовала себя иначе. Когда кто-то остро в тебе нуждается и нет времени даже в окно посмотреть, становится некогда себя жалеть. Потому что твоя жалость нужна кому-то еще, а потом еще, и так до бесконечности. На себя времени не остается.

В травматологии кровати в коридорах стоят, мест катастрофически нет, а летом всегда повышенный травматизм. Сломанные руки, ноги, ребра, счесанные колени, локти. Ожоги разной степени тяжести после костров, пикников, вылазок к речке-вонючке.

Я домой приползала, чтоб поспать пару часов, и снова шла на смену. В зеркало взгляд брошу, волосы в хвост, и вперед — убивать жалость к себе и ненависть. Зачем летать в Африку, зачем искать несчастных и обделенных где-то за морями? Когда их здесь, в нашей стране, на каждом углу. Великая миссия человечества — отправиться к черту на рога спасать обездоленных детей Зимбабве, а как же наши? Во всех деревнях, районных центрах и детдомах? Или это не престижно? Не популярно? Не будет снято журналистами и спонсировано богатыми дяденьками, которые тоже не прочь пропиариться где-то в зарослях бамбука с парой темнокожих худых малышей на руках.

А я шла в первый день между кроватками и смотрела на эти лица и глаза, полные боли и отчаяния. Палаты для детдомовцев. Отдельно от других. Как прокаженные.

Сюда спонсоры не ездят, для таких помощь редко кто в соцсетях собирает и волонтерам здесь не интересно.

Мне главврач больницы рассказывает о правилах, режиме, а я на детей смотрю и себя вспоминаю на такой же железной кровати с пружинами, тонким матрацем и покрывалами одного цвета. Как подушки "пилотками" ставили и полоску выглаживали, чтоб воспитатель по рукам линейкой не налупила за то, что пальцы корявые.

— Ты когда сможешь на смену выйти?

Я вздрогнула и посмотрела в лицо Натальи Владимировны, отражаясь в больших круглых очках в толстой оправе. Она их постоянно указательным пальцем поправляла. Очень грузная, с короткой стрижкой и волосами цвета красного дерева. Невысокая, но рядом с ней себя все равно чувствуешь маленькой и жалкой.

— В любое время… — ответила я, продолжая смотреть ей в глаза.

— Я твои документы потом просмотрю, если надо — прозвоню, куда следует, справки наведу, а ты уже можешь приступать — нет у нас времени ждать, сама видишь — рук не хватает. Детдомовские кишат тут. Вечно какую-то заразу хватают массово и нам несут. Я уже молчу о травмах. Одни проблемы с ними. Глаз да глаз: то на кухне что-то своруют, то подерутся с "домашними". Ты вообще справишься? Руки у тебя холенные, словно только на пианино всю жизнь играла? Это тебе не столичные вылизанные клиники — это гадюшник, где иногда за больными подтирать самой надо, горшки выносить. У нас и малышня есть. Мне тут неженки не нужны. Пришлют всяких неучей вечно, которые потом сбегают через пару дней, а их родители таскают мне конверты, чтоб подписала документы.

— За меня некому конвертики таскать, — ответила я.

— Вот и хорошо, что некому — я их все равно не беру. Так что пройдись по отделению, и если не подходит — скатертью дорожка.

Я кивнула, с трудом сдерживая порыв ответить ей порезче.

Через час, после того, как старшая медсестра устроила мне экскурсию по отделению, Наталья меня в кабинет к себе провела и при мне с кем-то по телефону говорила, сменив тон на заискивающе-приторный, и я отчетливо поняла, с кем имею дело. Она заявила, что могу оставаться, но она обязательно проверит, что я за птица. А пока — к детдомовским меня, где посложнее, в травматологию, чтоб жизнь малиной не казалась, и смены поначалу она проставит. Вот как заслужу, сама выбирать буду.

Очередная жополизка, орущая на подчиненных и виляющая хвостом перед начальством.

Я особо не хотела, чтоб она справки наводила, не хотела, чтобы начала передо мной лебезить. Мне, как любому фанатику, хотелось работать, хотелось чего-то добиваться и достигать, без протекций и громких имен. Я вдруг увидела для себя в жизни новые цели. Свое предназначение, подтверждение тому, что выбрала профессию правильно.

Только в отношении Натальи я сильно ошиблась. За неделю немного освоилась здесь, перезнакомилась с персоналом. Все, как и везде. Как в любом госучреждении. На меня поначалу смотрели с настороженностью, а потом после того, как Наталья при них несколько раз наорала, приняли в коллектив.

Заведующую за спиной называли "кикимора болотная" и не особо любили. Но как я поняла — тетка она не плохая, для больницы много сделала, иногда ездила в столицу и выбивала новое оборудование, дорогие препараты. Ругалась до хрипоты за каждую кровать, за каждое казенное полотенце. Я как-то пришла к ней просить подпись на выписку и услышала, как она орет кому-то:

"— А мне что прикажете делать? Простынями им головы вытирать? У меня здесь дети. Нет у них родителей. Никого нет. Я им тут и мама, и папа, и сестра родная. Мне из дома нести? Так я уже все перетаскала, своим ничего не осталось.

В общем, мне все равно, как вы это сделаете, а не сделаете — я жалобу напишу, сама лично поеду. Вы получили. Мне известно об этом. Да, плевать. Можете из дома нести. Чего тебе, Воронова? Что стала, уши развесила? Работы мало?"

После моего приезда у больницы наконец-то объявился "неизвестный" спонсор. Наталья бегала довольная, причитала, охала-ахала, когда помощь привезли и деньги на счет больницы перевели. Тогда я и поняла, что не такая уж она и плохая. Все, что Андрей закупил по моей просьбе для больницы, в ней и осталось. Не разворовали. Как ни странно. Значит, у кикиморы с этим строго. Вот почему особо и не любят — спуску не дает. Воровать не позволяет. Таких мало где любят.

Девчонки смеялись надо мной, что зря я за комнату Марфе Васильевне плачу — я же из больницы не вылезаю, могу тут смело ночевать. А мне не хотелось домой — потому что там Я. Не дом это. А место, где я сама себя жрать начну. Нет у меня дома и не было никогда. Есть дом Андрея, где меня любят, и все. Своего нет, не было и, наверное, не будет.

Один единственный раз чувствовала себя дома — с Максом. И не важно, где. Даже в его машине.

А к себе, на съемную, не хочу. Потому что там страшно одной, потому что глаза закрываю, и тоска дикая все тело ломить начинает. Сколько раз за сотовый хваталась, чтоб набрать ЕМУ. Просто набрать, голос услышать и отключиться, но нельзя. Хуже будет. Надо переждать ломку, перетерпеть. Я и домой не звонила. Только Андрею смски иногда посылала, что все со мной хорошо.

Обещала ему, что схожу в свою старую квартиру, поищу документы и фотографии, но все еще не решилась. Да и времени особо не было.

Под городом автобус в аварию попал, детей на экскурсию везли. Водитель с управлением не справился, и теперь у нас все отделение было переполнено ребятишками с травмами и ожогами.

Я тогда под утро прямо у кроватки одного из них, самого тяжелого, уснула. Вырубилась на стуле. Меня за плечо кто-то потрепал, а я глаза открыла — смотрю, кикимора сзади стоит, тоже глаза уставшие, красные. Всю ночь оперировала, видно, что с ног валится.

— Давай, Воронова, домой иди. Хватит. Совсем себя в гроб загонишь. У меня тут не трудовое исправительное учреждение.

Я на мальчика в гипсе взгляд бросила и отрицательно головой качнула.

— Не могу я. У него мама погибла в аварии, тетка приехать должна со дня на день. Он как очнется — маму звать будет, а рядом никого. Мое дежурство сегодня.

— А ты им всем мать не заменишь, Воронова. Даже не старайся. Я сама когда-то такой была — думала, миру свет и добро дарить, только всех не одаришь, а кого-то одного выделять нельзя — они тут многие маму хотят. Даже те, у кого есть, хотят, потому что свою можно только называть иногда "мамой", а на самом деле — пьянь подзаборная. Ты давай, домой. Трое суток тут без перерыва. Я потом брату твоему что скажу?

Я встрепенулась, а она рассмеялась:

— Что думала, не знаю? Знаю. Потому и гоняю больше других, все жду, когда сломаешься и в замок свой хрустальный ускачешь… а оно вона как… Даже не прогибаешься. Иди-иди и завтра выходной возьми. Чтоб не видела я тебя тут. Выспись. А то на призрака похожа, скоро детей пугать начнешь бледностью своей и синяками под глазами. С халатом сливаешься. Давай, Воронова. Чтоб духу твоего здесь не было. Я проверю. Только пойдем, кофе со мной попьешь. Не люблю одна пить.

— Вы бы поспали часик.

Она рукой махнула:

— Какое там спать.

Домой я не поехала, решила все же на ту квартиру наведаться. Только ждал меня там сюрприз. В квартире давно другие люди живут. Мне из-за двери ответили, что знать ничего не знают, и чтоб я выметалась по-хорошему, иначе череп мне проломят. Матом покрыли с ног до головы. Соседка из соседней квартиры меня к себе позвала. Узнала.

С трудом конечно, но узнала. Чаю мне налила и рассказала, что в квартиру вселились почти сразу после моего отъезда. Оказывается, отец жилплощадь давно пропил и денег им был должен. А то, что мать ее на нас с братьями переписывала, уже никого не волновало.

Родственник кого-то из областной верхушки вселился туда. Все документы на руках имел, да и в наше время любую бумажку подделать можно. Соседка сказала, чтоб я с ними не связывалась, а то и прибить могут.

Я и не думала связываться, только хотела документы увезти и фотографии, но как оказалось, их давно уже выкинули на свалку. Оставалась только одна надежда, что Андрей все же сможет найти наших братьев. А потом стало страшно, что я их даже и не помню. Лица, голоса. Все стерлось временем, как и лицо матери. Словно вижу образы, но черт у них нет. Все смазанное и затертое годами. Домой заскочила, чтоб душ принять и переодеться. Прорыдала, уткнувшись лбом в потрескавшийся кафель. Оказывается, да, оставалась там частичка меня, и сейчас я ее болезненно хоронила вместе с квартирой, где жила моя мама, и с воспоминаниями, которые принадлежали только мне. Как ниточка с братьями оборвалась. Надежда их найти таяла на глазах. Не смогла я дома остаться. В кровать легла, а сна нет. Совсем. Обратно в больницу поехала.

Наталья Владимировна все же домой ушла, а то точно бы выгнала, так как вернулась я еще "краше" прежнего — с глазами, опухшими от слез.

Обошла палаты, вроде новеньких нет, кроме девочки детдомовской, которую утром привезли. Вроде как с дерева упала. Дикая. Никого к себе не подпускает. Ее Леонид Артемович, наш второй хирург, осмотрел с горем пополам, но никаких серьезных повреждений не нашел. Оставил на пару дней понаблюдать, чтобы сотрясения не обнаружилось — головой она ударилась сильно и на тошноту жаловалась.

Мне оставалось только проверять, как она там, и, если что, дать анальгетик. У тяжелых без изменений, а к тому мальчику тетка приехала. Дежурить осталась.

Я в ординаторскую зашла, чайник поставила, конфеты достала из сумочки. Медсестры тут же налетели: кто-то пирожки, кто-то бутерброды, яблоки.

Санитар бутылку коньяка притащил.

— Что за ночная без бухла, девочки? Пока кикиморы нет — можно разгуляться.

— Смотри, утром придет нежданно-негаданно, и будешь ты потом не санитаром, а дворником, Коля.

— Ну, конспирация, девочки. Я коньячок в бутылку из-под пепси перелью. Тащите стаканы. А ты, Воронова, опять не с нами?

— Не пью я, Коля.

— Что такое? Больная?

— Нет, здоровая. Не хочу просто.

— Или с нами брезгуешь? Слыхал, ты из столицы прикатила. Может, Наталье позвонишь, сразу заложишь? Вы там с ней вась-вась, да?

— Ты пей, Коля, пей. Не заморачивайся.

Я б выпила. Даже больше, я б нажралась сейчас до чертей, чтоб не думать ни о чем. Только не могу я. Не здесь.

Вышла на лестницу, сигареты в кармане халата нащупала — у кого-то из пацанов днем отобрала. Повертела пачку в руках.

"Ты не куришь, ты забыла?"

Медленно достала сигарету, сунула в рот, чиркнула спичкой, но не прикурила — услышала сдавленный плач. Словно кто-то в подушку рыдает. Я дунула на спичку, спрятала сигарету обратно в пачку и пошла на звук.