«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922)

В ходе Первой мировой войны военный плен превратился в особую сферу международных отношений и в один из узловых пунктов внутригосударственной дискуссии о войне. Различные аспекты содержания солдат и офицеров противника долгое время оставались важной основой для контактов враждующих сторон, нейтральных стран и негосударственных организаций. Именно в этой области были выявлены излишняя размытость созданных до войны норм международного права и узость поля деятельности благотворительных учреждений. Многочисленные нарушения подписанных соглашений всеми сторонами и попытки совершенствования правоприменительной практики во многом определили развитие международных отношений в межвоенный период.

Образ пленных стал излюбленным объектом пропаганды воюющих стран. На международной арене он превратился в одно из средств саморепрезентации нации и поддержания имиджа цивилизованного государства через обвинения противника в варварстве. Во «внутренней» дискуссии тематизация страданий пленных использовалась для ужесточения представлений о враге и дисциплинирования населения на фронте и в тылу.

I.1. Содержание военнопленных на восточном фронте в фокусе международного права

Возникшая во второй половине XIX в. тенденция к разрастанию масштабов войны и росту ожесточенности сражающихся сторон породила стремление международной общественности и благотворительных организаций предпринять определенные шаги к ее ограничению и хотя бы частичной гуманизации военных действий. Важнейшей фазой в формировании и кодификации международного права и институционального оформления негосударственных благотворительных организаций стал период с 1860 по 1910 гг[51]. Наивысшим их достижением стало подписание ведущими державами в 1907 году второй Гаагской конвенции, содержавшей особую главу «О военнопленных»[52]. Статья 4-я, открывавшая соответствующий раздел документа, впервые зафиксировала центральный постулат о гуманном обращении с безоружными солдатами и офицерами противника. Конвенция предполагала предоставление военнопленным условий содержания и обеспечения, стандартных для армии пленившего их государства (ст. 7). Согласно статье 15-й, в места содержания военнопленных получили доступ уполномоченные благотворительных обществ, деятельность которых должна была поддерживаться воюющими сторонами «в пределах, обусловленных военными требованиями и административными порядками». Письма и посылки заключенных освобождались от всех сборов (ст. 16), особое внимание уделялось свободе религиозных отправлений (ст. 18). Возвращение пленных на родину после окончания конфликта предполагалось в «возможно короткие сроки» (ст. 20). Примечательно, что документ разрешал использование солдат на работах в пользу пленившего государства, если они «не слишком обременительны» и не имеют «никакого отношения к военным действиям». Заработанные при этом средства должны были тратиться на улучшение положения пленных, а после освобождения и вычета расходов на содержание остаток подлежал выдаче им на руки (ст. 6).

Часть статей особо определяла принципы содержания пленных офицеров. Опираясь на традиции предыдущих войн, Конвенция предполагала досрочное освобождение высших чинов из плена под честное слово, если это соответствовало местным законам. В этом случае собственное правительство не имело права требовать от них совершения действий, противоречащих данной клятве. При нарушении честного слова и повторном пленении офицер терял право на обращение с ним как с военнопленным и мог подвергнуться судебному преследованию (ст. 10–12). В отличие от солдат, офицеры не могли привлекаться к физическому труду. Статья 17 предписывала выплату соответствующего чину содержания. Предполагалось, что по окончании войны стороны проведут взаимные расчеты за содержание военнопленных.

В 1914 г., на момент начала военных действий, все государства были уверены в неукоснительном соблюдении противником положений нового международного права. Однако формулировки Конвенции не затронули принципа государственного суверенитета, поэтому были обречены стать жертвой дилеммы «гуманизм vs. утилитаризм», так и не превратившись в незыблемые нормы[53]. В Германии, к примеру, рецепция Гаагской конвенции была привязана к смутному определению «военной необходимости», что приводило попытки соблюдения международного права к неизбежной коррекции, особенно в сфере обеспечения и принудительного труда. В целом же в ходе войны во всех странах-участницах фиксировались многочисленные нарушения установленных соглашений, в том числе и в отношении военнопленных.

Несоответствие условий содержания санитарным нормам, голод, эпидемии и высокая смертность в лагерях стали причиной интенсивной международной дискуссии и активизации деятельности нейтральных стран и международных организаций, что в свою очередь способствовало подписанию новых договоренностей между воюющими государствами. Для Западного фронта Первой мировой войны было характерно расширение рамок действия довоенного международного права. Франция и Англия, с одной стороны, и Германия — с другой, заключили более 10 пространных соглашений об обмене инвалидами и больными, интернировании определенных категорий пленных в Швейцарии, возвращении медперсонала, отмене судебных наказаний для военнопленных и т. д.[54] Центральные державы, обеспокоенные слухами о высокой смертности среди своих подданных в лагерях Сибири и Туркестана, через дипломатические представительства нейтральных государств направляли подобные предложения России. Однако позиция русских военных органов не позволила реализовать практику Западного фронта на Восточном.

Первоначально русская сторона отклонила даже предложение папы Бенедикта XV, направленного всем воюющим государствам с призывом на основе взаимности освободить из плена инвалидов[55]. Если обмен больными между Германией и Францией состоялся уже в марте 1915 г., то затянувшиеся переговоры с Россией задержали отправку первой партии до июля 1915 г.[56]. Гуманитарные по своей сути мероприятия рассматривались русским военным командованием как выражение государственного интереса и расценивались успешными только в том случае, если «нами получено больше, чем отправлено»[57]. Так же формально представители власти подходили к возможности облегчить участь пленных врачей в рамках установлений Женевской конвенции 1906 г. На запросы из лагерей о выдаче необходимых удостоверений чиновники ограничивались отписками и ссылками на невозможность подтвердить факт принадлежности к санитарному персоналу после утери канцелярии полка[58].

В ходе войны общества Красного Креста воюющих стран на волне патриотического подъема превратились в орудия пропаганды, поэтому их гуманитарные устремления часто попадали в зависимость от военной и политической конъюнктуры. Все же при посредничестве Международного комитета Красного Креста (далее — МККК) и нейтральных стран удалось организовать несколько совещаний уполномоченных обществ Красного Креста Германии, Австро-Венгрии и России по вопросам содержания военнопленных, решения которых имели лишь рекомендательный характер. Заключительный протокол первой Стокгольмской конференции, состоявшейся в ноябре 1915 г., содержал пожелания об улучшении положения врачей в лагерях и отправке на родину санитарного персонала, не привлеченного к работе по специальности. Отмечалась необходимость обеспечения пленных обмундированием и едой в соответствии с местным климатом и характером работ. Особо была обоснована необходимость создания комитетов пленных, которые бы вели переговоры с лагерной администрацией и осуществляли надзор за распределением материальной помощи[59].

Через год в столице Швеции состоялась вторая встреча, где обсуждались вопросы содержания и обмена больных и инвалидов. Переговоры об интернировании в Дании и Норвегии затянулись из-за отказа последней принять у себя больных туберкулезом[60]. После согласия Швейцарии организовать содержание и лечение 400 больных пленных каждой стороны были определены пересыльные пункты для освидетельствования и отправки солдат и офицеров русской армии (лагеря Альтдамм, Зассниц и Штральзунд-Денгольм). Окончательные соглашения об обмене инвалидами были подписаны лишь в начале марта 1917 г.[61]

Решения Копенгагенской конференции 1917 г. об обмене гражданских лиц, ограничении репрессий со стороны местных властей и возвращении на родину интернированных в нейтральных странах так и не были ратифицированы русской стороной[62]. В целом же резолюции подобных встреч русские функционеры Красного Креста обозначали как «мертворожденные»[63], а их немецкие коллеги отмечали «ограниченный эффект» подобных совещаний[64]. В свою очередь деятели русских общественных организаций жаловались, что государственные чиновники «излишне ограниченно» толковали решения международных конференций и сетовали на отсутствие ресурсов для выполнения подписанных соглашений[65].

Новое международное право не запрещало репрессии по отношению к военнопленным, что превратило заключенных лагерей в «заложников процесса тотализации военных действий»[66]. Вопреки повторявшимся призывам МККК отменить использование подобных негуманных методов, все страны интенсивно прибегали к ним с целью оказания давления на противника и улучшения положения собственных подданных, попавших в плен. Солдаты и офицеры русской армии оказались в этой ситуации жертвой не только немецкой стороны, но и собственного правительства, в большинстве случаев отказывавшегося идти на уступки. Примечательно, что Австро-Венгрия через некоторое время перестала использовать данный инструмент ввиду его неэффективности. Германия же продолжала активно к нему прибегать, несмотря на частое отсутствие встречных шагов со стороны России.

Наиболее значимая попытка давления на русское правительство стала реакцией на привлечение немцев и австрийцев к строительству Мурманской железной дороги, где тяжелый труд и недостаток обеспечения повлекли за собой стремительное ухудшение физического состояния пленных. В ответ в 1915 г. немецкая сторона прибегла к организации так называемого «штрафного лагеря» Штроермоор. В болотистую местность на положение солдат были переведены офицеры, имевшие в России влиятельных родственников. Продолжительный период, понадобившийся противникам для урегулирования противоречий, они получали солдатский паек и работали на культивации почв[67]. Примечательно, что из подобных мероприятий немецкая сторона всегда исключала русских пленных генералов, а также представителей национальных меньшинств, ставших объектами сепаратистской пропаганды.

В этом же году после распоряжения русской стороны снять с пленных вражеских офицеров погоны, кокарды и ордена, немецкие военные органы предписали ту же меру для русских пленных. Выслушав объяснения причин происходящего, большинство офицеров подчинилось приказу. Меньшая же часть, несмотря на угрозы ареста и сокращения пайка, отказалась ему следовать, объявив, что знаки отличия выданы им царем, и никто, кроме него, не имеет права их снять. Через некоторое время конфликт был исчерпан согласием русского правительства вернуть австрийским и немецким офицерам их погоны и ордена[68]. Среди более мелких репрессий следует упомянуть запрет на распространение в лагерях просветительских плакатов русских благотворительных организаций с информацией о правовом положении пленных, понижение обменного курса при получении денежных переводов, принуждение офицеров оплачивать меблировку комнат, запрет на корреспонденцию с Россией и т. д.[69] Данные ограничения в положении пленных действовали вплоть до ответных уступок со стороны русского командования, медлительность которого часто объяснялась многоступенчатостью переговорного процесса, а также нежеланием идти на соглашение с противником.

I.2 Русские военнопленные в восприятии военных и правительственных органов

В соответствии с военно-уголовным законодательством почти всех стран добровольная сдача в плен определялась как государственная измена и каралась уголовными наказаниями[70]. Тем не менее, в ситуации нового характера военных действий, массовости плена, длительности войны, а также под давлением общественности западные государства Антанты и Центральные державы были вынуждены активизировать дипломатические усилия и организацию материальной помощи собственным подданным, содержавшимся в лагерях противника. Русские же солдаты и офицеры в Германии и Австро-Венгрии, превратившись в объект интересов властных институтов и действенное орудие военной пропаганды, на деле оказались практически лишены политической и материальной поддержки.

Представители Главного управления Генерального штаба (далее — ГУ ГШ) и фронтовое командование с самого начала войны пытались выявить причины массовой сдачи в плен и разработать план мероприятий по ее предотвращению. Общий вывод гласил, что основная масса солдат недостаточно подготовлена к боевым действиям, поэтому «адский огонь неприятеля», «прорыв фронта и появление в тылу частей противника» приводят к «поднятию белых платочков»[71]. Во внутриведомственной переписке выражалось беспокойство, что отсутствие разъяснительной работы среди новобранцев приводит к выдаче врагу стратегически важных сведений. По словам бежавших пленных, после попадания к противнику они добровольно называли номер своей части, рассказывали о проблемах снабжения русской армии, так как «никто им не объяснил, что этим они нарушают военную тайну». Категорией, особо склонной к дезертирству, были определены мобилизованные ратники старших возрастов, признававшиеся, что «им надоело сидеть в окопах», и воспринимавшие плен как возможность избежать гибели[72].

Отмечалось, что в русской армии «хромает» воспитательная и устрашающая сторона, порожденная отсутствием продуманной системы пропаганды и излишней мягкостью самих армейских начальников, которые не приказывали уничтожать сдающихся огнем собственных пулеметов. Только угроза получить от своих товарищей пулю в спину могла бы, по мнению генерала М. Алексеева, компенсировать недостаточно развитое сознание долга[73]. Примечательно, что его позицию разделяли многие командующие армиями, издававшие приказы о расстреле добровольно переходящих к врагу солдат. Агитаторы, пропагандирующие в войсках сдачу в плен, подлежали полевому суду.

Формулировки лишь изредка упоминали в качестве причин попадания к противнику особенности ведения военных действий на Восточном фронте, где сочетание позиционной и маневренной войны, неразвитость коммуникаций приводили к окружению целых армий. Единичные признания объективности подобных случаев, однако, не влияли на общую позицию командования. Добровольно сдавшимся считался боец, попавший к противнику нераненым и не использовавший средств к обороне[74]. Таким образом, значительная группа пленных была заочно определена в качестве преступников.

В начальный период войны командование из соображений армейской дисциплины всячески обходило молчанием проблему собственных военнопленных, скрывая их истинную численность. Представителям прессы запрещалось публиковать любые сведения о количестве военнопленных, а в более поздних газетных публикациях цензурой изымались данные о погибших в плену во время эпидемий[75]. Естественно, что отсутствие учета и утаивание даже приблизительных сведений отражались на масштабах мероприятий помощи, которые не могли соответствовать реальной потребности.

Замалчивание численности и содержания пленных в лагерях Центральных держав способствовало распространению среди солдат представления о плене как лучшей доле и увеличению случаев массовой добровольной сдачи. В подобной ситуации власть была вынуждена инициировать дискуссию о плене, предъявив, однако, жесткие требования к публикациям: читатель должен был получать только отрицательную информацию о ситуации в лагерях противника. На основании деятельности Чрезвычайной следственной комиссии, расследовавшей нарушения врагом установлений международного права, распространялись сведения о реализации в германской армии приказов не брать русских живыми в плен, а также о лишениях и издевательствах, которые ожидали пленного в лагере. Рефреном в армейских и тыловых газетах звучал лозунг: «Лучше смерть, чем плен!»[76]

Одной из основных составляющих борьбы с добровольным переходом к противнику стала разъяснительная работа среди нижних чинов, освещающая «всю позорность подобных сдач и вред, наносимый… родине»[77]. Командующие армиями издавали «многочисленные приказы, в которых говорилось, что все добровольно сдавшиеся в плен по окончании войны будут преданы суду как… „безбожные изменники“, „позорные сыны России“, которых „во славу родины надлежит уничтожить“»[78]. Особое внимание уделялось знакомству нижних чинов с соответствующими статьями военно-уголовных законов, карающими за сдачу. Армейское руководство настаивало на необходимости немедленного расследования по каждому случаю попадания в плен для осуждения виновных по окончании войны или возвращении на родину. Результаты должны были оглашаться в войсках, чтобы продемонстрировать оставшимся неотвратимость наказания за предательство[79].

В среде государственных чиновников родилась инициатива направить на фронт группу вернувшихся из плена инвалидов для представления перед нижними чинами истинной картины жизни в лагерях, что, по мнению организаторов, пресекло бы всякое желание переходить к противнику. Военное командование в целом одобрило идею агитационной кампании, но отметило, что при подборе кандидатов «необходима известная осторожность, дабы в армию не могли проникнуть элементы, зараженные пропагандой или хотя бы склонные к критике государственного порядка»[80].

Особые мероприятия по предотвращению добровольной сдачи предполагались по отношению к отдельным национальностям, заподозренным в природной неразвитости чувства долга. В первых рядах сдающихся, по мнению командования, были внутренние враги — евреи и немцы-колонисты, которые, якобы, охотно шли на сотрудничество с врагом, обучали его обращению с русским оружием и занимали административные посты в комендатурах лагерей. Потенциальными предателями, готовыми перейти линию фронта и выдать военные секреты противнику, были признаны поляки западных районов, оккупированных немецкой армией. В качестве предупредительной меры рассматривалась возможность перевода нижних чинов этой национальности в глубокий тыл и привлечения их к принудительным работам. Однако сами представители ГУ ГШ осознавали, что этот акт может быть расценен как несправедливость по отношению к призывникам из других губерний. Новым вариантом решения проблемы, по предложению командующего фронта Н.В. Рузского, стала бы отправка поляков на Кавказский фронт, что было признано невозможным во избежание переполнения Кавказа «инородцами»[81].

Очень часто стереотипность восприятия действительности мешала военному командованию предпринять реальные шаги по предотвращению попадания в плен отдельных категорий солдат. Так, в ноябре 1915 г. М.Д. Бонч-Бруевич отверг предложение МККК объявлять перерывы в боевых действиях для сбора раненых и захоронения погибших, обосновав свою позицию тем, что это приведет к снижению враждебности по отношению к противнику. Резолюция гласила, что «убирать поле боя должны те, за кем оно осталось»[82]. Тем самым тяжелораненные солдаты и офицеры были обречены командованием на смерть или попадание в руки противника, что в ситуации высокой эпидемической заболеваемости в лагерях было равнозначно гибели.

Примечательной была позиция самого императора по отношению к проблеме пленных. По свидетельству военного министра А. Поливанова, царь одобрил идею о высылке после войны добровольно сдавшихся в Сибирь и раздаче их наделов безземельным солдатам, честно исполнившим свой долг. Для осуждения дезертирства предполагалось использовать авторитет Государственной думы. Подобные меры должны были способствовать приходу на фронт «не заранее готовых сдаться элементов, а людей долга»[83].

15 апреля 1915 г. Совет министров принял положение о лишении казенного продовольственного пособия семей нижних чинов, сдавшихся в плен неприятелю без употребления оружия. Ответственность за реализацию этих мероприятий была возложена на военные ведомства, губернаторов, уездных и городских попечителей[84]. Помимо исключения означенных семей из раздаточных ведомостей, командиры частей и местные власти были обязаны как можно шире оповещать сослуживцев виновного и гражданское население[85]. В случае, если выяснялись новые обстоятельства, указывающие на ошибочность первоначальных выводов, право семейства на получение пособия подлежало восстановлению.

Стигма потенциальных предателей, распространенная во внутриармейской дискуссии на большинство пленных, создавала значительные препятствия для реализации ими гражданских прав. Многие чиновники предлагали время плена вносить в послужной список как бытность вне службы; гражданским семьям, а также престарелым родителям пленных, которые не могли документально подтвердить факт иждивенчества, отказывалось в получении пособия[86]. Пенсионным отделом ГШ вопрос о выдаче жалования за время нахождения в плену также решался без учета действительной ситуации, когда военнопленные практически во всех странах насильно привлекались к работам, имеющим прямое или косвенное отношение к военным действиям (например, рытье окопов, строительство дорог в оккупированных областях, изготовление снарядов и т. п.). В России не были внесены поправки в соответствующие нормативные документы, поэтому большая часть военнопленных, задействованных в немецкой системе принудительного труда, заочно лишалась права на получение жалования. Та же небольшая группа, которая не привлекалась к военному производству, могла пользоваться государственным обеспечением. Несмотря на опасения гражданских чиновников, что подобное следование букве закона может разразиться беспорядками после войны, и предложение выдать жалование всем для «сохранения спокойствия в стране», командование настаивало на расширении списка и исключении из получения пособия не только всех работавших на военных предприятиях, но и добровольно сдавшихся, а также уличенных в плену в «деяниях, приносящих вред родине»[87]. Точно так же власти игнорировали все попытки общественных организаций упростить порядок засвидетельствования доверенностей для получения семьями жалования и пайка, что «крайне тягостно отражается на интересах тех военнопленных…, которые теперь не могут принять никаких мер к ограждению гражданских прав»[88].

Подозрения в измене приводили к ужесточению цензуры почтовых отправлений военнопленных. Тщательной проверке подлежал не только текст писем, но и содержание посылок, так как предполагалась возможность передачи в них секретных сведений. Письма, составленные на молдавском, татарском и других языках, проходили дополнительную перлюстрацию в специальных ведомствах[89]. Все это вызывало значительные задержки оправлений, которые для военнопленных являлись вопросами физического и морального выживания. Несмотря на уверения цензоров, что письма из лагерей «в полном смысле слова однообразные и не представляют по своему содержанию интереса»[90], нормативы перлюстрации не смягчались. Нередко излишнее рвение местных чиновников в выполнении распоряжений центра приводило к возникновению дополнительных барьеров между военнопленными и родиной. Так, военный цензор г. Троицка вымарывал в письмах сообщения об убитых родственниках и знакомых, хотя цензуре подлежали лишь сведения, указывающие на общую потерю в войсках[91].

Военное командование пыталось установить наблюдение и контроль над поведением пленных в лагерях, чтобы собрать сведения для организации суда после их возвращения. Наряду с выдачей военных секретов особо рьяно фиксировались сведения о предательском поведении евреев и высказываниях политического характера, так как близость лагерей к находившимся в Швейцарии политическим эмигрантам вызывала у властей подозрения в революционном настрое пленных и их возможном участии в организации восстания в России после войны[92].

Пристальное внимание высших военных органов привлекали пленные, которым удалось бежать из лагерей противника и перейти линию фронта. Активное участие в их судьбе объяснялось противоположными мотивами: с одной стороны, они рассматривались как носители сведений о враге и настроениях миллионной массы пленных, а также в качестве возможного средства внутренней пропаганды; с другой — воспринимались как потенциальные германские агенты. Эта двойственность определила неоднозначную систему мероприятий по отношению к данной категории. Положение о солдатах, бежавших из плена, предполагало предварительную проверку причин сдачи путем опроса самого бежавшего и командира его части. Только после формального снятия подозрений в измене вернувшемуся могло быть выплачено жалование и единовременное пособие в размере 25 рублей. Многие награждались за побег Георгиевским крестом и представлялись общественности как образец геройского поведения, которому должны следовать все солдаты и офицеры, попавшие в плен.

Бежавшие использовались военным командованием в качестве источника оперативной информации о местонахождении военных объектов, причем в случае предоставления ценных сведений им полагалось денежное вознаграждение[93]. Наибольшую часть опросных листов занимали вопросы об экономическом состоянии вражеских стран, человеческих ресурсах и настроениях мирных жителей. На основе полученных данных, подтверждавших материальные лишения и моральный упадок населения Центральных держав, составлялись памятки для внутреннего пользования и пропагандистские публикации в прессе, убеждавшие общественность в неотвратимости скорой победы. Кроме того, сообщавшаяся бывшими пленными информация использовалась при создании листовок на немецком языке, нацеленных на деморализацию армии противника сообщениями об «истинном» бедственном положении тыла. Часть показаний, которая в негативном ключе описывала судьбу русских пленных в германских лагерях, включалась в распространяемые в войсках воззвания, предупреждавшие от сдачи в плен[94].

Особое место в опросных листах занимала информация о попытках неприятеля «склонить наших пленных евреев, малороссов, магометан к измене России». Бежавшие из лагерей, где по сведениям властей велась усиленная национальная пропаганда, задерживались; несколько месяцев за ними велось наблюдение, и только при отсутствии доказательств признавалось возможным их отправление в запасные части[95].

Несмотря на официальное поощрение совершивших побег, каждый вернувшийся из плена солдат или офицер вызывал у представителей высших армейских органов подозрение в причастности к шпионажу, причем не последнюю роль в закреплении данного стереотипа сыграл скандал вокруг военного министра В.А. Сухомлинова[96]. Представители ГУ ГШ были убеждены, что «побег в принципе невозможен». Соответственно, бежать пленные могли только при помощи самих немцев, направляющих их в Россию для сбора стратегической информации. Предполагаемая схема подобного рода шпионской деятельности подразумевала в дальнейшем повторный уход в плен для передачи сведений врагу. Нередко катализатором шпиономании становились сестры милосердия, посещавшие лагеря военнопленных с гуманитарной миссией Красного Креста. Так, сестра А. Романова в феврале 1916 г. сообщила, что в ближайшем будущем австрийские власти предоставят возможность побега тридцати русским пленным, которые после возвращения в Россию должны уничтожать железные дороги и заводы. На основе этого предупреждения ГУ ГШ по прямому проводу передало всем частям секретное сообщение, призывающее относиться в будущем с вниманием и осторожностью ко всем беглецам[97]. Было признано необходимым опрашивать все категории лиц, прибывающих из-за границы, включая не только бежавших из плена, но и подлежавших обмену инвалидов, врачей и священников. Одновременно между командующими армий и ГУ ГШ велась интенсивная переписка о необходимости отправлять всех вернувшихся из германского плена на Кавказский фронт под благовидным предлогом спасения их от репрессий в случае возможного повторного попадания к врагу. В итоге было принято решение направлять бежавших в надзорные команды за неприятельскими военнопленными[98].

При возникновении вопроса о возможном индивидуальном обмене представителей высшего офицерства во внутриармейской дискуссии первоначально возобладала точка зрения, что «нужно обменивать субъективно только тех, кто представляет для нас интерес», поэтому после личных обращений из лагерей в часть из ГШ направлялся запрос: «представляется ли обмен необходимым для штаба или же названный штаб заинтересован в судьбе упомянутого генерала в такой же степени, как и всеми прочими чинами нашей армии, томящимися в плену во вражеских странах». В общем же на позицию по вопросам личного обмена повлиял простой арифметический расчет: «пленных германских генералов у нас вовсе нет, почему пришлось бы освободить двух или трех штабных офицеров, каковых у нас всего 15 человек». Иначе мог быть решен вопрос об обмене пленных, содержащихся в австрийских лагерях, ведь «…при условии нахождения у нас гораздо большего числа пленных офицеров австрийцев, чем наших в Австрии, личный обмен для нас выгоден». Однако и в этом случае подавляющее большинство представителей командования, ссылаясь на «высочайшее указание о нежелательности личных обменов военнопленными с Германией», определило предполагаемые переговоры по вопросу обмена как «унижение перед немцами… и раздачу авансов», о чем «не могло быть и разговора»[99].

Восприятие военнопленных в качестве предателей и изменников, преобладание государственных интересов над гуманитарными соображениями стали причиной провала организации материальной и политической поддержки, отказа от полномасштабного использования дипломатических возможностей нейтральных государств.

Временное правительство, в состав которого вошли видные деятели общественных организаций, начало свою деятельность в решении вопроса о военнопленных с заявления о снятии с них стигмы предателей и изменников, наложенной прежним режимом: «В новой России — иное отношение к военнопленному ее гражданину. С него решительно снято всякое подозрение, к нему — сострадание, любовь и признательность»[100]. Для легитимации новой власти в глазах миллионной массы военнопленных в лагерях была развернута программа лекций о политическом положении в свободной России. Военный министр А.Ф. Керенский обращался к солдатам, содержавшимся за колючей проволокой, с письменным призывом «сохранять спокойствие и поддерживать порядок» в надежде, что «скоро создадутся условия, дающие возможность всем вернуться в пределы свободного Отечества»[101]. Военнопленные были объявлены невинными жертвами царизма, а новое правительство пообещало развернуть полномасштабную программу материальной помощи и политической поддержки. В надежде сформировать лояльность бывших пленных глава правительства князь Г.Е. Львов лично приветствовал группы вернувшихся врачей и инвалидов и предлагал им в целях пропаганды наступления оповещать русское общество о жестокостях германской стороны[102].

Однако вскоре представители нового режима столкнулись с проблемой массовой сдачи солдат в плен, особенно во время летнего наступления 1917 г. И если попавшие к противнику при царском правительстве оставались по определению жертвами строя, то дезертирство из армии нового «свободного» государства однозначно оценивалось как предательство. Это «страшное» явление породило в среде общественных деятелей вопрос, занимавший их предшественников на государственных постах: «Неужели обманутая родина должна помогать и им?»[103]

Пересмотрев первоначально объявленный принцип всепрощения, общественные и государственные организации при Временном правительстве вернулись к испытанным методам устрашения для предотвращения массового перехода к противнику. 18 июня 1917 г. было опубликовано постановление о сборе сведений о добровольно сдавшихся. Заседание ЦК по делам военнопленных при Главном управлении Российского общества Красного Креста (далее — ГУ РОКК), на котором присутствовали представители общественных организаций, постановило, что «чины воинских частей, позорно сдавшихся в плен, за исключением лиц, о коих будут получены сведения противоположного характера, не подлежат защите и помощи со стороны Красного Креста и подведомственных ему учреждений»[104]. Кроме того, было принято решение возбудить перед правительством вопрос о прекращении приема корреспонденции от сдавшихся и обратиться в ГШ с просьбой о сообщении поименных списков. Только замечание представителя Министерства почт и телеграфов о невозможности практического осуществления данной меры остановило деятелей в излишнем служебном рвении.

Как и в предыдущий период, военным командованием велся сбор сведений о «преступных деяниях» пленных в лагерях. При этом признавалось, что речь может идти «не о возбуждении уголовного преследования, и вообще не о каком-либо суде, но лишь об осведомлении подлежащих начальников о проступках, совершенных их бывшими подчиненными»[105]. Шпиономания и подозрительное отношение к национальным меньшинствам, распространявшиеся ранее на категорию бежавших, были перенесены на инвалидов. Так, во внутриведомственной переписке сообщалось, что с партиями инвалидов прибывают «пышущие здоровьем евреи, поляки, украинцы… со специальными полномочиями со стороны германского правительства, либо с целью шпионажа»[106]. Бежавшие из плена лишались возможности вернуться в свои части и активно использовались для комплектования городской милиции обеих столиц[107].

Не произошло значительных качественных изменений в позиции власти по вопросу обмена, хотя следует отметить более интенсивный характер репатриации инвалидов и достижение соглашения о возвращении интернированных в нейтральных странах в Россию[108]. Независимо от ранга пленного и его физического состояния, Временное правительство отказывалось отличных обменов и заключения единичных соглашений о взаимном интернировании лиц[109], полностью отдав организацию освидетельствования инвалидов на откуп МККК. По свидетельству главы Московского городского комитета помощи военнопленным (далее — МГК) Н.М. Жданова, даже после Февральской революции сохранялось «истинно бюрократическое отношение» власти к интересам военнопленных. Представитель МИД в октябре 1917 г. с удовлетворением отчитался перед Первым всероссийским съездом представителей организаций и учреждений помощи военнопленным в том, что баланс обмена пленными остался «в нашу пользу». Кроме того, он упомянул об отрицательном ответе властей на предложения противника начать обмен здоровыми, которые пробыли в плену несколько лет: «Мы не можем до сих пор согласиться, так как мы усилили бы этим мощь наших врагов, которые нуждаются в каждом штыке. Сами Англия и Франция заключили подобное соглашение, но надо иметь в виду, что наши союзники в данном вопросе в совершенно другом отношении, чем мы, так как они нуждаются в каждой силе»[110].

С начала войны находившиеся в изгнании революционеры являлись единственной политической силой, определившей миллионную массу военнопленных в качестве потенциального объекта своей пропаганды[111]. Из Швейцарии Комитет заграничной организации большевиков (далее — КЗО), включая В.И. Ленина, Н.К. Крупскую, И. Арманд, Г.Л. Шкловского, активно снабжал лагеря пропагандистской литературой и распространял собственный журнал для пленных «На чужбине». На страницах этого издания, а также в отдельных листовках разъяснялись «истинные» цели войны и ее характер, а пленные призывались использовать «невольный досуг для подготовки к великой работе!»[112]. Заключенные убеждались в том, что только большевики заинтересованы в их спасении и возвращении на родину. Попытка сбора денег в лагерях на революционную литературу не увенчалась успехом. К тому же многие военнопленные принимали пропагандистскую организацию за очередной благотворительный комитет и слали просьбы о снабжении продовольственными пакетами. Агитационная работа в какой-то мере удавалась в тех лагерях, куда попали старые партийцы. Ярким примером являлся лагерь Альтенграбов, где содержался бывший депутат Госдумы от большевиков Р.В. Малиновский.

Сходную деятельность развернули эсеры-эмигранты, выпускавшие журнал «В плену» и распространявшие в лагерях пропагандистскую литературу[113]. Между партиями даже возникла определенная конкуренция: под видом обмена информацией Шкловский пытался получить список адресов лагерей и рабочих команд, составленный эсерами[114]. В целом же интенсивность пропаганды зависела от немецкой стороны, проводившей двойственную политику. Центральные военные и политические органы поощряли деятельность агитаторов в лагерях. Однако комендатуры, опасавшиеся распространения левых идей за пределами колючей проволоки, изымали листовки и брошюры подозрительного содержания. К тому же, пропагандисты рассматривались как шпионы, которые «в союзе с немецкими элементами будут пытаться разрушить предприятия, участвовать в стачках или бежать из лагеря»[115]. Литература агитационного характера исчезала из библиотек в ходе визитов нейтральных комиссий в лагеря, так как пропаганда среди пленных строго запрещалась международными соглашениями[116].

После прихода к власти в России большевики стремились монополизировать процесс репатриации, оттеснив от него многочисленные благотворительные организации. Новое правительство выражало уверенность, что благодаря массированной пропаганде возвращающиеся военнопленные приобретут правильную классовую позицию и нужное политическое сознание: «При новой политической ситуации должен быть развернут агитационный аппарат для идейного привлечения военнопленных на сторону Советской республики, а также предостережения против контрреволюционной Вандеи а-ля чехословаки в силу нарастающего социалистического кризиса в Германии»[117]. Созданное позже в Берлине Бюро по делам военнопленных, которое в соответствии с соглашениями между Германией и Советской Россией получило возможность влиять на внутреннюю жизнь лагерей, основной упор в своей деятельности делало на формирование лояльного отношения пленных к новой власти. Всем лагерям предписывалось принять участие в празднованиях годовщин пролетарской революции, неделях «Красной армии» и «Просвещения», проводимых в соответствии с четким планом, который включал групповые экскурсии в ближайшие образцовые хозяйства, дни спорта, лекции, конкурсы лозунгов и плакатов с заранее определенными темами («Красноармейский штык — выразитель серпа и молота», «Да здравствуют вожди мирового пролетариата — Ленин, Троцкий и Зиновьев» и др.)[118].

Помимо намерений использовать военнопленных в качестве резервуара человеческих ресурсов, большевистское правительство рассматривало репатриируемых солдат и офицеров как инструмент достижения международного признания и средство давления на европейские правительства и МККК. Согласно внутриведомственной переписке, «при регистрации возвращавшихся первенствующее значение получили соображения и цели государственные, а не частноправовые»[119]. Одной из основных проблем в переговорах с немецкой стороной виделось возмещение за содержание военнопленных. Выставленные немецким правительством требования вернуть 1,5 млрд марок казались советским ведомствам необоснованными, так как эта сумма, якобы, не учитывала стоимости продукции, произведенной пленными при работе на немецких предприятиях[120].

На основании собственного учета советская сторона пыталась сократить размер выплат. Число рабочих дней и размер их оплаты устанавливались путем опросов на распределительных пунктах, «чтобы располагать анкетным материалом для оспаривания чрезмерных притязаний по содержанию наших пленных»[121]. С этой же целью репатриируемые, потерявшие трудоспособность на немецких предприятиях, должны были предоставить максимальное количество сведений для предъявления денежных претензий к Центральным державам. В Москве, Петрограде и других городах были организованы опросные пункты по сбору сведений относительно условий плена, неуплаты содержания и жестокого обращения на принудительных работах. Согласно отчетам, было заполнено около 80 тыс. анкет, в том числе 20 тыс. прошений о пенсиях, которые распределялись по категориям и направлялись соответствующим правительствам[122]. Некоторое время среди партийных функционеров были распространены идеализированные представления о возможности еще до отправки на родину вылечить значительное число больных военнопленных за счет немецкой стороны[123]. Возникшие внешнеполитические трудности затянули решение вопроса о возмещении вплоть до 1922 г., когда при подписании Рапалльского договора стороны полностью отказались от взаимных претензий по данному вопросу. Так, идея о выплате Германией компенсаций военнопленным была принесена в жертву внешнеполитической конъюнктуре.

I.3. Государственные ведомства и организованная общественность России в вопросе помощи военнопленным

Как и все страны, вступившие в Первую мировую войну, Россия не обладала подготовленными к условиям современной войны институтами мобилизации. И если в июльские дни 1914 г. в обеих столицах сложился хрупкий патриотический консенсус, то первые поражения в Восточной Пруссии и отступление 1915 г. выявили ограниченную волю к сопротивлению солдат на фронте и быстро разрушили структуры гражданского мира в тылу[124]. Необходимость легитимации нового уровня насилия и контроля вызвала к жизни интенсивную коммуникацию между государством и обществом для объяснения целей войны, ее длительности и массового характера жертв. Параллельно между властью и организованной общественностью возникла своеобразная конкуренция по вопросу оптимизации ведения войны, в том числе помощи русским солдатам и офицерам в плену.

С начала войны деятельность по оказанию материальной помощи военнопленным регулировалась не столько официальными распоряжениями, сколько секретными директивами военной цензуры[126]. Главным аргументом против организации обширной программы сбора и отсылки продовольствия оставались соображения армейской дисциплины. Генерал А.Н. Куропаткин напоминал государственным чиновникам, ратовавшим за образование разветвленной сети общественных организаций помощи, что «в военной среде сам по себе плен считается явлением позорным…все случаи сдачи в плен подлежат расследованию после войны и наказанию в соответствии с законом»[127]. В унисон ему М.В. Алексеев призывал запретить публикацию в газетах объявлений о сборах, так как «пленные находятся в условиях жизни более сносных, чем защитники Родины на фронте, которые ежеминутно подвергаются смертельной опасности». Массовый переход к врагу, по мнению генерала, останавливали до сих пор только сведения о голоде и жестоком обращении со сдающимися в лагерях. Сообщения о сборе денег и организации помощи настроили бы «малодушных, не усвоивших понятие долга, на сдачу». К тому же, собранные средства сократили бы «затраты немцев на содержание наших пленных»[128] и позволили направить высвободившиеся ресурсы на ведение войны. Активными реципиентами позиции военного командования стали некоторые представители общественности, признавшие «широкие ассигнования на улучшения быта военнопленных рискованными, так как они могут вызвать у слабовольных элементов нашей армии представление, что государство относится снисходительно к таким нежелательным явлениям, как сдача в плен здоровых солдат, между тем как с таким представлением нужно всячески бороться»[129].

В призывах наладить отправку продовольственной помощи в лагеря военное командование видело происки врага. Генерал Н.В. Рузский высказал предположение, что противник после установления запрета на вывоз из России хлеба всяческими способами пытается возобновить поставки, распространяя через своих агентов в России слухи о голодном состоянии пленных в Германии и их крайней нужде в сухарях. Генерал указывал, что русские почтовые учреждения из сострадания делают исключения и пропускают «несколько тысяч громоздких посылок в день», тем самым невольно работая на врага. Представители ГШ инициировали проверку на предмет существования тайной организации противника по пересылке сухарей, направив запросы в Комитет Красного креста, сотрудникам которого пришлось апеллировать к примеру пленных англичан, регулярно и в большом количестве получавших нетронутые пакеты со свежими бисквитами, шоколадом и сигаретами. Главы заграничных комитетов помощи также подтвердили, что имеют достоверные сведения об исправном получении пленными посылок, и настаивали на снятии ограничений. В большей степени военных успокоил расчет, что отправка даже 90 тысяч фунтов сухарей ежедневно представляла бы для Германии незначительную пользу, поэтому запрет через определенное время был снят[130].

К этому времени посылочная дискуссия уже вышла за пределы внутриведомственной переписки: в нее включились ревнители государственных интересов в гражданских инстанциях, общественных организациях и печатных изданиях. В ответ на секретное письмо начальника штаба от 29 июля 1915 г. за № 1067 о запрете на пересылку сухарей начальник управления почт и телеграфов отметил, что на имя пленных «через одну только Москву проходит от 20 до 30 пудов сала» и предложил задерживать подобные отправления[131]. Распространяемые среди населения инструкции о почтовых сношениях с военнопленными предупреждали жителей сельской местности от посылки им предметов, которые «могли бы пригодиться врагу: меди, жести, кожи для сапог»[132]. Представители общественных организаций сетовали, что под влиянием этой агитации в обществе создавалось устойчивое ошибочное представление, что посылки военнопленным не доходят до адресатов, так как конфискуются германским правительством[133]. Это удерживало большинство родственников от отправления продовольственных пакетов и усугубляло и без того кризисную ситуацию в деле помощи военнопленным.

На местах военным цензорам было отдано секретное распоряжение «экстренно» объявить редакторам местных газет о недопустимости любых воззваний и объявлений о публичных сборах денег в пользу военнопленных[134]. Во избежание недовольства среди родственников редакторы были обязаны предоставить расписку о неразглашении данного постановления. Единственной мерой, которая сточки зрения представителей армии и государства могла быть предпринята в качестве демонстрации населению участия власти в судьбе своих пленных подданных, была признана политика репрессий по отношению к пленным противника, содержавшимся в лагерях России: сокращение пайка или прекращение выдачи мяса[135].

Позиция военных и политических органов по вопросам помощи во многом определила деятельность общественных организаций. Уже 21 июня 1914 г. при ГУ РОКК было образовано Справочное бюро о военнопленных, однако его потенциал оказался недостаточным для нормальной работы. Нейтральные организации, а также деятели отечественных комитетов отмечали излишнюю медлительность Бюро, которая оборачивалась многомесячным ожиданием запрошенной справки[136]. Центральные державы были вынуждены встать на путь угроз и взаимных репрессий, чтобы добиться ускорения процедуры. И только через несколько месяцев после начала работы в структуре Бюро появились отдел регистрации, который получал списки из Центральных держав и нейтральных стран и вел картотеку, и справочный отдел, осуществлявший переписку с родственниками пленных[137].

Спустя год после начала военных действий был образован Центральный комитет помощи военнопленным при РОКК[138], находившийся под покровительством Александры Федоровны и именовавшийся в обиходе «комитетом императрицы». При оповещении общественности о начале работы данного органа князь Н.Д. Голицын в качестве своей главной задачи продекларировал «создание такого порядка сношений с военнопленными, который бы гарантировал в том, что ни одна посылка не попадет в руки врагов»[139]. При этом не были упомянуты интересы самих военнопленных или мероприятия политической поддержки. Деятели Центрального комитета настаивали на своей первенствующей роли и вместо координации мероприятий и объемов помощи вступили в жесткое противостояние с общественными организациями, которое продлилось вплоть до февраля 1917 г. и отрицательно повлияло на судьбу сотен тысяч пленных. По (субъективному) мнению представителей негосударственных благотворительных организаций, «Комитет императрицы поставил работу так, что даже при громадных средствах, которыми он обладал, он не мог развиться и встать в то положение, в котором он мог бы действительно обеспечить военнопленных всем, что им необходимо. Это была чисто дилетантская работа»[140]. Сами представители комитета признавали свои усилия по организации продовольственной помощи недостаточными и не сумели в полном объеме использовать возможности нейтральных стран для увеличения ее масштабов. Напротив, в 1915 г. при переговорах со шведской стороной они пошли на сокращение одной из партий, «чтобы подарки попали к Рождеству»[141].

Деятельность Центрального комитета осложнялась наличием множества дублирующих структур в крупных государственных и военных учреждениях при отсутствии разделения компетенций. Собственный отдел по вопросам военнопленных в конце декабря 1915 г. был создан при МИД, в 1916 г. при ГУ ГШ возник отдел эвакуационный и по заведованию военнопленными[142], который помимо размещения и содержания иностранных подданных отвечал за прием и транспортировку вернувшихся из Центральных держав инвалидов и бежавших. Сотрудники всех государственных институтов помощи были ограничены в возможности брать на себя инициативу и ответственность заключения каких-либо соглашений по изменению порядка содержания военнопленных, а также были вынуждены учитывать общую внешнеполитическую обстановку и внутриполитическую конъюнктуру.

После снятия полуофициального запрета на деятельность в сфере помощи военнопленным весной 1915 г. центром публичной активности стала Москва, нередко противопоставлявшая себя северной столице. Наиболее активной структурой, распространившей свою деятельность на всю территорию Россию и за границей, стал МГК. Примечательно, что он быстрее государственных организаций наладил контакты с немецкой стороной и получил из Берлина официальное разрешение на оказание помощи пленным при контроле комендатур[143]. Осенью 1915 г. в здании Московской городской думы начал свою деятельность хозяйственный отдел МГК, вся работа которого держалась на плечах добровольного женского персонала. Позже владелец торгового дома Л.Л. Катуар предоставил отделу помещение, оборудование и постоянно поставлял продукты. По примеру предпринимателя пожертвования вносились частными обществами и товариществами («Караван», «Кузнецов и К» и др.), а также крестьянами отдельных деревень[144]. Кроме того, при МГК возникли отдел по сбору книг и отдел общения русского военнопленного с семьей и родиной. По его инициативе 1 ноября в городе был проведен однодневный сбор пожертвований, в ходе которого было роздано 300 тыс. листовок и собрано около 100 тыс. рублей[145]. Комитету удавалось привлечь к своей деятельности людей, хорошо знакомых с положением и нуждами пленных. С ним сотрудничали побывавшие в Центральных державах с инспекциями сестры милосердия, через которых многим пленным удалось передать доверенности на получение семьями пособий, а также личные просьбы об устройстве дел, материальной помощи и правовой защите[146].

Важной составляющей деятельности МГК стала юридическая помощь родственникам военнопленных. Функционеры комитета отмечали, что процесс утверждения доверенностей обрастал многочисленными бюрократическими препонами. Ответственные чиновники не только сами не занимались включением родственников в соответствующие списки, но и после запросов общественных организаций требовали визирования доверенностей в испанском представительстве в Германии. В целях информирования родственников и самих пленных юридический отдел МГК систематизировал существующие постановления и издавал специальные сводки в виде плакатов, рассылаемых во все заинтересованные организации и в лагеря. Кроме того, для различных категорий родственников и ситуаций в комитете были разработаны трафаретные письма, которые должны были облегчить получение необходимых документов[147].

Собственные отделы помощи военнопленным с соответствующими отделениями на местах возникли при Главном комитете Всероссийского земского союза и Всероссийского союза городов (далее — ГК ВЗС и ВСГ). Они занимались сбором пожертвований, принимали заказы на изготовление и доставку в лагеря стандартных продуктовых пакетов из России и нейтральных стран[148]. ВЗС также занимался просветительской деятельностью среди населения. В распространявшихся на местах плакатах доходчиво разъяснялись вопросы получения справок о местонахождении пленного (при этом подчеркивался бесплатный характер данных сведений), отправления денежных переводов и посылок, указывались запрещенные цензурой темы писем[149]. Отдельные акции по сбору сухарей для военнопленных устраивали общество «Частная помощь нуждам войны», Союз сестер милосердия Кишинева и др.[150] Особым направлением общественной активности стало снабжение лагерей книгами, учебниками и пособиями. Массовой отсылкой и выполнением индивидуальных заказов занимались Общество Герцена и Лозаннский комитет помощи[151].

Инициатива помощи снизу, исходившая от родных военнопленных или от благотворительных комитетов, часто наталкивалась на препятствия со стороны местных властей. Например, акмолинский губернатор ограничивал деятельность омской организации, требуя, чтобы «она помогала только тем военнопленным, кто свято исполнил свой долг перед Отечеством». Фактически общественные организации не могли выполнить этого условия, так как не имели возможности разбираться в причинах попадания к противнику отдельных лиц. Например, волынский губернатор вплоть до апреля 1915 г. вообще запрещал создание комитета помощи[152].

Общественные организации пытались преодолеть возможное негативное отношение к пленным со стороны политических органов, армии и широкой публики. В тексты обращений включались разъяснения, что многие солдаты «вынуждены были отойти далеко назад не по своей вине, не по упадку воинского духа, а потому, что истощились у нас запасы снарядов и оружия. Много народу попадает в плен ранеными, и об этом долго никто не знает. Вот почему помогать пленным не только стоит, но и необходимо»[153]. Листовки призывали к поддержке заключенных лагерей, ссылаясь на традиции русской благотворительности: «Широкою волной всегда текли пожертвования народных масс туда, где нужно было подсобить чужому горю и облегчить чужие страдания. Поэтому мы уверены, что не останутся они безучастными к страданиям пленных и не оскудеет рука дающих в оказании им помощи»[154].

О необходимости планомерной организации помощи военнопленным из соображений «правильно осознанного государственного интереса» заговорили и юристы. На страницах своих профессиональных изданий правоведы предупреждали, что заключенные лагерей «или не вернутся, или вернутся бессильными, нетрудоспособными инвалидами и лягут тяжким бременем на общество». Одной из причин материальной поддержки представлялся имидж страны, так как «резкая разница их положения с другими пленными роняет нас в глазах наших союзников, обнаруживая нашу общественную беспомощность». В качестве собственного возможного вклада юристы видели посредничество в написании ходатайств в ведомства и писем в лагеря, ибо: «кто видел письма, которые деревня пишет за границу, тот знает, как часто они не могут достичь своего назначения»[155]. О том, что помощь пленным является «делом национального достоинства и предупреждения тяжких последствий», убеждали общественность и деятели РОКК. При этом они снимали ответственность с государства, наладить помощь которого было бы слишком сложно, и взывали общественность прийти «на помощь голодающим соотечественникам»[156].

Параллельно со столичными организациями общества и отделы помощи русским военнопленным возникали в провинции[157]. Небольшие комитеты, не имевшие выхода на заграничные организации или лагеря, действовали через МГК, ВЗС и ВСГ. При этом они ограничивали свои усилия поддержкой «только собственных уроженцев»[158]. Одной из распространенных форм их активности стал институт «крестников» или «опекаемых». По примеру Франции и при посредничестве благотворительных комитетов на местах желающие брали на себя обязанность перечислять ежемесячно какую-либо сумму на формирование посылок конкретному нуждающемуся пленному[159]. Инициатива Москвы по распределению крестников была вынужденно трансформирована в условиях провинциальных городов. Указанная в циркуляре МГК ежемесячная сумма в 7 руб. была признана непосильной для опекунов, в число которых нередко входили несостоятельные граждане и даже дети. В результате было решено вернуться к принципу добровольного самообложения[160]. Необходимо, однако, учитывать слабый размах данной акции: по данным МГК институт попечителей на 1 января 1917 г. охватывал своей деятельностью 3372 пленных, на 1 июля — 6573[161]. К тому же, общественные организации стремились включить в списки только «больных и безродных», много времени и усилий растрачивая на многоразовую проверку социального статуса и материального положения пленных[162]. Подобный индивидуально-адресный вариант помощи был негативно воспринят немецкой стороной. Опасаясь организованного шпионажа, комендатуры удаляли с пакетов сведения об отправителе и получателе и в массовом порядке передавали их лагерным комитетам для распределения среди нуждающихся.

По инициативе сотрудников МГК к активному участию в деле помощи военнопленным привлекались представители творческих профессий, включая именитых мастеров. К примеру, скульптор Н.А. Андреев к выходу одного из литературных сборников разработал композицию «Лев в оковах», а художник В.И. Суриков передал в МГК одну из своих картин с подписью «В пользу русских пленных за границей». В этом же издании князь Е.Н. Трубецкой апеллировал к чувству национальной гордости: «…забвение о тех, которые понесли за нас величайшие жертвы и в тяжком плену не перестают страдать за родину, есть признак упадка и омертвения национального чувства. Наше пассивное отношение к ужасам германского плена учитывается в Германии как предвестник той малодушной покорности, с какою мы по окончанию кампании примем наш собственный плен». Суммы, вырученные от распространения сборников и газет, передавались в благотворительные организации на закупку продуктов для военнопленных[163].

Находкой московских благотворительных учреждений стал городской День пленных, впервые проведенный 31 октября 1915 г. и нашедший широкий отклик в среде университетской молодежи, адвокатов, врачей и юристов. Профессора и сотрудники МГК организовали теоретическое освещение вопросов военного плена и необходимости организации помощи. Литераторы и художники (среди них В. Брюсов, А.Н. Толстой, Васнецовы, В.Д. Поленов) передавали в помощь заключенным свои произведения или денежные суммы. Несмотря на то, что по столице «ходило» 3,5 тыс. кружек, основная сумма была пожертвована в виде крупных взносов от товариществ и отдельных предпринимателей[164].

Одним из центров заграничной помощи русским военнопленным стала нейтральная Швейцария. В Берне осенью 1915 г. при ЦК помощи русским гражданам была организована особая секция, которая занималась закупкой продуктов для шести крупных немецких лагерей на средства от МГК: сухарей, конденсированного молока, какао и бульона. Данная организация предпочитала работать не с отдельными пленными, а с лагерными комитетами. Исключение делалось в случаях поступления денежных сумм от просителей из России, предполагавшихся для облегчения участи родственников в плену[165]. В Женеве возник Комитет помощи военнопленным евреям, уделявший особое внимание поддержке выходцев из оккупированных областей Польши и Прибалтики, лишившихся связи с родственниками[166]. В 1916 г. в Лозанне проживающими там представительницами русской элиты при поддержке дипломатов был создан Комитет помощи русским пленным. На частные пожертвования из России, Швейцарии, Франции и Италии, а также на сборы от концертов и денежные переводы пленных и их родственников организация отсылала продукты, одежду, книги и предметы культа в лагеря Центральных держав. В течение года комитету удалось отправить около 50 тонн различных грузов, однако вскоре деятельность была затруднена введенным швейцарскими департаментами ограничением на вывоз продуктов из страны[167].

Множество небольших комитетов были образованы и в других нейтральных странах. К примеру, в Гааге возникла Русская секция помощи военнопленным, действовавшая при финансовой поддержке МГК, а также принимавшая частные заказы из офицерских лагерей[168]. Одна из организаций образовалась в Стокгольме по инициативе жены русского посланника Н.В. Неклюдовой. В 1916 г. здесь возникли польский и латвийский отделы, занимавшиеся поддержкой военнопленных только этих национальностей[169]. Наиболее активным заграничным представительством МГК стал комитет в Копенгагене. Через данную структуру осуществлял свою деятельность и Комитет императрицы[170]. Специальные отделы были сформированы в странах Антанты (например, в Лондоне, Париже, Лионе), где на суммы открытых союзными правительствами кредитов закупались на международном рынке продукты для лагерей[171]. Последние прекратили свою деятельность сразу же после заключения сепаратного мира.

В своей работе в лагерях заграничные комитеты нередко наталкивались на противодействие немецких военных органов. Первоначально Прусское военное министерство (ПВМ) высказало опасение, что производимые офицерами заказы продуктовых пакетов за границей могли бы создать «невыгодное впечатление» у международной общественности о состоянии снабжения в Германии[172]. Строгому контролю подвергалась корреспонденция пленных с комитетами по другим вопросам. Попытки благотворительных организаций выяснить более детально нужды пленных с помощью анкет заканчивались неудачей, так как комендатуры просто не выдавали комитетчикам заграничные послания даже после настоятельных просьб испанских посредников[173].

Масштабом и характером деятельности среди иностранных благотворительных организаций выделялся американский Союз молодых христиан (YMCA). Помимо материальной поддержки, целью данного учреждения было стремление «оказать русским военнопленным такую помощь, которая дала бы им возможность самостоятельно встать на ноги». В организованных YMCA школах обучали «портняжному, столярному, переплетному и другим ремеслам…. стремились скрасить монотонность жизни военнопленных разумными развлечениями»[174]. В лагере Вормс пациенты лазарета получили от Союза краски, граммофон, настольные игры и столярные инструменты. Здесь же была обустроена школа для неграмотных[175]. В Коттбусе на протяжении целого месяца проходил инициированный YMCA шахматный турнир, в котором участвовало около 40 военнопленных и множество зрителей[176]. Во многих лагерях Союз оборудовал спортивные площадки и закупил инвентарь для занятий теннисом, футболом, крокетом и борьбой[177]. Работники Союза стремились поощрять выбранные пленными комитеты взаимопомощи.

В газетах YMCA осуществлялась активная пропаганда необходимости гигиенических и санитарных мероприятий, борьбы с распространением венерических заболеваний и алкоголизмом. Кроме того, издания содержали практические советы по полезному использованию лагерного досуга для изготовления занимательных вещиц из бытового мусора: консервных коробок и посылочных ящиков[178]. Мероприятия Союза по оказанию помощи всегда сопровождались миссионерской деятельностью: распространялись тексты о необходимости веры в Христа, переведенные на русский язык религиозные песни. По признанию самих заключенных, «Союз возродил в них потерянную веру в Бога и людей»[179].

YMCA продолжал свою деятельность и после Октябрьской революции. В сотрудничестве с ВЗС и ВСГ американское благотворительное учреждение занималось устройством питательных пунктов на пути следования возвращавшихся из Германии русских военнопленных. В программу мероприятий Союза было включено устройство при госпиталях парикмахерских, библиотек, читален, помещений для музыки, общественных игр, кинематографов и концертов, раздача табака[180].

Интенсивное использование военной пропагандой стран-участниц образа военнопленных, страдающих от произвола противника, породило настоятельные требования общественности предпринять определенные шаги для улучшения их положения. В 1915 г. по инициативе российской вдовствующей императрицы Марии Федоровны и МККК, а также при посредничестве Датского Красного Креста государства-противники на Восточном фронте договорились об обмене делегациями для осмотра лагерей военнопленных[181]. Опасения сторон, что подобные инспекции могут быть использованы противником в целях военного шпионажа, привели к включению в состав комиссий женщин — сестер милосердия, казавшихся в меньшей степени склонными к разведывательной деятельности. В целом за период войны в германских лагерях побывало шесть делегаций, каждая из которых состояла из русской сестры милосердия, представителя Датского Красного Креста и сопровождающего их немецкого офицера.

В обязанности сестер входило проведение бесед с пленными, передача их жалоб комендатурам немецких лагерей и командованию армейских корпусов, им было доверено распределение между пленными крупной суммы денег, а также право (пусть формального) выступления в ПВМ. При подготовке поездки немецкие военные органы исключили из маршрута посещений рабочие команды прифронтовых областей и агитационные лагеря. С целью скрыть от международной общественности и, прежде всего, от русского правительства факт привлечения военнопленных к работам на военных предприятиях, немецкие военные органы тратили неимоверные усилия по перемещению солдат, задействованных когда-либо на подобных работах или получивших увечья на производстве, из одного лагеря в другой на время пребывания там инспекции[182]. Возможно, подобные мероприятия были излишни, так как в завершающем выступлении в Берлине сестры милосердия отказались обращаться к теме принудительного труда, отметив: «Что касается часто высказываемых жалоб о привлечении военнопленных к работам, приносящим вред их родине, мы не будем углубляться, так как это понятие во время настоящей войны полностью изменило свой характер»[183].

Большинство командированных в Германию и Австрию сестер принадлежали к русской традиционной элите. По обычаю предвоенной эпохи первые поездки сопровождались многочисленными приемами в домах местных аристократов и в императорском дворце. Это вызвало столь жесткую критику русской общественности, что из программ последующих делегаций подобные визиты были исключены[184]. Подбор состава инспекционных комиссий привлекает внимание и по другой причине. С первой делегацией в Германию отправилась вдова командующего генерала Наревской армии Е.А. Самсонова, которая с согласия немецкой стороны наряду с посещениями лагерей занималась поисками захоронения своего мужа А.В. Самсонова и последующим вывозом его останков в Россию. Во второй состав комиссий вошли сестры милосердия А.В. де Витт и 3. Клюева — жены пленных генералов, содержавшихся в лагерях Бишофсверд и Кенигштейн[185].

В ходе визита ПВМ пошло навстречу настоятельным просьбам сестер милосердия Клюевой и де Витт, разрешив им часовое свидание с мужьями наедине. В качестве условия для встречи генералы должны были подписать обязательство следующего содержания: «В случае разрешения свидания с моей супругой, для свободного разговора с ней, я сим письменно отдаю честное слово на то, что не буду передавать моей супруге никаких писем или бумаг, ни от себя, ни от других военнопленных, буду разговаривать с супругой исключительно о личных и семейных делах, касающихся только родственных мне лиц, не буду распространять между военнопленными лагеря никаких известий о военных делах или предприятиях, узнаваемых мною в течение разговора от моей супруги»[186].

Однако вскоре немецкие военные органы обнаружили, что посещения сестер оказывают отрицательное воздействие на военнопленных солдат. Последние по окончании бесед со своими соотечественницами, проходившими в соответствии с международными соглашениями без свидетелей, стали массово отказываться от работ. К тому же цензура писем генералов Н.А. Клюева и Л.В. де Витта к женам продемонстрировала немецкой стороне, что ни офицеры, ни сестры не собираются сообщать в России о положительной стороне содержания военнопленных в Германии. Клюев даже призывал сестер выступить с требованием прекращения взаимных репрессий, ухудшающих и без того безысходное положение военнопленных. Берлин счел бессмысленными дальнейшие реверансы в сторону русских комиссий и собирался отказать Клюевой в последнем свидании с мужем. Тем не менее, после эмоционального обращения сестры, что ей невыносимо тяжело быть рядом с супругом и не иметь возможности попрощаться с ним до конца войны, а может быть, и навсегда, третья встреча все же состоялась[187].

Возвращавшиеся из инспекционных поездок сестры принимались вдовствующей императрицей и сообщали ей о своих наблюдениях[188]. Отчеты и дневники публиковались в изданиях РОКК и в отдельных брошюрах[189]. Однако сведения о тяжелом положении пленных были в большей степени использованы в целях пропаганды, чем для организации планомерной помощи. Более весомыми были последствия на местах, где сами пленные свидетельствовали об улучшении режима и повышении внимания комендатуры к жалобам заключенных на произвол охраны. Кроме того, делегаты Датского Красного Креста, входившие в состав комиссий, активизировали свою деятельность по организации поддержки русских военнопленных[190]. В целом же взаимные визиты сестер милосердия в лагеря, состоявшиеся в результате соглашения между монархиями на Восточном фронте, представляются скорее пережитками аристократической традиции ведения войны и являются яркой иллюстрацией непрямолинейного движения к войне тотальной.

После Февральской революции общественные организации в унисон с новой властью обвинили в неудачах помощи русским военнопленным прежний режим. МГК, начавший выпуск специального журнала «Русский военнопленный», утверждал, что «…старая власть, вставшая на точку зрения, с которой страдалец за родину, пленный казался ей чуть ли не синонимом изменника родине, чрезвычайно отягощала эту трагедию [положение военнопленных — О.Н.]. Работа по организации и осуществлению помощи русским военнопленным протекала в полном безмолвии, вырванная из бодрящей атмосферы гласности и народного сочувствия, натыкаясь на многочисленные и всякого рода препятствия»[191]. Неспособность уже нового правительства обеспечить пленным должную поддержку также объяснялась последствиями политики царского режима, обусловившей существование множества ведомств и несогласованность их усилий. После февраля 1917 г. вопрос о помощи военнопленным рассматривался общественными организациями как одно из возможных полей сотрудничества с новой властью. В Декларации Первой российской конференции работников РОКК провозглашалось намерение «усилить заботы о пленных товарищах, братьях и друзьях наших» и «поспешить на помощь правительству нашим опытом и знаниями на фронте, в тылу и в лагерях военнопленных»[192]. Общественные организации пытались готовить военнопленных к возвращению в свободное отечество, для чего распространяли в лагерях тематические брошюры[193].

Принципиальных изменений в порядке финансирования и организации помощи все же не произошло. Уже в конце марта 1917 г. сенатор А.Д. Арбузов, сотрудник ликвидированного Центрального комитета помощи военнопленным, докладывал на заседании ГУ РОКК об отсутствии денежных средств на счетах организации и о необходимости продовольственной помощи военнопленным, приостановка которой грозила последним голодным вымиранием. На основании этого РОКК направило Временному правительству ходатайство об отпуске 4 млн руб., причем оно содержало просьбу об ускорении решения и выдаче аванса в обход Межведомственного совещания. Несмотря на повторные личные обращения графа П.Н. Игнатьева к отдельным членам правительства, вплоть до начала мая запросы оставались без ответа. Полученная позже от Г.Е. Львова бумага настаивала на соблюдении порядка рассмотрения вопроса согласно правилам, установленным еще в январе 1915 г.[194] В свою очередь, товарищ министра финансов обратил внимание РОКК на тот факт, что материальная помощь военнопленным не была осуществлена даже тогда, когда в деле участвовала бывшая императрица, намекая, что в данный момент подобные мероприятия тем более невозможны[195].

Основная дискуссия по вопросам помощи русским военнопленным протекала в общем русле попыток нового правительства унифицировать деятельность общественных организаций на фронте и в тылу, подчинив их государственным структурам. Частная благотворительность рассматривалась как «следствие неподготовленности старой власти к разрешению задач, вызванных войной в деле снабжения армии», вследствие чего обеспечение тыла и фронта приняло «уродливую форму»[196]. Однако сами общественные организации, прежде всего ВСГ и РОКК, признавая необходимость создания контролирующего и направляющего органа, выступили резко против полного подчинения центральным ведомствам. Причем РОКК, ранее подчинявшееся государственным институтам, стало настаивать на своем международном статусе и сохранении автономии в делах внутреннего распорядка[197]. Деятельность организаций по вопросам помощи военнопленным так и не была унифицирована, ограничившись структурными изменениями отдельных комитетов[198].

Попытка создать собственные организации помощи предпринималась со стороны досрочно возвратившихся на родину пленных. Союз бежавших и Союз вернувшихся военнопленных ставили своей целью не только помощь товарищам в трудоустройстве или работу с соответствующими учреждениями помощи, но и регистрацию возвращавшихся, проведение встреч и сбор исторического материала о жизни в лагерях. Обе организации занимались устройством митингов, сбором денег, публикацией речей ораторов в прессе, а также призывали самих репатриантов принимать «серьезное участие своим трудом в деле помощи»[199].

С апреля 1918 г. выработкой перспективных линий и координацией мероприятий репатриации и реабилитации военнопленных старой армии занималась созданная в составе Наркомвоендела Центральная коллегия по делам пленных и беженцев (далее — Центропленбеж)[200]. Вынужденная развертывать свою деятельность за счет использования запасов продовольствия и обмундирования общественных организаций, она первоначально допускала их участие в межведомственных совещаниях. Однако почти сразу совместная работа привела к конфронтации. РОКК, сославшись на свой негосударственный статус, отказывалось подчиняться распоряжениям центральных органов, обосновывая необходимость самостоятельной деятельности внешнеполитическими трудностями советского правительства. Данный демарш был поддержан МГК, заявившим, что «выдача представителям Центропленбеж сертификатов Красного Креста является актом фиктивным и может лишь уронить авторитет РОКК в глазах иностранных правительств и общественных организаций». В ответ председатель Коллегии указал на распоряжение Совета народных комиссаров (СНК), согласно которому РОКК было обязано не только выполнять все задания Центропленбеж, но и отчитываться перед ней в своей деятельности[201]. Противостояние по вопросам разделения компетенций возникло и между общественными организациями и советским представительством в Берлине. Последнее «во избежание двоевластия» требовало, чтобы деятельность МГК за границей проходила исключительно под его контролем[202].

Под предлогом централизации мероприятий репатриации государственные органы переводили в свое ведение санитарные учреждения общественных организаций вместе с оборудованием и персоналом[203]. Мощная атака была проведена на более слабые в ресурсном отношении комитеты пленных. Центропленбеж регулярно подчеркивала, что «всевозможные союзы военнопленных, например: Союз бежавших из плена, Союз близких и родных, Союз военнопленных врачей — суть организации частного характера, действующие как таковые совершенно самостоятельно и независимо, и органами Коллегии не являются»[204]. Пользуясь материальной базой общественных организаций, государственные институты отказывали им в политическом признании, особенно жестко ограничивая их внешнеполитическую самостоятельность. Тем не менее, как отмечает Б. Физелер, только к 1920 г. новой власти удалось поставить под государственный контроль всю сферу социального обеспечения[205].

Пытаясь организовать отправку продуктов в немецкие лагеря, советские органы использовали наработанные их предшественниками методы. Так, в марте 1919 г. был организован День пленного со сбором пожертвований[206]. Жители провинции призывались к сдаче продуктов, что должно было свидетельствовать о «демократичности и поддержке советской власти, стоящей за пролетариат»[207]. Однако после заключения сепаратного мира и в условиях продовольственного кризиса в России государственная и общественная помощь военнопленным практически сошла на нет. Поток отправляемых из России посылок иссяк, исчезла возможность заказа пакетов за границей, к тому же прекратилась всякая поддержка со стороны бывших союзников. Перед лицом грозящей русским военнопленным катастрофы РОКК был вынужден обратиться за помощью к американским организациям[208].

В разгар большевистской кампании по свертыванию частной благотворительности общественные организации акцентировали внимание публики и государственных институтов на трудностях репатриации, чтобы доказать необходимость своего дальнейшего существования. Представители Союза городов критиковали «неудовлетворительное состояние» дела помощи и настаивали на привлечении к нему «крупных общественных сил»[209]. В московской прессе широко освещались недостатки централизованных мероприятий по обеспечению первых прибывших из Германии партий инвалидов. Образ больных и страдающих калек должен был пробудить у руководителей организаций, в том числе и государственных, чувство стыда и желание активизировать свою деятельность: «Только при содействии всех граждан…горе и нужда этих страдальцев могут быть сколько-нибудь облегчены»[210].

В неблагоприятной атмосфере МГК пытался и далее отстаивать имущественные интересы пленных, будируя в Советах вопрос о юридическом статусе еще не вернувшихся и их семей[211]. На базе МГК был организован Съезд общественных организаций по вопросам правовой защиты военнопленных и их семейств, на котором была принята резолюция о возложении юридического представительства пленных на соответствующий отдел МГК, настаивавший на упрощении процедуры свидетельствования доверенностей, конкретизации прав русского санитарного персонала и т. д.[212].

В развернувшемся обсуждении о возвращении военнопленных активно участвовали не только организованная общественность, но и широкие круги населения. Задержка репатриации после заключения мира породила поток обращений от волостных советов, собраний учителей, солдат и солдаток и отдельных граждан в адрес СНК с вопросами: «какие меры приняты к размену военнопленных и почему меры принимаются так медленно?». Некоторые письма принимали форму категоричных требований «принять меры к возвращению [пленных] на родину к своим семьям… в крайнем случае, пойти на компромисс с государствами, задерживающими наших братьев». Особенно многочисленными были обращения родственников с просьбами «вернуть кормильцев домой»[213].

Сами военнопленные, досрочно вернувшиеся на родину, «из чувства вины перед оставшимися в лагерях» пытались поддержать деятельность сообщества через создание «социальных сетей» и лоббирование собственных интересов. Еще во время пребывания в Германии наиболее активные военнопленные пытались наладить контакты между отдельными лагерями, однако эти попытки имели подпольный характер из-за противодействия немецкой стороны. Советское Бюро по делам военнопленных в Берлине, активно стимулировавшее подобные связи с целью распространения революционного влияния в лагерях, допустило создание Временного центрального правления союза бывших русских военнопленных и интернированных в Германии, нацеленного на активизацию этого влияния после возвращения на родину[214].

Непродолжительный период после очередной смены власти организациям пленных удавалось представлять интересы стихийно возвращающихся. В одном из своих многочисленных обращений Союз бежавших укорял Центропленбеж, что «прибывающие в Москву как и когда попало [пленные] до изнеможения ходят по различным учреждениям, не зная, где найти помощь. Многие из них приходят в Комитет, заявляя, что Коллегии переполнены»[215]. Примечательно, что Союз подчеркивал необходимость отличия статуса бежавших от возвращающихся обычным порядком: «… акт побега из плена при самых тяжелых условиях, а не нормальный переезд в санитарном поезде, а также та экономия, которую для страны несет каждый бежавший насильственным порядком из плена (1300 р.), ставит всех бежавших явно в особое положение»[216].

Заметной общественной акцией в поддержку интересов пленных стал в 1919 г. Всероссийский съезд местных коллегий о пленных и беженцах, в составе которых работали многие репатриированные. По итогам заседаний была принята «Резолюция о помощи русским военнопленным за границей», в которой участники, хотя и в рамках господствующего мнения, требовали от советского правительства принятия конкретных шагов по облегчению их положения: «Съезд полагает, что подобное вопиющее беззаконие [остановка репатриации — О.Н.] не может быть оставлено без самого категорического протеста со стороны Советской России, выраженного как союзным державам, так и правительствам Германии, Австрии… Съезд считает справедливым в случае дальнейшей задержки русских пленных применение соответствующих репрессивных мер возмездия к представителям буржуазии поименованных государств, проживающих на территории Советской России»[217].

Значительное внимание проблеме репатриации уделяли и Всероссийские съезды Советов. 4 июня 1918 г. V Съезд принял «Приветствие русским военнопленным, находящимся в разных местах». Текст послания завершался резолюцией, обязывавшей советскую власть «и при самых трудных условиях сделать все возможное для обеспечения братьев-военнопленных»[218]. Затянувшееся решение вопроса, к которому добавилось интернирование в Германии красноармейцев, стало темой обсуждения на VIII Съезде Советов в феврале 1920 г. В обращении «Ко всем гражданам РСФСР, находящимся за границей» делегаты выражали уверенность, что, «вернувшись в Россию, бывшие военнопленные и интернированные займут свое место в рядах строителей коммунизма». В резолюции ВЦИК было поручено «принять все зависящие меры к ускорению возврата военнопленных и интернированных»[219].

I.4 «Борьба за военнопленных равноценна фронтовому сражению»[220]: солдаты и офицеры русской армии в «европейской гражданской войне»

Досрочное окончание войны на Восточном фронте не принесло русским военнопленным быстрого освобождения и столь желанного возвращения на родину. Растянувшаяся на несколько лет репатриация стала предметом сложной игры различных политических сил: Германии, Советской России, антибольшевистских правительств, стран Антанты и новых государственных образований на обломках Российской империи. Опираясь на тезис Й.Баура, можно утверждать, что военнопленные старой армии способствовали переносу конфликтных линий гражданской войны в России не только на внутриполитическую ситуацию в Германии[221], но и на европейскую политику в целом.

После заключения перемирия на Восточном фронте положение победителя и огромная разница в численности немецких и русских пленных позволили Германии определять порядок репатриации в соответствии с собственными планами задержать дешевую рабочую силу вплоть до окончания войны на западе. У. Хинц характеризует подобную ситуацию как «пик радикализации военного плена», когда «граница между военным институтом и экономическим рабством стала максимально подвижной»[222]. В соглашении от 25 января 1918 г. советской делегации была навязана первоочередность возвращения всех раненых и больных военнопленных без различия чина (должности) или служебного положения[223]. Переговоры по порядку отправки пригодных к службе затянулись вплоть до июня 1918 г., и, несмотря на сопротивление советской стороны, в договор был вписан принцип обмена «один на один, чин на чин»[224], затягивавший возвращение на неопределенный срок. Основным условием репатриации была признана ее добровольность: военнопленные могли вернуться на родину только по своему желанию. С разрешения взявшей их в плен страны они получали возможность остаться на ее территории или отправиться в любое другое государство, согласное их принять[225].

В соответствии с соглашениями, с июня до ноября 1918 г. основную массу репатриируемых составили инвалиды или больные военнопленные. Обмен трудоспособными протекал вяло и был полностью остановлен в октябре 1918 г. после разрыва дипломатических отношений и высылки советского представительства из Берлина. Радикальный пересмотр немецких планов в отношении военнопленных произошел после заключения Компьенского перемирия и начала революции в Германии. Это решающим образом изменило роль русских военнопленных в немецкой экономике, разом превратив их в опасных конкурентов на рынке труда и в серьезную финансовую обузу[226].

В возникшем после падения монархии хаосе сторонники первой немецкой республики пытались нейтрализовать военнопленных как угрозу дополнительных беспорядков. Местные советы провозглашали заключенных «товарищами» и «братьями», а также гостями Германии. Взамен на гарантию обеспечения и обещания скорейшей отправки им предлагалось сохранять спокойствие и оставаться на местах «во имя интернационального братства народов»[227]. В крупнейшем лагере в окрестностях Мюнхена, Пухгейме, состоялось выступление министра-президента Баварии Курта Эйснера, объявившего военнопленных свободными людьми и спровоцировавшего тем самым беспрепятственный выход русских в город[228]. И если пленные офицеры демонстрировали равнодушие по отношению к революционной пропаганде[229], то солдаты начали налаживать связи с левыми либо использовали политический кризис в своих личных целях: для смены рабочего места, бегства из тюрьмы или самовольного возвращения на родину[230].

Уже с этого времени в судьбу русских пленных начали активно вмешиваться победители. В бывших союзниках Антанта видела возможную помеху возвращению собственных граждан «домой до Рождества», а также угрозу для продовольственного обеспечения на освобождаемых немецкими армиями территориях. Комиссия по перемирию в Спа потребовала немедленной эвакуации русских солдат с левого берега Рейна вместе с немецкими частями[231]. Уверения германского командования, что выполнение данного условия приведет к ухудшению состояния и даже гибели значительного количества пленных, не были приняты во внимание. Более того, русские были на несколько месяцев исключены Антантой из мероприятий международной помощи и попали в абсолютную зависимость от катастрофической продовольственной ситуации в Германии[232].

В сложившейся обстановке первоочередной задачей немецких военных органов стало восстановление системы лагерей и немедленная транспортировка русских пленных через неустановленную пока восточную границу. Беспрецедентный размах этого мероприятия отражают статистические данные: если к декабрю 1918 г. в Германии насчитывалось примерно 1,2 млн русских военнопленных, то уже через месяц их число сократилось до 650 тыс.[233] Моритц Шлезингер, глава наспех организованного Центрального управления военно- и гражданскими пленными, описывал репатриацию конца 1918 г. как «человеческую трагедию». Немецкие чиновники, не имея никакого контакта с принимающей стороной, посылали «транспорт за транспортом» в неизвестность. Однако возможное прекращение отправки у самого Шлезингера вызывало еще большие опасения, так как заключенные лагерей, «долгие годы отрезанные от мира, без… известий с родины, возбужденные про- и антибольшевистской пропагандой, стремились только домой. Они не подчинялись дисциплине, разрушали лагеря, атаковали охрану, провоцируя ее на использование оружия… [мы] могли только форсировать транспортировку»[234].

Через два месяца представители стран Антанты, опасавшиеся усиления большевистской армии и планировавшие использовать военнопленных в разгоравшейся в России Гражданской войне, попытались поставить под свой контроль репатриационные мероприятия. Комиссия по перемирию выдвинула германской стороне ультиматум прекратить транспортировку до 16 января 1919 г. Несмотря на повторные сообщения о единичных случаях продолжения отправки, массовый поток был остановлен. Этот шаг еще в большей степени осложнил ситуацию в лагерях, вызвав радикализацию политических конфликтов среди пленных и столкновения с охраной[235].

В ответ на давление победителей немецкое правительство отказалось от содержания русских военнопленных[236]. Голодную катастрофу в лагерях предотвратило только вмешательство Американского Красного Креста, наладившего поставки и распределение продовольствия[237]. В феврале 1919 г. в лагерях появились делегации Межсоюзной комиссии по возвращению русских военнопленных, в состав которых были включены и офицеры белых армий[238]. Под прикрытием намерений улучшить ситуацию с обеспечением среди пленных началась агитация за вступление в антибольшевистские формирования. Глава Комиссии генерал-майор Малкольм распространил в лагерях призыв оказывать содействие представителям Антанты, которые, по его словам, являлись единственными истинными защитниками интересов русских солдат и офицеров[239]. Для использования бывших военнопленных офицеров царской армии на стороне интервентов в Гражданской войне в России англичане организовали отправку добровольцев в школу для английских офицеров Нью-Маркет[240]. Шлезингер упоминает о существовании так называемого балтийского лагеря, заключенные которого состояли из рекрутированных английской миссией военнопленных и были изъяты из подчинения немецким ведомствам[241].

Политическое значение репатриации военнопленных признали и другие участники международной игры: большевистское и контрреволюционное правительства. Тесно сотрудничавший с советским представительством Шлезингер отмечал, что «вопрос о военнопленных был для русской [советской — О.Н.] стороны не только гуманитарным вопросом, но и оценивался как первоочередная политическая задача для восстановления дипломатических отношений»[242]. А.В. Колчак, в свою очередь, прямо заявлял, что его интересы в деле помощи русским военнопленным «находятся в тесной связи с возможностью использования надежного элемента для борьбы с большевизмом на европейских фронтах в согласии с союзниками»[243]. Однако политика Антанты была двойственна: победители поддерживали белых, не порывая окончательно контактов с большевиками, так как не были уверены, кто выйдет победителем из Гражданской войны[244].

Удачным ходом советской стороны стало использование опыта общественных организаций помощи военнопленным, действовавших при царском и Временном правительствах, а также привлечение к работе репатриационных органов специалистов, имевших контакты за рубежом. В рамках Комиссии по исследованию опыта мировой войны при активном участии функционеров МГК Н.М. Жданова и Д. Навашина началось изучение документации дореволюционных ведомств. Это позволило получить приблизительные данные о количестве и состоянии репатриируемых и начать на их основе разработку последовательной программы действий. Кроме того, функционеры общественных организаций отправлялись за границу, чтобы использовать личные связи для реализации советской внешней политики.

Проводниками интересов антибольшевистских сил стали русские дипломатические представительства, отказавшиеся признать советскую власть. В ответ на аккредитацию со стороны контрреволюционных правительств заграничные миссии высказали идею отправки военнопленных на юг и в Сибирь, в том числе, принудительными методами[245]. В качестве первого конкретного шага предлагалось сформировать из русских пленных десантный корпус для борьбы с большевиками, который должен был высадиться в Одессе[246]. Образованное дипломатами Совещание позиционировало себя в качестве представителей победившей стороны и рассчитывало тем самым на полноправное участие в мирной конференции[247]. Вопрос о военнопленных, по мнению дипломатов, заслуживал особого внимания: Германия была обязана возместить убытки русскому государству (правда, без уточнения, какому), а также выплатить пенсии и все удержанные суммы самим военнопленным[248].

Подозрительность представителей белого движения по отношению к бывшему противнику в мировой войне базировалась на убеждении, что последний «не покинул видов на скрытый захват русских территорий под предлогом борьбы против большевиков»[249]. Пленные в этой ситуации рассматривались как опасное средство осуществления германских планов, реализацию которых могло облегчить бедственное материальное положение заключенных. Соответственно дипломатическое совещание определило своей задачей помешать осуществлению этих намерений, в том числе, путем давления на Берлин. Однако омское правительство, на территориях которого оказалось значительное количество военнопленных Центральных держав, не сумело использовать инструментарий угроз и взаимных репрессий. Высказываемые предложения надавить на немецкую сторону и использовать идущие в Сибирь эшелоны для репатриации русских пленных так и остались пожеланиями[250].

Вопрос о привлечении военнопленных в белые армии стал одной из тем сотрудничества командующих антибольшевистских формирований. В апреле 1919 г. Н.Н. Юденич обратился к А.В. Колчаку за финансовой поддержкой в запланированной масштабной операции по вербовке «надежного элемента из числа военнопленных». В течение только первого месяца предполагалось набрать 10 тыс. человек на предоставленный сибирским правительством кредит в 10 млн франков[251]. Подобные контакты были установлены позже между ставками восточной и южной армий. В июне 1919 г. С. Погуляев сообщил военному министру, что направил в Добровольческую армию отряд бывших пленных в составе 500 человек[252]. В сентябре этого же года уполномоченный Колчака и Деникина Д.Г. Щербачев попытался из Парижа наладить формирование отрядов военнопленных[253].

В стремлении завоевать симпатии пленных как потенциальных сторонников режима представители большевистского и белых правительств развернули масштабную агитацию в лагерях Германии. Основным средством пропаганды становилось представление соперника главным виновником затягивания репатриации. Германское эвакуационное ведомство признавало, что агитация в антибольшевистские формирования проводилась, прежде всего, лицами, снабженными пропусками Межсоюзной комиссии по эвакуации русских пленных[254]. Причем, представители этой организации осмеливались брать на себя чрезвычайные функции. Так, генерал Н.А. Манкевиц даже попытался отдать приказ о мобилизации военнопленных на территории Германии. Его действия были расценены союзниками как превышение должностных полномочий, и он был вынужден покинуть свой пост русского представителя в Комиссии[255]. Шлезингер свидетельствовал также, что активную деятельность в лагерях развернули политические беженцы из Советской России, обосновавшиеся в Берлине. К примеру, поддерживаемый французами Русский комитет под руководством полковника А. Брандта являлся представительством Деникина по вербовке военнопленных в антибольшевистские формирования. Промонархические призывы распространял в лагерях берлинский Союз воинского долга[256].

Согласно воспоминаниям одного из делегатов Межсоюзнической комиссии, положение вербовщиков «было довольно затруднительным». С одной стороны, английские делегаты строго запрещали всякую политическую пропаганду среди пленных. С другой — «русское начальство… твердило: набирайте солдат для армии». Усложняла работу агитаторов позиция самих пленных солдат, большинство из которых любыми путями стремились попасть на родину, опасаясь пропустить раздел помещичьей земли. Пропагандисты были уверены, что предлог записи в белую армию будет использован только для возвращения в Россию, при этом была высока вероятность перехода на сторону большевиков. Эти соображения порождали излишнюю осторожность и стремление досконального изучения каждого возможного кандидата, что не замедлило сказаться на результатах отправки. К примеру, из 10 000 человек, содержавшихся в лагере Целле, за время деятельности в нем комиссии было отправлено всего 300 добровольцев[257].

Серьезную проблему при организации масштабной агитации в пользу антибольшевистских правительств представляло отсутствие финансирования. Обращения к союзникам за кредитами обычно приводило к затягиванию решения или к отказу[258]. Отправки небольших партий солдат и офицеров в деникинскую армию через Англию были в материальном отношении настолько плохо организованы, что военному агенту приходилось экстренно занимать хотя бы небольшие денежные суммы на закупку обмундирования и продуктов[259]. Сходная ситуация обстояла и с пароходной транспортировкой в Сибирь. Первая партия из лагеря Губен жаловалась на голод в пути и пренебрежительное отношение представителей Межсоюзной комиссии и предостерегала бывших товарищей в письме «не верить никаким обещаниям и гарантиям и воздержаться от поездки»[260]. Естественно, что отсутствие обеспечения снижало количество желающих вступить в добровольческие формирования.

Помимо прямой вербовки в белые армии представители антибольшевистских правительств за границей активно использовали образ военнопленных для поддержания антикоммунистических настроений в кругах международной общественности и политических элит европейских государств. Зарубежные издания и печатные органы старой организации Красного Креста публиковали сведения о якобы имевших место массовых расстрелах эвакуируемых военнопленных на территории Советской России после передачи их большевистским властям[261]. Дипломаты использовали эти сведения в попытке оказать давление на союзников, приостановить отправку «несчастных пленных» в «Совдепию» и настаивали на внесении этого условия в текст мирного договора[262].

Немецкая сторона находилась между двух огней. С одной стороны, представительства контрреволюционных правительств, поддерживаемые союзниками, требовали интенсификации вербовки в лагерях. Под давлением МИД Германии был вынужден признать комитет полковника А. Брандта как представительство русских интересов и дать ему право выписывать удостоверения на посещение лагерей. С другой стороны, из Москвы регулярно раздавались угрозы призвать в Красную армию оставшихся в России немецких военнопленных[263]. Поэтому немецкое военное ведомство, уверенное в скором падении большевистского режима, продолжало убеждать советское правительство, что оказывает всяческое противодействие пропаганде белогвардейцев в лагерях[264].

К пересмотру планов всех сторон привело участие пленных в революционных событиях на юге Германии весной 1919 г. Баварские социалисты, стремившиеся преодолеть правые тенденции в развитии нового государства, рассматривали русских солдат в качестве потенциальных защитников революционных идей. В апреле от имени Советской республики в Мюнхене в лагерь Пухгейм было направлено предписание освободить русских для их вступления в революционную Красную армию. Несмотря на сопротивление комендатуры, прибывшие из города вооруженные представители Советов обеспечили новой формой и оружием около 300 пленных и привлекли их к патрулированию мюнхенских улиц. Согласно источникам, почти все они погибли в стычках с Фрайкором или стали жертвами белого террора[265].

Данный эпизод позволил правым силам в Германии представить всю массу заключенных лагерей как убежденных большевиков, являвшихся опасным инструментом в руках Москвы и спартакистов. Не имея возможности организовать немедленную отправку, Берлин требовал от местных органов усиления дисциплинарных мероприятий[266]. Примечательно, что даже представители белых армий, организовывавшие при поддержке Антанты вербовку в антисоветские вооруженные формирования, воспринимались немецкой стороной в качестве большевистских агитаторов и всячески выпроваживались из лагерей[267]. Для пресечения распространения коммунистической пропаганды комендатуры отделяли мнимых и действительных активистов от остальной массы и препровождали их в другой лагерь или в места заключения[268].

Образ русских военнопленных как потенциальной большевистской угрозы внутри Германии был использован Веймарским правительством в стремлении улучшить взаимоотношения со странами-победительницами. Пытаясь смягчить эффект военного поражения и вновь найти свое место в европейском концерте, военные и дипломатические ведомства представляли Германию в качестве последнего бастиона перед рвущимися в Европу коммунистическими ордами. В адрес представительств Антанты регулярно поступали уверения немецкой стороны, что «…для Германии в первую очередь стоял вопрос победы над большевизмом в собственной стране. В глазах немецкого правительства большевизм — враг любой цивилизации. Для Германии возможность быть форпостом в борьбе с ним снижается из-за тяжелых условий перемирия и продолжающейся блокады». И только в случае смягчения навязанных условий она способна остановить «красную волну с востока, вредному воздействию которой не смогут противостоять страны Антанты»[269].

Вершиной возможного сотрудничества победителей и побежденных в сопротивлении большевизму виделись военные действия в Прибалтике. Значительное число русских военнопленных офицеров — выходцев из прибалтийских провинций — были завербованы в формирования П.Р. Авалова-Бермондта, которые под именем «Западнорусской армии» воевали вместе с Фрайкором против Красной армии[270]. Как отмечают X. Ляйдингер и В. Моритц, неожиданный успех данной операции продемонстрировал Антанте, какую опасность кроет в себе вербовка военнопленных и как легко «направленная против красной Москвы» военная инициатива может противоречить ее интересам. С запретом союзников на дальнейшее пребывание немецких частей в Прибалтике попытка немецкой стороны найти свое место в стане победителей потерпела окончательное поражение[271]. 2 августа 1919 г., после длительных совещаний и подсчетов, страны Антанты передали русских военнопленных на попечение германскому правительству[272].

Э. Виллис, напротив, считает, что в основе отказа победителей от использования потенциала русских военнопленных лежали исключительно экономические расчеты. Нежелание брать на себя финансовые расходы, которые «никогда не окупятся», оказалось сильнее, чем страх перед вступлением вернувшихся военнопленных в армию большевиков. Именно это безразличие союзников автор считает грубейшей военной и политической ошибкой: по его мнению, привлечение накормленных, одетых и обученных солдат и офицеров в антибольшевистские формирования смогло бы изменить течение европейской истории[273].

Планы Антанты по передаче военнопленных в ведение Германии вызвали серьезное беспокойство сибирского правительства. МИД настаивал на создании в Берлине собственной комиссии для контроля за проведением эвакуации. Планировалось использовать момент для того, чтобы заставить немцев удалить из Германии советскую делегацию и добиться признания представительства Колчака. По замыслам последнего, Веймарское правительство должно было бы за свой счет предоставить нужный тоннаж и репатриировать военнопленных в соответствующие области Сибири, севера и юга[274]. Недостаточная активность в реализации этих намерений объясняется усвоенным контрреволюционными правительствами представлением о просоветской ориентации пленных. В связи с этим высказывались опасения, что они «заразят большевизмом Сибирь, не говоря уже о том, что последняя совершенно не подготовлена к принятию нескольких сотен тысяч озлобленных людей»[275]. Только с осени 1919 г., когда вопрос был уже фактически разрешен в пользу Советской России, в Берлине начала действовать Русская делегация по делам военнопленных и беженцев во главе с С.Д. Боткиным, которая так и не была признана германским правительством[276].

Отказ союзников от опеки над русскими военнопленными большевики восприняли как свою окончательную победу. М.М. Литвинов на страницах эмигрантской печати сразу же заявил о провале агитации в добровольческие армии и требовал ввести в Межсоюзную комиссию советского представителя. Одновременно он попытался оказать давление на английскую сторону, упорно не желавшую вести переговоры с большевиками[277]. 28 февраля 1920 г. между советским и английским правительствами было заключено соглашение о возвращении в Советскую Россию бывших военнопленных, находившихся в нейтральных странах. Представители антибольшевистских правительств не сочли возможным противодействовать данному соглашению и ограничились лишь декларацией о недопущении насильственной эвакуации в Советскую Россию[278]. В апреле 1920 г. на заключение подобного договора с большевистским правительством пошла и Франция[279].

19 апреля 1920 г. между Германией и Советской Россией было подписано Соглашение об отправке на родину военнопленных и интернированных лиц обеих сторон. Реализацию договора задержала советско-польская война, поэтому к началу октября 1920 г. в германских лагерях все еще оставалось 120650 военнопленных солдат и 945 офицеров[280]. 7 июля этого же года было подписано Дополнительное соглашение, согласно которому в Москве и Берлине учреждались миссии по делам военнопленных. Данные организации получили возможность контакта с пленными, апелляции к учреждениям в случае нарушений, а также могли издавать собственный бюллетень[281]. Реальным последствием подписания документов стал запрет германских военных органов на осуществление антибольшевистской агитации в лагерях военнопленных. Вербовка в белые формирования среди военнопленных старой и Красной армии с этого момента продолжала осуществляться только на территории Польши[282].

Несмотря на это, напряженные отношения Советской России с новыми государствами на ее западных границах не позволили немецкой стороне возобновить регулярную отправку; перспективы же эвакуации морем были перечеркнуты топливным кризисом в обеих странах[283]. Организация транспортировки через Прибалтику стала возможной только после заключения Советской Россией мирных договоров с Эстонией, Литвой и Латвией зимой 1920/1921 гг.

Передача организованному в Берлине Советскому Бюро полномочий по репатриации привела к всплеску большевистской агитации в лагерях. Представительство, которое длительное время оставалось единственной советской миссией на территории Германии, превратилось в настоящий штаб германской революции. С первых дней существования организации его глава Виктор Копп повел переговоры об освобождении находившегося в заключении К. Радека и пытался наладить советско-германский товарообмен под прикрытием Швеции. На первое место в своей миссии он ставил не столько репатриацию, сколько прорыв экономической блокады Советской России[284].

В мае 1920 г. под предлогом необходимости обсуждения деталей отправки в Бюро были вызваны представители лагерных комитетов. За кулисами Совещания, в котором участвовали делегаты от 43 лагерей и рабочих команд, им было предписано присоединиться к деятельности «Русской секции при КПГ». В обязанности ее членов входило установление контактов между лагерями, распространение литературы, организация пропаганды[285]. Некоторым лагерным комитетам, действительно, удалось наладить тесные связи с немецкими коммунистами. При активном участии последних отправка очередных партий военнопленных на родину превращалась в большевистские демонстрации[286].

В разгар советско-польской войны в июне 1920 г. в первом номере «Известий Русского бюро военнопленных» было опубликовано «Воззвание ко всем офицерам, где бы они не находились», подписанное Особым совещанием перешедших на сторону большевиков генералов царской армии[287]. Тот факт, что первый номер издания оказался единственным, позволяет предположить, что публикация обращения, которое оказало глубокое воздействие на офицеров в России, была основной целью выпуска газеты. В качестве ответа на этот ход антибольшевистская сторона сформировала при берлинской национально-консервативной газете «Призыв» попечительское бюро для русских офицеров. Организация убеждала последних вступить в ряды армии П.Н. Врангеля и «разбить врагов России»[288]. Газеты антибольшевистской эмиграции призывали союзников и немецкую сторону изолировать в лагерях интернированных красноармейцев, чтобы не допустить распространения их влияния на пленных солдат и офицеров бывшей царской армии[289]. Однако ни эти призывы, ни инициированные Немецкой национальной партией парламентские слушания по поводу «коммунистического террора» среди военнопленных[290] не привели к прекращению большевистской агитации в лагерях, так как последняя определялась немецкой стороной как внутреннее дело Советской России.

В напряженной ситуации в Центральной и Восточной Европе после окончания войны и советско-польского конфликта важнейшей посреднической инстанцией в вопросах содержания и отправки военнопленных стал Комитет помощи Ф. Нансена, организовавший в январе 1921 г. совместную встречу заинтересованных сторон. Благотворительный фонд брал на себя снабжение столь дефицитным в Германии и России топливом, а также переговоры с агрессивно настроенными Польшей и прибалтийскими государствами[291].

Под знаменем МККК и Комиссариата Лиги наций из Центральной Европы в Россию за два последующих года было эвакуировано около 252 тыс. бывших пленных[292].

Резюме

Первая мировая война ознаменовала собой рубеж начального этапа развития современного гуманитарного права. К концу первого десятилетия XX в. при содействии стран — будущих участниц конфликта — был сформулирован набор положений по регулированию содержания военнопленных и деятельности нейтральных благотворительных организаций. Однако совершенно новый тип военного противостояния сделал невозможной реализацию многих норм, основанных на традициях предыдущей эпохи. И если на Западном фронте в ходе войны были подписаны дополнительные соглашения, смягчавшие условия содержания попавших в плен солдат и офицеров, то на Восточном фронте подобная практика реализовывалась с трудом. Сменявшие друг друга правительства в России по разным причинам не сумели расширить поле действия международного права и облегчить участь собственных подданных в лагерях Центральных держав. Более того, положение русских военнопленных было отягощено репрессивными мероприятиями, которые в годы войны превратились в часто используемое средство давления на противника.

До Февральской революции помощь пленным развертывалась в условиях правового вакуума и негласных запретов, отсутствия планомерной организации и координации действий и была обречена на провал. Стереотипные установки дореволюционных органов и инструментализация образа врага повлекли за собой катастрофические последствия. Стигма предательства, а также карательные мероприятия, предписанные по отношению к попавшим в плен и их семьям, отрицательно сказывались не только на физическом, но и на психологическом состоянии заключенных в лагерях. Неспособность и нежелание политических и военных ведомств обеспечить материальную и политическую поддержку пленным привели к активизации деятельности организованной общественности, которая попыталась реализовать собственное видение вопроса мобилизации ресурсов на военные цели. Однако разрозненные усилия благотворительных комитетов не смогли в корне изменить ситуацию.

Попытка Временного правительства пересмотреть установки своих политических предшественников натолкнулась на недостаток средств и дипломатического влияния. В условиях массового братания солдат «демократической России» с противником новая власть отошла от объявленного ею принципа прощения «жертв прежнего режима» и вернулась к подозрительности и репрессиям в адрес пленных. Несмотря на поддержку организованной общественности, Временному правительству не удалось провести унификацию институтов помощи и придать ей масштабный государственный характер.

В условиях революционных потрясений в Центральной и Восточной Европе репатриация военнопленных «старой армии» приобрела не столько гуманитарное, сколько политическое значение. Солдаты и офицеры, находившиеся в немецких лагерях, рассматривались сторонами как резервуар для революционных и контрреволюционных формирований, средство давления на противника и повышения международного престижа. Антибольшевистская истерия в Германии обусловила стремление немецкой стороны как можно скорее избавиться от взрывоопасного контингента. Финансовые соображения и восприятие пленных как убежденных коммунистов привели к отказу Антанты от попыток привлечения их в состав интервенционных формирований. Приверженность антигерманским настроениям и желание действовать исключительно с ведома союзников не позволили белым правительствам осуществить массовую вербовку военнопленных в свои армии. И хотя невозможно говорить о безоговорочном успехе большевистской пропаганды в лагерях, советской стороне удалось с максимальным эффектом использовать вопрос репатриации для реализации своих внешнеполитических задач.

Что же касается положения внутри страны, то вопреки мощной атаке большевиков на благотворительные комитеты в первые годы существования нового режима общественным организациям удавалось сохранить остатки самостоятельности и даже оказывать давление на власть в рамках критики неудач репатриации. Особое место в ряду благотворительных комитетов занимали союзы самих пленных, которые путем поддержания социальных сетей пытались сохранить идентичность своего сообщества. И только в начале 1920-х гг. советской власти полностью удалось поставить под свой контроль общественную активность и саму дискуссию по вопросам плена. Несомненно, правовое поле, позиция государственных институтов и публичная дискуссия о войне стали определяющими факторами при формировании пространства опыта плена и его восприятии солдатами и офицерами русской армии.