«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922)

II.1. Морфология лагеря[293], материальное обеспечение и медицинское обслуживание

На сегодняшний день исследователи едины во мнении, что к началу Первой мировой войны Германия не была готова к размещению такого количества пленных солдат и офицеров противника и их обеспечению в условиях затянувшегося противостояния[294]. Учитывая опыт Франко-прусской войны 1870–1871 гг., немецкие военные рассчитывали принять 150 тыс. военнопленных и отправить их по домам после победоносного окончания военных действий к Рождеству 1914 г. Однако уже в конце августа 1914 г. в ходе битвы при Танненберге в немецком плену оказалось 92 тыс. русских солдат и офицеров, а к весне 1915 г. их число достигло полумиллиона[295]. Столь мощный приток безоружных врагов поставил организацию их содержания на грань катастрофы.

В первые полгода войны — период, обозначенный исследователями как «фаза импровизации», пленные скученно размещались в палатках, землянках и просто под открытым небом без должного питания, обмундирования и медицинского обеспечения, что повлекло за собой массовые эпидемии холеры и тифа и высокую смертность. Со строительства основных лагерей весной 1915 г. началась краткая «фаза организации», во время которой был установлен минимальный стандарт содержания военнопленных и сложились условия для расцвета лагерной культуры. Третья «фаза вторичной дифференциации», связанная с возникновением системы принудительного труда, началась, по мнению историков, с середины 1915 г. и продлилась вплоть до 1922 г. На этом этапе около 120 лагерей были дополнены несколькими десятками тысяч рабочих команд[296].

У. Хинц приходит к выводу, что содержание военнопленных эволюционировало вместе с системой лагерей, которая выросла практически на пустом месте[297] и превратилась в достаточно громоздкую структуру. В прифронтовой зоне и на оккупированных территориях военнопленные оставались в ведении Верховного командования, фактически не связанного определениями международного права и контролем нейтральных организаций. В тылу империи лагеря и рабочие команды подчинялись командованию военного округа одного из армейских корпусов, при котором создавались специальные отделы и инспекции. В свою очередь, армейские корпуса контролировались соответствующим военным министерством. Унификацию условий содержания усложняла федеральная организация военных ведомств в Германской империи. Несмотря на координирующую роль Департамента размещения ПВМ, Баварское, Вюртембергское и Саксонское военные министерства имели возможность игнорировать рекомендации Берлина и реализовать на местах собственную политику. На протяжении войны чиновники ПВМ путем регулярных совещаний и обобщающих распоряжений пытались преодолеть пропасть, возникшую между центром и ведомствами на местах. Однако далеко не всегда их усилия увенчивались успехом.

По своему типу места содержания пленных разделялись на несколько категорий: проходные, основные (офицерские и солдатские), агитационные, штрафные лагеря, а также (с 1915 г.) сельские, промышленные и прифронтовые рабочие команды. Первый вид лагерей был в большей степени распространен на Восточном фронте, где в виду высокой заболеваемости требовалась карантинизация вновь прибывших[298]. В течение месяца пленные проходили процедуры дезинфекции и прививок, после чего они распределялись по основным лагерям и оттуда по рабочим командам. Иногда функцию карантина выполняла отделенная колючей проволокой от остальной территории лагерная зона с дезинфекционной камерой и прачечной. В агитационные лагеря на привилегированное содержание переводились представители национальных меньшинств Российской империи, в отношении которых немецкие военные органы планировали реализовать мероприятия сепаратистской пропаганды. Население штрафных лагерей составляли солдаты и офицеры, несколько раз предпринимавшие попытки побега, подозреваемые в шпионаже, саботаже и подстрекательстве товарищей к неповиновению лагерной администрации. Временно сюда на солдатский паек переводились офицеры, выбранные в качестве объекта межгосударственных репрессий[299]. Для солдат, отказывавшихся работать или обвиненных в нападении на охрану, были организованы неофициальные штрафные команды на горнодобывающих предприятиях. Здесь они находились под усиленной охраной, переводились на более жесткий режим содержания и привлекались к изнурительному физическому труду[300].

Главной единицей немецкой системы плена и своеобразным институтом социализации для вновь прибывших заключенных стал основной лагерь. Для обеспечения контроля над многотысячной массой использовался принцип разделения лагерного пространства на более мелкие зоны двойной колючей проволокой высотой в 2–2,5 метра. Крупные лагеря разбивались на кварталы широкими, хорошо освещенными улицами. Жизненно важные объекты — продуктовые склады, оружейная, прачечная, электростанция и бараки охраны — выносились за пределы лагеря. На наблюдательных постах размещались «пулеметы с достаточным запасом патронов и постоянным обслуживанием»[301]. В экстренной ситуации ворота закрывались, и заключенные полностью изолировались от внешнего мира. В основном лагере солдатам присваивался номер, выдавалось обмундирование с отличительными знаками, вновь прибывшие знакомились с распространявшимися на них немецкими дисциплинарными и уголовными нормами. Через основной лагерь осуществлялся обмен корреспонденцией с родственниками и благотворительными комитетами, сюда отправлялись на лечение больные из рабочих команд. Здесь новички изучали стратегии выживания, накопленные старожилами.

Иную конструкцию представляли собой офицерские лагеря. Старшие чины размещались преимущественно в немецких крепостях или пустующих казармах, переоборудованных с началом войны в жилые помещения для военнопленных. Согласно предписанию ПВМ об «Основах содержания военнопленных офицеров и солдат в Германии» от 15 февраля 1915 г., «офицерам предоставлялось маленькое, но подходящее для этого помещение, генералы размещались в отдельных комнатах»[302]. В соответствии с Гаагской конвенцией и по результатам переговоров с русским правительством для пленных офицеров было установлено денежное содержание в зависимости от ранга. Младшие офицеры получали 600 руб., старшие — 900, генералы — 1500 руб. в год по обменному курсу 1 марка — 44 коп.[303] Из предоставляемой суммы военнопленные офицеры покрывали расходы на питание, включавшее в себя пиво и легкое вино, оставшиеся деньги выдавались им на руки для покупки в лагерных лавочках дополнительных продуктов и необходимых предметов потребления. Пленным разрешалось получать из дома посылки, в том числе запрещенные к продаже в лагере шоколад и табак. После установления английской морской блокады ситуация с питанием в Центральных державах стремительно ухудшалась, что отрицательно сказывалось не только на военнопленных, но и на местном населении. В связи с этим офицерам противника было разрешено заказывать продуктовые пакеты за границей. Согласно отчетам комендатур, несмотря на царящую в Германии дороговизну и дефицит, через кантины из офицерских лагерей рассылались заказы на швейцарские часы, немецкие оптические приборы, мейсенский фарфор, украшения и музыкальные инструменты[304]. Этот факт подтверждает в своих мемуарах А.А. Успенский: «Вообще многие офицеры немало оставили своих денег в Германии, выписывая разные предметы: копии знаменитых картин, предметы роскоши для будущих подарков при возвращении домой»[305].

Для организации повседневной жизни группе в 5-10 офицеров было позволено иметь одного ординарца той же национальности. Отчеты крепости Кёнингштейн позволяют предположить, что генералам полагался собственный денщик, при условии, что он не служил этому же лицу до попадания в плен[306]. Немецкие органы старались вводить в быт высших чинов определенные улучшения. Например, в сентябре 1916 г. ПВМ предписало обеспечить всех лампами для чтения и письма[307]. В отличие от пленных солдат, которые уже с весны 1915 г. начали массово привлекаться к принудительным работам в структурах немецкой военной экономики, офицеры были освобождены от физического труда. Им была предоставлена возможность организовать свой досуг в виде театральных представлений и лекций на различные темы. Для поддержания физической формы офицеры за свой счет оборудовали теннисные корты, футбольные и гимнастические площадки.

Общая организация пространства за колючей проволокой предполагала наличие дополнительных мест прямого и косвенного контроля. Почти в каждом лагере имелись арестные камеры; плац, где военнопленные выстраивались на трехразовые ежедневные поверки, выполняли обязательные гимнастические упражнения, а также отбывали наказания, принятые в немецкой армии: бег по плацу с мешком песка за спиной, привязывание к столбу и т. д[308]. Здесь же проводился личный досмотр и изъятие запрещенных предметов. Пространство принуждения формировалось и символическим путем: все лагерные объекты были снабжены обозначениями на немецком языке[309], что постоянно напоминало пленным об их подчиненном статусе. Примечательно, что вокруг лагерей прифронтовой зоны немецкое командование проводило смену указателей, чтобы затруднить пленным попытку побега[310]. Колючая проволока превратилась для заключенных в напоминание о несвободе и подчиненном положении: «Эти постоянно следящие за тобой часовые ужасно действуют на нервы, вместе стремя рядами колючей проволоки и стоящими против лагеря 4-мя орудиями»[311]. Тем не менее, подчиняясь навязанной немецкими органами конструкции пространства, военнопленные сумели освоить его заново, придав определенным местам собственные значения.

В ситуации плохого обеспечения и постоянного голода излюбленным местом для военнопленных солдат стала кухня. Работа здесь считалась особой привилегией. После разрешения организовывать в смешанных лагерях национальные кухни русская чайная стала местом «ежевечернего столпотворения» и обмена информацией, в том числе и политического характера[312]. Местом духовного утешения и убежищем от угнетающей действительности в лагерях стали церкви, которые маркировались пленными как «свое», недосягаемое для «чужих» пространство, поэтому чаще всего они использовались как комнаты для совещаний при подготовке побегов.

Одновременно негативно и позитивно военнопленные воспринимали лагерные госпитали. Во время частых эпидемий лазареты воплощали в себе облик неминуемой гибели: нехватка медикаментов и обслуживающего персонала привела к тому, что больные не получали достаточного ухода, лежали рядом с умершими и практически не имели шансов на выздоровление. Упорядочивание системы лагерей означало и улучшение медицинской организации. На более поздних этапах попадание в лазарет обещало пребывание в относительно чистом помещении, освобождение от тяжелых работ, дополнительный рацион мяса, хлеба и даже шоколада[313]. Кроме того, пациенты госпиталей пользовались сочувствием товарищей и поддержкой лагерного комитета, жертвовавшего им большую часть продуктовых и вещевых посылок. Неслучайно каждое утро к лагерному околотку выстраивалась целая очередь мнимых и действительных больных. Специализированные лазареты (для туберкулезников и психических больных), размещенные вне пределов лагеря, рассматривались военнопленными как менее охраняемая территория, с которой проще совершить побег[314].

Важную роль при формировании пространства нового опыта плена для русских солдат и офицеров сыграло постоянное перемещение. Принудительный труд в немецком народном хозяйстве обусловил их отправку из основных лагерей в рабочие команды, тыл и прифронтовые зоны, сезонные переводы из сельскохозяйственных на промышленные предприятия. Из-за нехватки специалистов различного рода в лагерях проводился целенаправленный отбор, после которого военнопленные определенных профессий распределялись по разным районам страны. Практиковалось регулярное перемещение истощенных работников с оккупированных территорий на отдых в тыл империи[315]. Кроме того, вследствие постоянного дефицита сельскохозяйственных рабочих были заключены соглашения о переводе русских солдат в Германию из Австро-Венгрии[316]. Оттуда же возвращали беглых и пойманных офицеров, которые направлялись в штрафные лагеря. Солдаты, согласно договорам, оставались на территории страны, где они были задержаны[317]. После принятия решения о намеренном смешении национальностей между лагерями начался обмен крупными партиями англичан, русских и французов[318].

Постоянные перемещения ожидали военнопленных в случае их принадлежности к определенной группе. Так, санитарный персонал и священники направлялись в разные лагеря с целью их равномерного распределения. В 1915 г. ПВМ разрешило соединять в одном лагере ближайших родственников. Представители национальных меньшинств подлежали сбору в агитационных лагерях. После заключения соглашений между державами-противницами на Восточном фронте распространилась практика интернирования тяжелобольных военнопленных в нейтральных Швейцарии и Дании с промежуточными сборами в специальных лагерях для медицинского освидетельствования. Тем самым миграция внутри лагерной системы давала военнопленным возможность развеять монотонность принудительного существования, позволяла осуществлять обмен информацией между лагерями и различными категориями пленных и расширяла пространство нового опыта.

В распоряжениях немецкого военного командования от августа 1914 г. пленных рекомендовалось сосредотачивать в палаточных лагерях вблизи гарнизонов и строго отделять от гражданского населения. Условия размещения определялись из расчета 18 кв. м на старшего офицера, 12 кв. м на младших и 2,5 кв. м на унтер-офицеров и солдат. Низшим чинам полагалось выдавать соломенный мешок, 2 одеяла, полотенце и столовый прибор[319]. Однако в первые же месяцы наплыв военнопленных превысил ожидаемое количество и вынудил в спешном порядке создавать временные убежища (землянки, палаточные лагеря), в которых не выдерживались установленные нормы санитарного, продовольственного и материального обеспечения.

Только к середине февраля 1915 г. удалось выработать общие для всех лагерей нормы. Пища определялась простая, но достаточная для поддержания рабочего состояния. Тогда же ПВМ решило поставить питание военнопленных на научную основу. В качестве консультанта по этому вопросу был приглашен директор Кенигсбергского сельскохозяйственного института профессор А. Бакхаус. В апреле в лагеря было разослано распоряжение, регламентировавшее количество, качество питания и совмещение продуктов. Дневная норма на одного военнопленного была установлена в 2700 калорий, из которых 85 г. составлял белок, 40 г. жиры и 475 г. углеводы. Естественно, что соблюдение установленных норм на местах зависело от поставщиков и компетенции сотрудников комендатур. В некоторых лагерях были созданы свои огороды и животноводческие хозяйства, чтобы хоть частично компенсировать растущий дефицит продуктов. В ходе войны определенные нормы не раз пересматривались в сторону уменьшения в связи с ухудшением обеспечения в Германии и возрастанием роли принудительного труда. В марте 1916 г. калории перераспределили в зависимости от трудовой деятельности: неработающему пленному теперь полагалось 2100 калорий, занятому на тяжелых работах — 2900 калорий. Как считает У. Хинц, достаточное питание в условиях морской блокады рассматривалось в Германии не как дол г честного ведения войны, а как инструмент достижения экономических и политических целей[320].

Источники позволяют реконструировать не только общие нормы калорийности, но и лагерное меню, а также реакцию на него самих потребителей. В июне 1915 г. в Берлин на специальные курсы были собраны офицеры большинства лагерей, ответственные за организацию питания. Основываясь на результатах работы созданной при ПВМ экспериментальной кухни, профессор Бакхаус рекомендовал образцовое меню, состоявшее из различного рода похлебок (соевой, молочно-кукурузной, фасолевой) и картофельных блюд (с соевой мукой, селедкой, шпинатом)[321]. С течением времени на смену даже столь неприхотливым продуктам пришли многочисленные суррогаты. Во второй половине 1916 г. употребление мяса сократилось до одного раза в неделю, с января 1917 оно окончательно исчезло из рациона[322]. В Вюртемберге с зимы 1916 г. в рацион пленных ввели конину. Причем, комендатурам рекомендовалось кормить ею исключительно русских солдат, так как более восприимчивые к качеству пищи французы сразу же распознавали замену и высказывали резкий протест[323].

Русские военнопленные, практически не получавшие продуктовой помощи из России и привязанные, таким образом, к немецкому рациону, постоянно жаловались на недостаточность и непривычность пищи. В своей статье о питании в лагерях Г. Альбрехт отмечал, что русские отказывались от неизвестных блюд в любой форме, поэтому некоторые ингредиенты им приходилось подавать в виде пюре и супов. Однако такая форма не могла удовлетворить требований привыкшего к большому объему пищи русского желудка, соответственно пленные данной национальности ощущали субъективное чувство голода[324]. Основные претензии вызывала слишком маленькая дневная норма хлеба, а также его состав из картофельной муки, шелухи и других примесей[325]. Кроме того, русские пленные жаловались, что любимая немцами кислая капуста вызывает у них расстройство желудка. Немецкое командование с оглядкой на судьбу собственных граждан в России предложило лагерям разбавлять капусту водой и заглушать чувство вечернего голода чаем. При этом рекомендовалось в соответствии с привычками русских давать им к чаю кусочек сахара и по возможности готовить национальные блюда[326]. Растущую однообразность пищи немецкие военные органы пытались компенсировать отменой запрета на алкоголь. ПВМ предлагало продавать под строгим надсмотром по воскресеньям, вторникам и пятницам белое или фруктовое вино не крепче 8 % по ⅕ литра на человека или квас и пиво по ¼ литра[327].

Господствовавший в германских лагерях среди русских пленных голод стал одним из важнейших факторов, обусловивших восприятие нового опыта и формирование определенных образцов поведения и стратегий выживания. Военнопленные вспоминали, что мысли о еде занимали их в лагере постоянно: «Ходишь и весь день от завтрака ждешь обеда, а от обеда — ужина». Многие из них пытались прибегнуть к примитивным хитростям для обмана желудка: копили две-три порции, чтобы потом съесть их сразу, пытались заснуть перед едой, чтобы время шло быстрей[328].

В худшем положении с питанием оказались пленные, работавшие на этапах и в промышленности и лишенные возможности получать хотя бы редкие посылки из дома. По признанию Г. Альбрехта, «в их внешнем виде налицо присутствовали все признаки крайней степени недоедания: бескровный вид, отсутствие интереса, подавленность, отеки, сердечная недостаточность, пневмония, бронхиты, катары». Далее автор приводит результаты работы комиссии немецких профессоров по обследованию 1175 русских военнопленных на верхнесилезских промышленных предприятиях, которая обнаружила у 11,6 % исследованных анемию в легкой и средней форме, а 7,5 % поставила диагноз недоедания[329]. Сходная картина наблюдалась и среди пленных, работавших в прифронтовой зоне и в оккупированных областях. Так, в один из саксонских лагерей в июле 1917 г. с фронта были переведены 887 русских солдат с диагнозом недоедания. 220 из них признаны нетрудоспособными, остальные — малоработоспособными. Наилучшим методом восстановления физического состояния пленных была признана отправка в поместья, «где они будут хорошо питаться и находиться на свежем воздухе»[330].

В сельских командах ситуация с питанием обстояла гораздо лучше. С весны 1916 г. ПВМ отказалось от обеспечения военнопленных продуктами из лагерей и переложило его на самих хозяев[331]. Как правило, солдаты питались за одним столом с работодателями или, по крайней мере, получали пищу обильнее, чем их товарищи в основных лагерях и промышленных командах. Неудивительно, что при распределении на работы пленные всячески стремились попасть именно в деревню и остаться там любой ценой. Заметив заинтересованность работодателей в высокой производительности труда, работники использовали это как фактор давления и оказывали пассивное сопротивление при недостаточном, с их точки зрения, питании[332].

Только после передачи обеспечения в руки победителей в феврале 1919 г. для русских пленных наступил краткий период относительного благополучия в виде дополнительного пайка хлеба, а также продуктов из США и Дании[333]. После возвращения скупого немецкого рациона в августе того же года ситуация в лагерях снова ухудшилась, особенно это сказалось на больных, которые, по словам одного из советских наблюдателей, чувствовали себя обреченными и заброшенными[334].

Обеспечение военнопленных обмундированием также представляло для немецкой стороны непреодолимую трудность. Предусмотренные планами поставки с военных складов вскоре были остановлены из-за недостаточности запасов даже для действующей армии. Поэтому прибывавшие с фронта партии пленных долгое время донашивали имевшуюся у них на момент пленения одежду до полностью непригодного состояния. Но даже эта малость часто подлежала конфискации. В сентябре 1914 г. ПВМ приказало отбирать у русских военнопленных сапоги, которые из-за качества выделки кожи подлежали отправке в запасники для солдат немецкой армии[335]. Отсутствие обуви на замену породило на местах практику выдачи деревянных башмаков, которые по признанию носивших сильно натирали ноги и делали ходьбу чрезвычайно болезненной. Сами солдаты изготавливали из подручных материалов лапти или привязывали к ноге дощечки от посылочных ящиков. Редким подспорьем становилась помощь нейтральных организаций. О ее недостаточности свидетельствует юмористическая публикация в нюрнбергской лагерной газете «Сквозняк» под названием «Ботинки!..Ботинки!..» о получении от Лионского комитета 50 пар обуви: «Что придумаешь? Как раздавать их? Послать в деревню, лагерь обидится: раздать в лагерь — фабричные м…у развить пригрозят. Раненым отдать — но каким?… Так и маются люди, ночей не спят и никак не придумают, как 50 парами 2000 народу обуть»[336].

Размещение пленных и строительство постоянных лагерей оставались основной проблемой немецких военных органов до лета 1915 г. Преобладание временных жилищ и царящая антисанитария привели к вспышке заболеваний тифом осенью-зимой 1914–1915 гг. По данным немецкой энциклопедии врачебного опыта, только в этот период заболело 44732 военнопленных. В своем официальнопарадном описании гигиенического состояния лагерей Г. Альбрехт все же был вынужден мимоходом затронуть вопрос об их неукомплектованности санитарным персоналом, расхваливая самоотверженную работу в лазаретах начинающих студентов-медиков, «знаний которых не хватило, чтобы распознать нехарактерную для Германии эпидемию»[337]. В некоторых лагерях с тифом продолжали бороться вплоть до июня 1915 г. Тот же автор приводит следующие данные о заболеваемости русских военнопленных тифом, которые (по понятным причинам) выглядят заниженными, но дают представление о динамике эпидемии: в октябре 1914 г. было зарегистрировано 13 заболевших, в декабре — 310, в январе 1915 г. — уже 7902, в феврале — 8959, в марте — 9070. Только к апрелю эпидемия пошла на убыль — 6173 больных тифом, в мае их число снизилось до 4143 человек, в июне — до 1666. Автор, однако, не уточняет количество летальных исходов заболевания[338]. По другим источникам, только в одном лагере Кассель-Нидерцверен, ставшем в межвоенной дискуссии символом немецких военных преступлений против военнопленных, умерло около 600 русских и 1900 французских солдат[339]. В среднем же русские врачи, работавшие в лагерях, устанавливали уровень смертности среди русских военнопленных во время эпидемии тифа в 6–8 % (в то время как среди французов эта цифра колебалась от 16 до 30 %)[340].

После войны английская и французская стороны заявили, что Германия намеренно смешивала в одном лагере не имевших иммунитета западноевропейцев с более устойчивыми к тифу русскими[341]. Один из пунктов обвинения гласил, что немецкий санитарный персонал полностью покидал лагеря. Хотя немецкие дипломаты объясняли сложившуюся ситуацию незнанием симптоматики и методов лечения данной болезни и признали лишь факт отказа незначительного количества фельдшеров и солдат входить в лазареты[342], ведомственная переписка, а также русские эго-документы свидетельствуют, что больные были оставлены на попечение пленных врачей, а наблюдение за ситуацией в лагере и доставка продовольствия и медикаментов осуществлялись через колючую проволоку[343].

Только в мае 1915 г. при ПВМ была образована военно-санитарная инспекция лагерей военнопленных для улучшения гигиенического состояния мест их размещения. Одним из первых мероприятий нового ведомства стало обучение лагерного персонала обязательным процедурам первичной и повторной дезинфекции вновь прибывших и старожилов. В лагерях были установлены специальные камеры для обработки одежды, а также души с дезинфекционными растворами. Распространенной практикой стали прививки от холеры, оспы и тифа[344].

Медицинское обеспечение пленных солдат и офицеров разительно отличалось. Письма из саксонских лагерей свидетельствуют, что многие из старших чинов во время принудительного пребывания в Германии устраивали «себе полный ремонт». Часть из них «использовала представившуюся возможность» для лечения зубов, другие шли на более серьезные операции — например, на удаление лишних перегородок носа «для облегчения дыхания»[345]. Уже после освобождения из лагерей офицеры высылали благодарности в адрес лечивших их немецких докторов: «Я снова чувствую, что жив и мне хочется жить… Может быть, плен был даже для меня спасением»[346]. Что касается солдат, не способных оплатить услуги врачей, то лечение зубов им полагалось только в случае угрозы утраты трудоспособности[347]. Немецкое командование планировало избирательно обеспечить протезами инвалидов, получивших увечья до попадания в плен или в результате работ на немецких предприятиях. Предполагаемых к обмену в Россию солдат из экономии средств сочли возможным снабдить только костылями, потерявшие одну ногу унтер-офицеры, остававшиеся в плену, получали протезы бесплатно, офицеры же должны были приобретать их за счет выплачиваемого им содержания[348].

В период войны в типичные лагерные заболевания превратились дизентерия и холера. В первые полгода плена среди русских военнопленных официально было зарегистрировано 2005 случаев. В последующем наблюдался незначительный спад: в 1915 г. — 1709, в 1916 г. — 1290, в 1917 г. — 1555 заболевших. Обратная динамика наблюдалась при туберкулезе. Если в 1914 г. речь шла о 4 611 заболевших, то в последующие годы был отмечен рост заболеваемости: соответственно 9135, 15 095 и 15 880 случаев[349]. В разгар Ноябрьской революции и стихийной отправки пленных в лагерях и уходящих эшелонах разразилась эпидемия гриппа (испанки), продолжавшаяся до весны 1919 г. и унесшая значительное количество жизней[350]. По сведениям Н. Жданова, общая картина заболеваемости в лагерях выглядела следующим образом: случаев туберкулеза — 19,3 %, малокровия — 16,2 %, ревматизма — 14,5 %, желудочных заболеваний — 5 %, глазных — 1,3 %, прочих (в том числе нервных) — 31,3 %, увечья различной степени тяжести получили 11,9 % пленных[351].

По немецким данным, общее количество русских военнопленных, погибших в немецких лагерях, составило 72 586 человек (5,06 %), из них 294 офицера и 72 292 солдата. Уровень смертности среди выходцев из Российской империи в два раза превышал соответствующие показатели пленных западноевропейских национальностей (3 % — среди французских и 2 % среди английских пленных). Самой высокой отметки цифры погибших достигли среди итальянских, сербских и румынских пленных (соответственно: 5,46 %, 6,07 % и 28,64 %)[352]. Отечественные исследователи считают приведенные немецкой стороной цифры излишне заниженными и утверждают, что уровень смертности среди русских военнопленных составил 7,3 %, и в целом в лагерях Центральных держав погибло 190 тыс. человек (т. е. в Германии — около 100 тыс. человек)[353].

Согласно немецкой статистике, случаи смерти среди русских военнопленных распределялись следующим образом: 91,2 % — болезни, 8,2 % — ранения, 0,6 % — самоубийства. Первое место среди заболеваний с летальным исходом занял туберкулез — 39,8 % (по данным МККК — 30 %), далее — воспаление легких — 19 % и сыпной тиф — 5,5 %. При этом 31 % смертей пришелся на неопределенные «прочие болезни». По признанию немецкой стороны, данные цифры, однако, не являлись полными, так как исключали статистику по интернированным в нейтральных странах пленным и данные по многим лагерям и рабочим командам[354].

II.2. Дисциплинарные практики в лагерях и рабочих командах

Постепенное установление в Европе нового международного права не привело в ходе Первой мировой войны к торжеству гуманизма. Английский исследователь Н. Фергюсон пришел к выводу, что в наивысшей степени произвольное насилие по отношению к безоружным солдатам противника царило на фронте во время и по окончании сражений[355]. Отрицаемый всеми государствами факт существования устных приказов не брать пленных стал предметом международной дискуссии и взаимных обвинений и в ходе войны, и после ее завершения. Свидетельства, в том числе визуальные, о зверствах противника по отношению к безоружным пленным активно формировались и использовались русской пропагандой в целях предотвращения сдачи солдат в плен и нагнетания отрицательных представлений о враге[356].

Немецкая рецепция Гаагской конвенции позволяла достаточно свободно трактовать размытые определения документа[357]. Снижение планки гуманности в обращении с русскими военнопленными и использование на местах более жестких средств дисциплинирования стимулировались, прежде всего, средствами пропаганды. В предвоенное время ее основные усилия были направлены на распространение стереотипов о культурной неполноценности восточных соседей, в ходе войны — на мобилизацию населения путем ужесточения образа врага. Воздействие агитации привело к радикализации как санкционированного, так и произвольного насилия. С одной стороны, ПВМ стремилось привести содержание пленных в соответствие с международным правом, с другой — сами берлинские чиновники, являвшиеся активными реципиентами и выразителями стереотипов, не препятствовали, а только способствовали их укреплению и распространению. В предписаниях русские определялись как «масса, находящаяся на низком уровне развития», над которой достаточно сложно установить контроль[358]. Неодобрение распространившейся на местах практики привязывания бежавших и вновь пойманных военнопленных обосновывалось тем, что подобная мера является унизительной, «даже если в случае русских пленных на это можно не обращать внимания»[359].

В ответ сообщения с мест при описании опыта общения с русскими солдатами отмечали дикость, безынициативность, зависимость поведения от количества пищи и низкое развитие умственных способностей[360]. Отчеты лагерей обязательно упоминали, что русские «привыкли к железному принуждению на родине», где, якобы, самым распространенным наказанием является порка[361]. Подобные представления определяли дисциплинарные практики по отношению к военнопленным. К примеру, работавшая после войны комиссия рейхстага под руководством В. Шюкинга подтвердила, что в одном из лазаретов единственным наказанием для русских солдат, действительно, стала порка[362]. Даже те лица, которые критиковали излишнюю жестокость на местах как «в высшей степени непродуманную политическую линию», оговаривались, что «тяжело работать с массой людей, стоящих на более низком культурном уровне, так как наведение порядка среди них требует неординарных мероприятий и наказаний»[363].

Сформированные предвоенной агитацией образы русских в качестве врага усугубились в ходе оккупаций Восточной Пруссии. Известия о «зверствах русских армий», особенно казачьих частей, наложились на хорошо подготовленную почву и обросли невероятными подробностями. Даже в ведомственной переписке высших военных органов утверждалось, что русские в провинции, якобы, отрубают или простреливают всем юношам правую руку, чтобы лишить их возможности держать оружие[364]. На местах рассказы об ужасах русского вторжения, особенно в начале войны, приводили к произвольному насилию в адрес пленных: «… солдаты ждали удобного случая, когда рядом не будет офицера, чтобы отомстить русским издевательствами или избиением». Несмотря на неодобрение вышестоящих инстанций, происходящее им «по-человечески было понятно»[365]. Немецкая пропаганда активно использовала и преувеличенные известия о жестоком обращении с немецкими подданными в России. На основании многочисленных сообщений в прессе, и население, и военные органы требовали ужесточения лагерного режима[366]. Уже после войны «нечеловеческим содержанием немецких военнопленных в России» оправдывалось использование русских солдат и унтер-офицеров на принудительных работах, в том числе в прифронтовой зоне[367].

Нагнетание образа потенциального внутреннего врага, в качестве которого были представлены военнопленные, стало способом отвлечения немецкого населения от тягот войны. Мирным жителям напоминалось, что их работники остаются врагами и готовы в любой момент нанести предательский удар немецкому народному хозяйству. Нацеленная на дисциплинирование гражданских лиц «саботажная истерия» (У. Хинц) эффектом бумеранга отразилась на содержании военнопленных. Военные органы использовали данную ситуацию для перевода судебных разбирательств в военно-полевые трибуналы, лишения военнопленных права апелляции и ускорения вступления приговора в силу[368]. На побуждение сообщать о каждом проступке принудительных работников население с готовностью откликнулось потоком обращений в комендатуры с просьбой наказать или заменить подозреваемого в саботаже военнопленного. Естественно, готовность к насилию при малейшей провокации оборачивалась его применением.

Основной целью комендатур было определено поддержание «всеми дозволенными средствами» в сознании военнопленных убеждения, что немецкие военные органы являются высшей инстанцией[369], определяющей распорядок жизни заключенных. Помимо ежедневных трехразовых поверок, гимнастических упражнений, регулярных обысков и привлечения к работам по благоустройству в лагерях применялся обширный спектр санкционированного принуждения: лишение еды и права получения корреспонденции, запрет на курение, на посещение лагерной лавочки и увеселительных мероприятий, изъятие игральных карт. Использование огнестрельного оружия со стороны охраны не одобрялось, но разрешалось в случае самообороны. При необходимости принуждения к работе допускалось обращение к штыку и прикладу[370]. Немецкие источники изобилуют свидетельствами о случаях насильственной смерти русских военнопленных в лагерях[371]. Еще чаще применение произвольного насилия имело место в рабочих командах в тылу и на этапах, о чем свидетельствовали не только сами военнопленные, но и немецкие священники, а также депутаты рейхстага[372].

Организованное дисциплинирование начиналось с процедуры приема в основной лагерь. Одновременно с дезинфекцией военнопленные тщательно обыскивались на предмет владения оружием, документами, крупными суммами денег и предметами, могущими способствовать побегу. Новоприбывшему объяснялись принципы субординации, основные приказы на немецком языке и наказания, положенные за различные дисциплинарные нарушения[373].

В отдельном лагере уровень насилия зависел, прежде всего, от коменданта, которому принадлежало не только право определять дисциплинарный режим, но и принимать окончательные решения о реализации наказаний в конкретных случаях. Как отмечало расследование комиссии В. Шюкинга, «каждый комендант чувствовал за собой абсолютную власть и устанавливал свои порядки, несмотря на предписания военного министерства»[374]. И если часть из них исполняла свои обязанности в соответствии с принципами гуманности, заслужив уважение самих пленных, то другая, по признаниям немецких вышестоящих органов, не обладала достаточными способностями для выполнения возложенной на них миссии и принимала постановления о ненужном ужесточении дисциплины[375]. Образы врага определяли предубеждения немецких комендантов по отношению к военнопленным и провоцировали их на применение насилия. К примеру, комендант лагеря Гэнзвизе протестовал против перевода новых групп русских в его лагерь и заявлял, что с его стороны «понимание этих большей частью диких людей исключено из-за отсутствия знания языка и нравов». Далее он признавался, что по отношению к прибывшей из Геттингена «недисциплинированной банде» военнопленных он в первые же дни приказал применить оружие[376].

Гаагская конвенция приравнивала попавших в плен к военнослужащим пленившей их армии, однако вопрос об их подсудности местным законам не был четко определен. Только в случае наказания за попытку бегства новое международное право высказывалось однозначно: удачный побег при повторном попадании в плен не подлежал наказанию, в случае же поимки пленный мог быть подвергнут только дисциплинарному взысканию. Противоречивый характер формулировок и федеральный принцип организации военных и юридических институтов в Германии обусловили неоднозначную трактовку и реализацию правовых норм. Баварские и саксонские ведомства высказывались за подсудность военнопленных немецкому Военно-уголовному кодексу и уголовное преследование всех видов правонарушений, реализовывая это видение на практике[377]. Департамент размещения ПВМ, напротив, настаивал на дисциплинарных наказаниях за побег и уголовных за совершение иных преступлений. Это противоречие, а также давление международной общественности обратили на себя внимание Имперского суда, который в 1916 г. принял решение в пользу дисциплинарного взыскания[378].

В отношении русских военнопленных к существующей юридической дискуссии добавился вопрос об их подсудности немецким уголовным законам за деяния, совершенные до попадания в плен, например, за мародерство на оккупированных германских территориях. Имперский суд в 1915 г. утвердил принцип неподсудности за совершение деяний, обусловленных военными действиями, не прояснив вопрос об уголовных преступлениях[379]. Значительная часть юристов, попавшая под влияние пропаганды о русских зверствах в Восточной Пруссии, высказалась за судебное преследование, которое, как свидетельствуют источники, действительно имело место[380].

В результате детального разбора наказаний для военнопленных за различные преступления У. Хинц приходит к выводу об их полном соответствии немецкому Военно-уголовному кодексу[381]. Одним из самых распространенных дисциплинарных наказаний являлся арест, существовавший в трех вариациях: простой, средний и строгий. При среднем аресте к пребыванию в одиночной камере добавлялся перевод на хлеб и воду, нормальный рацион полагался только каждый третий день. Строгий арест дополнительно предполагал пребывание в темноте[382]. Немецкие источники упоминают также применение «открытого ареста» (в жаргоне военнопленных — «бивак»), в результате которого после пребывания на окруженной колючей проволокой площадке без теплой одежды на хлебе и воде многие военнопленные попадали в госпиталь[383]. И если уже лишенные свободы пленные равнодушно реагировали на арест и даже предпочитали его работам на производстве, то денежные штрафы показали себя более действенным средством[384].

Предметом международной дискуссии стало применение по отношению к военнопленным общепринятой в немецкой армии экзекуции — привязывания к столбу. Применявшееся в эпоху средневековья и нацеленное в большей степени на унижение приговоренного, это наказание вплоть до его отмены в немецкой армии в 1917 г. заменяло в полевых условиях арестные камеры[385]. Эго-документы, отражающие процедуру и ее восприятие пленными, достаточно противоречивы. Немецкие и французские источники, в том числе визуальные воспроизведения, описывают ее как привязывание спиной к столбу на открытом воздухе под солнцем, дождем или снегом на несколько часов в день. Согласно отчетам комендатур, французские военнопленные воспринимали это как унижение, русские же смеялись над наказанием и не понимали смысла[386]. Часть русских источников отмечает плотность и длительность привязывания, доводившие приговоренного до бессознательного состояния. Другие обозначают его как «подвешивание», напоминавшее по своему принципу дыбу. Именно последний вариант, продемонстрированный солдатом-добровольцем и запечатленный фотографами Чрезвычайной следственной комиссии, был представлен в российской общественной дискуссии о немецких зверствах. Источники не позволяют окончательно прояснить данное противоречие. Здесь представляется возможным привести две интерпретации: либо немецкие военные органы применяли более жестокий вариант привязывания для русских, либо немецкий вариант «дыбы» являлся умозрительной конструкцией самих военнопленных как социальной группы, стремившейся презентовать себя на родине в качестве жертв и мучеников. Подобные феномены группового и социального восприятия под воздействием дискуссии о варварстве противника в период Первой мировой войны, например, массовое убийство мирных жителей в Бельгии, подробно исследованы на примере Западного фронта[387].

Отчеты о деятельности военно-уголовных судов свидетельствуют, что за обычные преступления военнопленные приговаривались к тюремному заключению, за тяжкие — к каторжным работам на срок до 14 лет[388]. В качестве устрашающего воздействия суду рекомендовалось ускорять процессы по обвинению в саботаже и приговаривать виновных к смертной казни[389]. Несмотря на документальное подтверждение вынесения смертных приговоров, немецкие публицисты межвоенного периода утверждали, что ни один из них не был реализован. Современные исследования признают, что окончательно прояснение этого вопроса невозможно[390].

Если между французским и немецким правительствами соглашения об амнистировании военнопленных за совершенные в плену преступления были заключены еще в 1916 г.[391], то на русских этот принцип распространился после подписания Брест-Литовского договора. Однако в связи с поздней публикацией документов реализация амнистии началась только летом 1918 г. Освобожденные из-под стражи военнопленные препровождались в основной лагерь, где содержались отдельно от остальных[392]. Находящиеся в заключении по обвинению за тяжкие уголовные преступления оставались в тюрьме до отправки на родину[393].

В течение войны ПВМ пыталось преодолеть разрыв между предписаниями из центра и их реализацией на местах, а также неконтролируемый из Берлина произвол в лагерях и рабочих командах. Через инспекции лагерей и институт контрольных офицеров военные ведомства настаивали на расследовании всех случаев злоупотребления полномочиями и на неприменении оружия в случае пассивного сопротивления[394]. За нарушение запрета на рукоприкладство в отношении русских пленных виновные работники комендатуры лишались должности или подвергались дисциплинарным взысканиям[395]. Определенную роль сыграл внешний контроль со стороны представителей нейтральных держав и МККК, посещавших отдельные лагеря и принимавших жалобы от военнопленных офицеров. Стараясь поддержать образ цивилизованного государства, выполняющего нормы международного права, немецкая сторона тщательно расследовала случаи нарушений на местах, на которые указывали нейтральные делегаты[396]. Новейшие исследования утверждают, что вследствие пассивности самого русского правительства защита русских пленных нейтральными державами была организована хуже, чем меры поддержки военнопленных западноевропейских стран[397]. Рабочие команды, куда не допускались представители Красного Креста, оставались недоступны даже такому слабому внешнему контролю. Здесь в качестве ограничивающего фактора выступали соображения экономической эффективности принудительного труда. Учитывая недостаток рабочей силы, военные органы настаивали на замене уголовных наказаний дисциплинарными мероприятиями[398].

Отсутствие прямой зависимости дисциплинарных практик от военных действий подтверждает пример содержания военнопленных офицеров противника. Для всех стран-участниц было характерно традиционно вежливое и уважительное отношение к военной элите[399]. Независимо от накала военных действий, помимо ареста в камере ближайшей крепости, который военнопленные офицеры рассматривали как возможность путешествия за пределы лагеря, комендатуры прибегали к косвенным методам принуждения: переводу возмутителей спокойствия в другой лагерь, запрету на корреспонденцию с Россией, отмене прогулок или увеселительных мероприятий. Все же поток жалоб и протестов вынудил ПВМ обратиться к комендатурам офицерских лагерей с напоминанием о необходимости строгого наказания охраны, нарушающей офицерское достоинство пленных. Солдатам охраны было запрещено входить без стука в их комнаты и курить в их присутствии, обыски и поверки должны были проводиться только равными или вышестоящими по рангу офицерами. При личных досмотрах предписывалось соблюдать соответствующий чину такт[400]. Более пристально здесь следили за нарушениями существующих предписаний со стороны немецких солдат: коменданты считали своим долгом уведомлять заключенных офицеров о ходе расследования[401].

Смена политического режима в Германии повлекла за собой изменение соотношения организованного и стихийного насилия. Стремление пленных любой ценой вернуться на родину привело к столкновениям с охраной и многочисленным жертвам[402]. Часть пленных все-таки оказались на свободе и на собственный страх и риск стихийным порядком попытались вернуться на родину. Значительно позже под давлением Антанты и напуганного гражданского населения Берлину удалось взять ситуацию под контроль и реализовать предписание о принудительном возвращении военнопленных в лагеря.

Начало демобилизации немецкой армии спровоцировало произвольное оставление охраной своих постов в лагерях и рабочих командах. Требования союзников, стремившихся максимально облегчить положение своих подданных и в краткие сроки вернуть их на родину, не позволяли восстановить дисциплинарный режим в его прежнем виде: с декабря 1918 г. по апрель 1919 г. немецкие солдаты охраняли военнопленных с незаряженным оружием[403]. Комендатура была вынуждена пойти на сотрудничество с лагерными комитетами, в соответствии с новыми условиями изменились и формы контроля. Русские военнопленные офицеры и унтер-офицеры освобождались от обязанности отдавать воинское приветствие охране, в отношении солдат данный порядок сохранился из дисциплинарных соображений[404]. В бессилии лагерные администрации жаловались на излишнюю свободу «слоняющихся где попало» военнопленных и недостаток полномочий со своей стороны. который не позволял вернуть даже практику ежедневных поверок. Несмотря на заявления комендатур о неприкосновенности военного порядка в лагерях, главным наказанием за возможные ослушания и побеги была определена задержка при отправлении на родину.

В то время, как санкционированное принуждение в лагерях значительно снизилось, вне пределов лагерей, по мере втягивания русских военнопленных в революционные события, уровень произвольного насилия возрастал. Начиная с осени 1918 г. и до окончательной отправки летом 1922 г. русские военнопленные оставались нежеланными гостями и рассматривались как потенциальная большевистская угроза. Подобная позиция часто провоцировала немецкие органы на применение более строгих дисциплинарных мер, чем этого требовала ситуация.

II.3. ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ТРУД

Неожиданная длительность войны и переориентация экономических структур на военный лад повлекли за собой массовое привлечение военнопленных солдат в качестве дешевой рабочей силы на немецкие предприятия. Определения Гаагской конвенции допускали подобные меры, запретив лишь труд пленных в военной промышленности или на фронте. Но уже в первые два года войны стало ясно, что ни одно из государств не в состоянии и не собирается этого делать.

Изначально в вопросах занятости военнопленных немецкое командование исходило из соображений безопасности мирного населения и стабилизации рынка труда, который в первые месяцы войны был переполнен безработными немцами. Одновременно высказывались предложения привлечь военнопленных к реализации строительных проектов, замороженных в мирное время из-за экономической неэффективности. В отличие от представителей других национальностей, обязывавшихся к работам по обустройству лагерей лишь с целью поддержания физической формы и дисциплины, русских солдат уже с осени 1914 г. планировалось привлечь к культивации почв и восстановлению пострадавшей от военных действий провинции Восточная Пруссия[405]. Смена концепций от простого интернирования солдат как средства уменьшения вражеского потенциала к использованию их как рабочей силы во всех сферах хозяйства совпала в Германии со складыванием военной экономики в узком смысле в 1915 г. Привлечение военнопленных к принудительному труду позволило немецким военным органам предотвратить голодную катастрофу, разгрузить переполненные лагеря и с лихвой погасить расходы на содержание солдат противника[406]. По данным Германского ГШ на конец 1917 г., подготовленным в преддверии переговоров с советской стороной, из 1,2 млн русских военнопленных 650 тыс. (54 %) были заняты в сельском хозяйстве и лесничестве, 230 тыс. (19 %) — в промышленности, 205 тыс. (17 %) — на предприятиях оккупированных территорий и прифронтовой зоны. Оставшиеся 115 тыс. (10 %) составляли офицеры и нетрудоспособные солдаты[407].

Источники отражают условия труда в крупных рабочих командах. На фронте и при промышленных предприятиях размещение военнопленных воспроизводило основной лагерь в уменьшенном виде: бараки были отделены от внешнего мира колючей проволокой и круглосуточно охранялись[408]. Рабочий день пленных составлял 10 часов, не считая марша от лагеря до места работы. Только в зимнее время из опасений побега в условиях темноты охрана получала право сократить время работы. В разгар сбора урожая положенные пленным полдня отдыха в неделю переносились на плохую погоду или на период после окончания сезона[409]. Предприниматели уведомлялись, что в случае самовольного уменьшения продолжительности рабочего дня, т. е. неэффективного использования труда, они будут лишены работников[410]. Степень обеспечения заключенных в рабочих командах часто не соответствовала необходимому минимуму: «После прибытия в лагерь у военнопленных отобрали сапоги, однако эта мера мешает работать, так как в самую горячую пору сбора урожая русские проделывали длительный путь босиком и доводили ноги до такого состояния, что весь следующий день должны были оставаться в лагере. На зиму предполагается перевести их на работу на лесоповал, однако в деревянных башмаках они будут к этому не способны, что может привести к забастовкам»[411]. Незнание языка, отсутствие трудовых навыков на производстве стали причиной значительного количества несчастных случаев среди пленных, в том числе со смертельным исходом. Инициативы по включению принудительных работников в систему немецкого страхования были окончательно отклонены законом от 15 августа 1917 г.[412] Стремясь избежать возможных взаимных репрессий, ПВМ предписывало задерживать получивших увечья на производстве от отправки в Россию, а также скрывать их от посещавших лагеря нейтральных делегаций[413].

С течением войны в немецкой системе принудительного труда участились случаи применения насильственных и репрессивных методов, и возросло их значение[414]. Уже в апреле 1915 г. ПВМ убеждало местные органы, что «применению военнопленных на работах любого характера нужно способствовать любыми средствами»[415]. В июне этого же года было принято решение об обходе ограничений Гаагской конвенции на привлечение солдат противника к работам в военной промышленности. Из-за многочисленных нот протеста правительств Антанты в данном предписании была расплывчатая рекомендация избегать принуждения к заданиям, «если их военный характер ярко выражен»[416]. В действительности за отказ от любого рода работ солдаты противника приговаривались к тюремному заключению, а попытки принуждения в рабочих командах очень часто приводили к смертельному исходу. Подобные случаи тщательно расследовались представителями инспекций лагерей, которые настаивали на запрете применения издевательств, ограничении использования штыка для принуждения и предлагали в качестве основного метода уменьшение хлебного пайка и угрозу отправки на более тяжелые работы[417]. С начала 1916 г. было решено привлечь к принудительным работам русских унтер-офицеров[418], что полностью противоречило положениям Гаагской конвенции. Своего пика радикализация системы принудительного труда достигла после заключения Брест-Литовского мирного договора. Военные органы и хозяйственные ведомства высказывали опасение, что быстрый отток русских пленных подорвет немецкую экономику, и настаивали на задержке дешевой рабочей силы любыми средствами. Поэтому официальное закрытие Восточного фронта не повлекло за собой освобождение русских пленных от работ, более того, оно не означало даже смягчения дисциплинарных практик. Несмотря на предписание ПВМ об улучшении условий содержания, на местах военнопленные по-прежнему принуждались к работам с помощью штыка[419].

Распоряжения ПВМ, ограничивающие произвольное применение насилия, не распространялись на подотчетную Верховному командованию прифронтовую территорию[420]. Русские солдаты были привлечены к работам как на Западном, так и на Восточном фронтах, включая оккупированные области Франции, Бельгии, Польши и Прибалтики[421]. И если французы и англичане отсылались на этапы только в случае репрессий, а после достижения соглашений с их правительствами переводились во внутренние районы империи[422], то русские военнопленные получали возможность пребывания в основных лагерях только в случае полной утраты работоспособности. Во внутриведомственной переписке военное командование выражало беспокойство, ибо «переводимые с этапов в основные лагеря русские военнопленные часто поступают в таком тяжелом состоянии, что умирают вскоре после прибытия»[423].

Руководящим принципом организации принудительного труда на этапах являлось достижение подчинения любыми средствами: «Если военнопленный отказывается выполнять свою работу, то к нему должны быть применены самые строгие меры. Не имеет значения, погибнет ли при этом один или другой, главное, чтобы полностью сохранялся контроль над пленными. Если они отказываются от питания, чтобы проявить свою волю, тогда они должны голодать. Любая уступка делает их хозяевами положения и должна рассматриваться как проявление слабости»[424]. Для предотвращения организованной забастовки рекомендовалось делить пленных на небольшие команды, с целью быстрого опознания возможных беглецов на рукав одежды нашивалась широкая повязка с номером[425]. Соответственно, насилие в прифронтовой зоне имело не только будничный, но и демонстративный характер. При отказе русских солдат и унтер-офицеров от работ на фронте охранники показательно избивали «подстрекателя», что побуждало остальных к подчинению. Нередко, чтобы «мгновенно пресечь сопротивление», начальники команд применяли огнестрельное оружие[426]. Инструкции предписывали направлять отбывшего наказание военнопленного в прежнюю команду для предотвращения соблазна сменить место работы через оказание сопротивления охране[427].

II.4. Между патриотическим этосом и тыловой повседневностью: контакты военнопленных с немецким гражданским населением

Первые партии военнопленных, прибывавшие с Восточного и Западного фронтов вглубь империи, вызвали массовое паломничество к лагерям немецких обывателей, воспринимавших многонациональное собрание пленных врагов как захватывающее зрелище. В чрезмерном любопытстве населения прослеживается влияние так называемых «показов народов» («Voelkerschau»)[428], получивших широкое распространение в вильгельминистской Германии с конца XIX в. Как в колониальных диковинках, так и в военнопленных экзотических народностях население стремилось найти подтверждение превращению Германии в мировую державу. Неутихающий интерес публики к массе безоружных врагов в тылу вызвал беспокойство немецких военных органов, опасавшихся распространения эпидемий и шпионажа, а также стремившихся к идеологической интеграции тыла в соответствии с представлением об «отечественном кодексе поведения» (У. Хинц). Поэтому в Германии убеждение в нежелательности контактов мирного населения с солдатами противника приобрело уголовно-процессуальное выражение. Согласно § 9 прусского закона «Об осадном положении» от 4 июня 1851 г., за недозволенное общение с пленными нарушителю грозил высокий денежный штраф и тюремное заключение до 1 года[429]. Отрывочная судебная статистика свидетельствует, что чаще всего приговоры выносились женщинам, замеченным в оказании пленным различного рода знаков внимания, а также торговцам за незаконную продажу товаров, прежде всего спиртного[430].

Характер взаимоотношений военнопленных и гражданских лиц вне пределов лагерей зависел от отрасли принудительного труда, в которую они были привлечены. Если в сельском хозяйстве «образы врага стечением времени теряли свою остроту»[431] и контакты в большей степени входили в русло бытового повседневного общения, то на промышленных предприятиях, особенно в шахтах, военнопленные оставались «чужеродным телом» и даже угрозой, что обусловило преобладание конфликтных ситуаций.

В сельской местности дробление рабочих команд и нехватка охранников и переводчиков повышали плотность контактов с владельцами поместий и их домочадцами. Здесь положение пленных в какой-то степени приближалось к привычному для немецких жителей статусу польских и русских батраков, которые до войны были обыденным явлением на территории Восточной Германии. Размещение работников не в закрытом лагере, а непосредственно в хозяйствах, работа бок о бок и совместные трапезы вынуждали все стороны находить приемлемые формы коммуникации[432]. А выявившийся уже к 1916 г. дефицит принудительных работников побуждал хозяев к созданию для них сносных условий во избежание жалоб контрольным офицерам и перевода пленных в другую команду[433].

Сложившаяся в деревне ситуация отражена в ироническом фельетоне «Зверства по отношению к русским военнопленным», который был опубликован в одной из кёльнских газет: «Русские идут! — и все население деревни бежит, чтобы их увидеть. Молодые девушки спорят, кому достанется самый красивый. Старшее поколение рассчитывает на рабочую силу. И хотя она тоже требует оплаты, прежний работник обходился гораздо дороже. Поэтому военнопленных стараются содержать как можно лучше, чтобы они не жаловались и не бежали. И вот русский становится господином: салат он отвергает со словами — „это для скотины“, а кофе он наполовину разбавляет молоком»[434]. В отчетах контрольных офицеров все чаще регистрировались случаи слишком либерального поведения хозяев в отношении принудительных работников: «Некоторые богатые крестьяне возят своих военнопленных в воскресенье в кабак в ближайшую деревню, а вечером порядком набравшаяся компания возвращается домой»[435]. Множились сообщения о свободном передвижении военнопленных по деревням в вечернее время, совместных с хозяевами играх в кегли и карты, посещениях ярмарок и катаниях на каруселях[436]. При обыске возвращавшихся в лагерь работников охрана изымала продукты, деньги и даже фотографии хозяйских дочерей[437]. Взаимоотношения на селе вызывали негативную реакцию не только местных ведомств, но и прибывавших на побывку с фронта немецких солдат. В письме в местную газету один из них возмущался увиденным на вокзале родного местечка: работодатель приветствовал рукопожатием прибывших по железной дороге пленных и усадил их рядом с собой в повозку вместо положенного пешего марша до места работы[438].

Несмотря на угрозу уголовного наказания, сельские жители зачастую становились пособниками военнопленных в осуществлении попыток побега. В качестве мотивов здесь выступали не только сочувствие, а в случае представительниц прекрасного пола — страсть, но и желание заработать. В материалах вюртембергского правосудия упоминается дело о побеге русского офицера, которого, после обещания крупного денежного перевода из России от состоятельного отца, в течение полугода скрывала семья полицейского. Граф выезжал на прогулки с дочерьми хозяина под видом племянника, приехавшего на побывку с фронта, а позже был снабжен немецкой униформой, оружием и едой для пересечения западной границы. В ходе судебного процесса беглец за недоказанностью шпионских намерений отделался самым легким наказанием — 3,5 месяцами тюрьмы. Члены укрывавшей его семьи были приговорены к заключению от шести месяцев до одного года[439].

Для борьбы с доверчивостью и беспечностью работодателей по отношению к пленным на местах была инициирована просветительская кампания, достигшая своего накала в период так называемой «антисаботажной истерии»[440]. Жителям постоянно напоминалось, что «военнопленные — представители враждебного народа…желание и цель которых, чтобы мы проиграли, а их народ победил»[441]. Население призывалось принимать посильное участие в надзоре за принудительными работниками и не подпускать их близко к складам с зерном и оружием, а также к ремесленным мастерским. Работодателей ставили в известность, что за слишком хорошее обращение с военнопленными они могут совсем лишиться дешевой рабочей силы. В ходе агитации инспекции лагерей работали прицельно с отдельными группами населения, например, с молодежью. Юношам вменялось в обязанность следить за проходящими мимо их населенного пункта мужчинами и заговаривать с ними для выяснения национальной принадлежности[442]. Мирные жители стимулировались к сотрудничеству с военными органами не только угрозами, но и поощрениями: за содействие в поимке военнопленного полагалось денежное вознаграждение[443].

Отношения в сельскохозяйственных командах не были лишены и конфликтной составляющей. Работодатели стремились нажиться на дешевой рабочей силе, требуя разукрупнения команд и передачи военнопленных из ведения общины в частные хозяйства. Во многих подобных случаях контрольные офицеры фиксировали нарушение условий договора и эксплуатацию работника сверх положенной нормы[444]. Расследование полицией Вюртемберга повторяющихся жалоб одного из землевладельцев на саботаж со стороны работника показало, что первый просто стремился получить денежную компенсацию от комендатуры за потерю рабочих рук[445]. В целях экономии ставших дефицитными продуктов хозяева поместий вводили в рацион работников конину[446]. В случае жалоб контрольному офицеру военнопленные рисковали стать жертвами личной мести хозяина. Так, после заявления одного из военнопленных о плохом питании и грубом обращении с ним владелица поместья обвинила его в саботаже и настаивала на судебном преследовании[447]. Часто в комендатуры поступали жалобы соседей и местных священников на издевательства над пленными со стороны охранников и работодателей[448]. В случае оказания сопротивления в ход пускалось огнестрельное оружие[449]. В свою очередь, работники мстили своим хозяевам за слишком низкую по их мнению оплату или плохие условия труда порчей имущества или низкой выработкой[450]. По всей видимости, ситуация в некоторых поместьях становилась настолько невыносимой, что военнопленные расправлялись с работодателями самым жестоким образом[451].

После заключения Брестского мира хозяева выступили за отмену облегчений для русских военнопленных из боязни снижения их работоспособности. На разъяснения военных органов, что подписанные международные соглашения невозможно отменить, поступило предложение оставить пленных в неведении, чтобы не тратить средства на улучшение условий содержания и повышение оплаты труда[452].

В промышленной сфере, особенно на горнодобывающих предприятиях, отношения немецкого населения и военнопленных были еще более напряженными. Во внерабочее время пленные содержались в закрытых помещениях, огороженных колючей проволокой, что сводило к минимуму возможность установления личных контактов и смягчения образов врага. Устойчивость шовинистических предубеждений по отношению к принудительным работникам на производстве отражается, к примеру, в отчете Королевской дирекции шахт Реклингаузена, датированном весной 1917 г.: «В целом, русские менее претенциозны и более охотно работают, однако они тяжелы на подъем и мало вырабатывают. Французы и бельгийцы в большинстве своем работают удовлетворительно, англичане наглы и твердолобы, поэтому их выработка неудовлетворительна. Сербы же неполноценны…»[453] Инспекция лагерей военнопленных XII и XIX A.K., в свою очередь отмечала, что только англичане могут быть приравнены по производительности труда к немецким рабочим, русским же, как и в приведенной цитате, давалась все та же нелестная оценка[454].

Простые шахтеры с самого начала воспринимали военнопленных как своего рода штрейкбрехеров, чье появление в забое грозило свободным рабочим отправкой на фронт. К. Раве приводит интересный пример отказа военнопленных от работ с объяснением, что об этом их попросили немецкие коллеги по цеху. Признавая в качестве возможной интерпретации возникшее на глубине товарищество, автор в большей степени склоняется к выводу, что боязнь мести под землей у пленных была гораздо выше, чем страх перед неизбежным наказанием за стачку. Напряженность отношений в шахтах демонстрируют и письменные свидетельства. Один из немецких забойщиков указывал в своем отчете на «наглость военнопленных и отсутствие у них желания работать», требуя усиления охраны и степени принуждения. Красной нитью в документе проходит стремление немецких шахтеров продемонстрировать большую готовность к риску и эффективному труду по сравнению с их вынужденными «конкурентами»[455].

Вследствие нехватки солдат охраны с 1915 г. надзор за пленными в шахтах был передан добровольцам из числа работников предприятия, которым в случае необходимости было разрешено применять оружие. Полномочия начальника рабочей команды здесь передавались мастеру цеха[456]. Несмотря на постоянно повторявшиеся запреты военных органов на физическое принуждение военнопленных к труду, на местах эти предписания часто нарушались. Так же, как и в прифронтовой зоне, военнопленные загонялись в забой ударами и угрозой применения оружия. Однако в отличие от этапов в пределах империи в случае доказанного избиения виновный чаще всего подвергался наказаниям.

Взаимоотношения заметно улучшались только в тех случаях, если контакты военнопленных с рабочими выходили на уровень повседневного общения. В документах командования военным округом VII. А.К. описываются случаи, когда во время воскресных прогулок за пределы лагеря охранники из числа гражданских лиц разрешали военнопленным играть на музыкальных инструментах и даже пили с ними лимонад или пиво в одном из городских парков[457]. Иногда приятельские контакты поддерживались и после возвращения пленных в лагерь. Последние пытались сохранить любой ценой эту связь с внешним миром, регулярно посылая бывшим коллегам просьбы о материальной помощи[458].

После Ноябрьской революции круг дружеского общения военнопленных с гражданским населением расширился за счет сторонников КПГ. Заключенные лагерей совместно с городскими рабочими праздновали 1 мая и устраивали митинги в честь павших в разгар революции товарищей[459]. При отправке очередной группы пленных из лагеря на родину колонну часто сопровождали коммунисты из числа местных жителей, с той и другой стороны произносились речи, раздавались приветствия в адрес социалистической России и пение Интернационала[460].

Долголетнее пребывание вдали от семей и работа в крестьянских хозяйствах, оставшихся без мужчин, способствовали сближению русских военнопленных с немецкими женщинами, хотя их контакты и, тем более, совместное проживание преследовались в судебном порядке[462]. Отношения женщин с военнопленными характеризовались немецкими патриотами как «удар в лицо каждому немцу»[463], поэтому к кампании по предотвращению «безнравственных» контактов немок с представителями вражеских государств были привлечены многие ведомства, в том числе церковь. В задачу священников входило обсуждение этой темы в проповедях и личных беседах[464].

Педантично отправляя правосудие, военные органы, тем не менее, столкнулись с серьезной дилеммой, следует ли придавать огласке процессы над немецкими гражданками. Ужесточение штрафов не дало ожидаемого эффекта, так как «известия об этом распространялись только в узком кругу, а не в широкой общественности». Поэтому командования округов начали настаивать на публикациях в газетах сообщений с поименованием виновниц[465]. Местная пресса вплоть до 1917 г. пестрела заметками об осуждении той или иной женщины за интимные отношения с пленными, помощь при побеге или оказание невинных знаков внимания. Однако позже было признано, что публикации на эту тему нежелательны из-за «разрушения образа немки за границей», а главное — из-за возможного снижения боевого настроя солдат на фронте[466]. В результате в июне 1917 г. ПВМ заняло избирательную позицию, разрешив публиковать информацию об отдельных случаях, только если это не представляет опасности разрушения семей[467].

Особое возмущение ведомств вызывал тот факт, что часто отношения завязывались по инициативе самих представительниц слабого пола. Например, разносившая военнопленным еду служанка Хедвиг Рихтер раздавала одному из русских лучшие порции, дарила ценные подарки и заявляла открыто, что «со своим Федором поедет в Россию». Несмотря на предупреждения и запреты хозяина, она продолжала встречаться со своим возлюбленным тайно, когда же дело дошло до суда, уверяла допрашивающих в серьезности сложившихся между ними отношений. Военнопленный же настойчиво отрицал сам факт таковых[468]. Другая дама, работавшая с группой русских пленных на фабрике, оказывала им настойчивые знаки внимания и заявила своим подругам: «Этот кудрявый русский Лев — звезда моих очей». Широкий резонанс получило дело многодетной матери, муж которой находился в плену в России. В свете подобных отягчающих в глазах публики обстоятельств при вынесении приговора срок заключения был значительно увеличен[469].

Сами военнопленные стремились наладить контакты с женщинами не только из желания компенсировать отсутствие общения с представительницами прекрасного пола, но и использовали женское сострадание для получения продуктов или помощи при побеге[470]. В некоторых случаях женщины, в том числе замужние, решались на бегство с пленными через границу. Замужняя Марта Вебер, задержанная с беглым русским солдатом на границе с Австрией, на допросе показала, что работала с ним в поле и наблюдала, как за хорошую работу пленных называли собаками и плохо кормили. Свою деятельную помощь в побеге она объясняла желанием добраться с военнопленным до России, получить там от него обещанные продукты и вернуться назад. Солдат, в свою очередь, подтвердил, что имеет в России жену, но готов был с ней развестись и жениться на Марте, отвага которой вызвала у него «сердечную склонность»[471]. В следующем протоколе сообщалось о замужней даме 39 лет, бежавшей с пленным русским 20-летним юношей через голландскую границу и прихватившей из семейного сейфа крупную сумму денег[472].

Инициатива той или другой стороны не всегда заканчивалась полюбовным соглашением. Русские военнопленные отвергали ухаживания немецких дам со ссылкой на разницу в вероисповедании или верность русской жене. В эти случаях они были вынуждены покидать рабочие места, так как оскорбленные женщины делали их повседневное существование невыносимым[473]. В одной из баварских деревень полиции удалось раскрыть двойное правонарушение: женщины занимались воровством домашней птицы, одевая при этом сапоги военнопленных, с которыми они состояли в интимной связи. По их замыслу, в случае расследования все подозрения пали бы на русских, так как немецкая общественность заранее была настроена против них[474]. Документы немецких военных органов содержат множество свидетельств, когда недозволенные отношения завершались драматическим финалом. Так, военнопленный, состоявший в связи сначала с одной, потом с другой дочерью хозяина, в ходе объяснений был застрелен их отцом[475]. Другой, уличенный работодателем в интимных отношениях с его женой, сам утопился в озере, опасаясь расправы[476]. Отказ немецкой девушки от незаконной связи под предлогом, что «с такой свиньей она не будет иметь ничего общего», вызвал у военнопленного приступ ярости, во время которого он нанес ей смертельный удар по голове[477]. Подобный случай в одном из вюртембергских поместий завершился самоубийством русского солдата[478].

После заключения мира на Восточном фронте немецкая сторона отказалась от судебных преследований и признала возможность заключения браков между военнопленными и немками. Определение деталей процедуры в каждом отдельном случае было передано в компетенцию командований военными округами. В целом заявители должны были доказать перспективу длительного пребывания в Германии в виде трудового договора, а также отсутствие дисциплинарных и уголовных взысканий за период плена[479]. Процесс значительно ускорило заявление советского представительства о согласии принять репатриируемых военнопленных с женами и детьми в России. Бюро в Берлине брало на себя все расходы по содержанию семей в лагерях и по проезду их на родину[480]. В ответ немецкая сторона высказала свою заинтересованность в скорейшей отправке будущих советских гражданок из Германии. В лагерные комендатуры и в Бюро поступал поток вопросов о механизме официальной регистрации уже сложившихся отношений, нередко военнопленных интересовала возможность заочного развода с русской женой для оформления нового брака[481]. Вскоре в лагеря была разослана инструкция по совершению обряда бракосочетания. Прежде всего, местный комитет должен был составить акт о совместном проживании «жениха» и «невесты» и об их обоюдном желании придать ему законный характер. Документ подписывался минимум тремя свидетелями и отсылался православному священнику в Берлин, получившему право выдавать свидетельство о браке на немецком языке[482].

Однако при попытке упорядочить ситуацию советские и немецкие ведомства столкнулись с определенными сложностями. После возвращения в лагерь многие объявляли себя холостыми или сознавались, что в России у них остались законные семьи. Подобному поведению невольно способствовало само Бюро, определившее, что военнопленные с женами будут отправляться на родину в последнюю очередь[483]. В результате и немецкие органы, и советское представительство были завалены жалобами женщин, проживших с военнопленными несколько лет и даже имевших от них детей, но брошенных на произвол судьбы уехавшим на родину солдатом[484]. Немецкая сторона пыталась защитить интересы женщин с помощью юридических механизмов. Гражданки, собирающиеся заключить брак, настойчиво предупреждались об опасности оказаться без средств и нового мужа после въезда в Россию[485]. Для гарантии получения алиментов на детей от внебрачной связи с военнопленными женщинам рекомендовалось документально фиксировать факт отцовства. В случае отказа пленного принимать на себя положенные обязательства мать получала право добиться этого в судебном порядке[486].

Часть военнопленных использовали связь с немецкими женщинами как предлог остаться в Германии. Представители данной группы должны были доказать, что гражданская жена или внебрачный ребенок находятся на их содержании. В этом случае они освобождались из лагеря, переводились на самостоятельное обеспечение и получали разрешение на пребывание и дальнейшую трудовую деятельность[487].

При отсутствии общей статистики заключенных браков, тем не менее, можно предположить, что их число было относительно высоким. Протоколы осмотра лагеря Кассель советскими представителями в 1921 г. свидетельствуют, что из 500 находившихся в этот момент в лагере человек 177 жили в гражданском браке, 32 имели внебрачных детей[488]. У многих пар дети рождались уже на пути в Советскую Россию[489].

II.5. немецкая «политика просвещения» национальных меньшинств российской империи: стереотипы, пропаганда и восприятие

Военнопленные солдаты и офицеры русской армии отражали этническое многообразие Российской империи. Согласно неполной немецкой статистике, в ходе войны помимо коренных русских в лагерях оказалось более 150 тыс. украинцев[490], 50 тыс. «татар» (мусульман)[491], около 30 тыс. поляков[492], около 30 тыс. евреев[493], 16 тыс. русских немцев[494], 12 тыс. прибалтов (литовцев, латышей и эстонцев)[495] и 3 тыс. грузин[496]. Эти национальные группы рассматривались немецкими военными органами как один из важнейших инструментов ослабления лояльности окраинных народностей по отношению к правительству противника и как проводники немецких экономических интересов на Востоке.

Привилегированное содержание и пропаганда среди национальных меньшинств не были исключительной принадлежностью немецкого ведения войны, а являлись отличительным феноменом Восточного фронта в целом. Именно здесь Первая мировая война, потребовавшая от стран-участниц максимального напряжения экономических и политических структур, выявила слабость мобилизационных институтов многонациональных империй. Одновременно противники на Восточном фронте пытались использовать конфликтный потенциал национального вопроса для достижения военных целей. Россия в формировании добровольческих батальонов из военнопленных славянских народностей видела средство раскола Австро-Венгрии и реализации панславянских идей. В военных действиях против Германии предполагалось использовать выделенных из общей массы немецких пленных эльзасцев, лотарингцев и поляков[497]. В свою очередь, устремления Центральных держав были нацелены на ослабление Российской империи путем стимулирования национально-освободительных движений и создания буферных государств на ее окраинах.

В Германии распространению идеи освоения восточных областей способствовали ограниченные успехи заморской колонизации рубежа XIX–XX вв., а также культивируемые предвоенной пропагандой представления о культурной неполноценности восточноевропейских народов и о необходимости их европеизации. Степень распространения колониальных представлений отражается не только в политических концепциях (например, в «стратегии апельсина»[498] или программе канцлера Бетмана Гольвега 1914 г.), но и в письмах немецких солдат Восточного фронта, которые видели в немецкой оккупации западных территорий России акт приобщения отсталого населения к ценностям европейской культуры[499]. В этом ключе привилегированное содержание нерусских народностей в лагерях может рассматриваться как важная часть немецкого колониального проекта в Восточной Европе.

Одна из значимых линий немецкой пропаганды врага в период войны была инициирована этнографами, лингвистами и антропологами, увидевшими в системе лагерей уникальную возможность организации экспедиций по изучению расовых типов, языков и обычаев. Большая часть проектов завершилась богато иллюстрированными изданиями[501], которые имели не только научную, но и пропагандистскую значимость, наглядно демонстрируя населению и нейтральным державам, что Германия ведет войну с «целым миром врагов»[502]. Научно-популярные публикации распространяли традиционные для колониального мышления образы о «находящихся на более низком культурном уровне» военнопленных африканцах, азиатах (включая народности Российской империи) и представителях Восточной Европы (включая евреев), которые «не имели представления о чистоте, не говоря уже о немецком ее понимании»[503]. Издания, увидевшие свет после войны, должны были иллюстрировать прекрасное обращение с военнопленными в Германии и ее вклад в сохранение культуры малых народов.

Колониальный дискурс оказал значительное влияние на мероприятия немецких органов в отношении русских военнопленных. Ведомственная переписка свидетельствует, что они были поставлены на одну ступень с колониальными частями в армиях западных союзников. В ответ на ноту английского правительства, которое в качестве доказательства негуманного содержания британских подданных в лагерях Германии указывало на совместное содержание офицеров-англичан с русскими, немецкая сторона парировала: если Англия не останавливается перед использованием в войне «цветных всех рас как союзников», то она не должна удивляться, когда ее «офицеры в плену попадают с ними в тесный контакт»[504]. С точки зрения заместителя начальника германского ГШ, размещение западных военнопленных с находящимися «на более низкой культурной ступени русскими» или жителями колоний следовало использовать как репрессивную меру и инструмент давления на противника[505]. Сотрудничество комендатур лагерей для военнопленных-мусульман с Ориенталистским семинаром в Берлине[506], а также финансирование просвещения украинских военнопленных «Обществом содействия внутренней колонизации»[507] подтверждает институциональную связь ПВМ с традициями колониальной политики.

Ведомства по работе с военнопленными активно использовали в своей деятельности расовую риторику. Наиболее ярким ее воплощением стал «Отчет о военнопленных в саксонских лагерях в форме представления о государственном строе, народности и расе», основанный на убеждении, что «раса при формировании народа играет наиважнейшую роль». Миссионерское видение роли германцев в истории восточноевропейских народов привело автора (рядового инспекционного врача) к выводу, что эстонцы и латыши обязаны сохранению народной сущности и языка «работе их германских господ». Русские военнопленные определялись им, как и многими его коллегами, в качестве «симпатичных рабов», а убеждение в «космополитизме» и более низком нравственном уровне восточноевропейских евреев заставляло автора воспринимать любые действия как характерное для их расы подобострастие перед влиятельными персонами в стремлении получить привилегии[508]. Уже сам факт определения данного опуса в качестве итогов работы инспекции лагерей двух армейских корпусов подчеркивает распространенность подобных представлений.

Практическим воплощением мышления расовыми категориями стала политика предоставления немецкого гражданства русским военнопленным. Первоначальные намерения восполнить военные потери Германии с помощью прилежных работников из числа пленных натолкнулись на убеждение ПВМ в необходимости сохранения чистоты немецкой нации, поэтому в качестве условий дарования гражданства были определены «чисто арийское происхождение», полное телесное и душевное здоровье и моральная благонадежность[509]. Прошения «цветных» военнопленных должны были отклоняться, а к заявлению пленного прилагались сведения о форме черепа, цвете глаз и волос[510]. Из всех представителей восточноевропейских народностей наиболее перспективными в глазах немецких ведомств выглядели русские немцы из поволжских колоний, которые подлежали строгому отделению от евреев и немцев из Польши, «где народность уже поблекла»[511].

По представлениям немецкой стороны, нерусские народности, колонизованные и угнетаемые коренными русскими, воевали против Центральных держав не по собственному убеждению, а по принуждению, и, соответственно, были предрасположены к сотрудничеству против России[512]. На разработку и реализацию планов использования военнопленных различных национальных меньшинств наложили свой отпечаток конкуренция между военными и политическими ведомствами[513], принципиальное несовпадение идей колонизации восточных областей и создания современных национальных государств, а также пренебрежительное отношение к неевропейским народностям. Претворение в жизнь агитационных программ затруднялось также изначально смутными представлениями немецкой стороны о населении восточных территорий. Особую роль играло противоречие между привычными для Германии принципами определения национальности и принятым в России самоопределением в соответствии с религиозной принадлежностью. Выделенные немецкими органами на бумаге в качестве отдельных народностей сибиряки и казаки (к последним некоторые коменданты относили и киргизов) самоопределяли себя русскими, малороссами или просто православными, создавая путаницу в статистических данных. Напротив, для неожиданно «обнаруженных» в ходе деятельности администрации Обер Ост белорусов ПВМ не смогло сформулировать программу просветительских мероприятий[514].

С течением времени обширные планы национального просвещения военнопленных в Германии корректировала система принудительного труда и ее возрастающее значение для немецкой военной экономики. Стремление собрать военнопленных одной национальности в основном лагере или одном военном округе наталкивалось на сопротивление работодателей, не желавших отдавать уже обученных работников[515]. Вопреки первоначальному убеждению ПВМ, что насаждение сепаратистских настроений среди российских народностей имеет первостепенное значение, фактор экономической эффективности принудительного труда выдвинулся на первый план и способствовал основательной трансформации общей концепции привилегированного содержания и пропаганды. Трудоспособные военнопленные из просветительских лагерей были массово отправлены в рабочие команды, которые, тем не менее, формировались преимущественно по национальному признаку; при недостаточном для создания отдельной команды количестве военнопленных ПВМ рекомендовало переводить их в соседний лагерь, где представительство этой народности было более многочисленным, или, по крайней мере, строго соблюдать отделение их от этнических русских[516]. Агитационные лагеря, в которых остались только офицеры, представители умственного труда и нетрудоспособные солдаты, превратились в место подготовки агитаторов, которые после интенсивного обучения направлялись в рабочие команды для повышения мотивации военнопленных своей народности, урегулирования конфликтов с работодателями и проведения просветительских бесед[517]. Военнопленным представителям национальных меньшинств объяснялось, что их успех в борьбе за независимость тесно связан с «немецким делом», которое на данный момент заключается в обеспечении населения Германии пропитанием. Соответственно, чтобы в будущем основать собственное государство, военнопленные должны были сначала прилежно поработать на немецкое хозяйство[518].

Особое внимание ПВМ уделяло просвещению хозяев и охранников, работавших с представителями национальных меньшинств. Текст договоров по предоставлению военнопленному работы и инструкции для охраны диктовали условия его содержания на уровне немецкого работника: более высокую оплату и лучшую пищу, удовлетворение религиозных потребностей и стремления к просвещению, запрет на наименование его «русским» и на использование ругательств и наказаний. Договор и инструкция сопровождались памяткой, в которой кратко и доступно объяснялись причины и мероприятия привилегированного содержания той или иной народности[519].

«Колонизация» национальных меньшинств в лагерях требовала не просто отделения их от русских военнопленных, но и от положительного образа бывшей многонациональной родины. Военнопленные старательно ограждались от информации, поступающей в просветительские лагеря извне, если она противоречила общей пропагандисткой концепции. Саксонская инспекция лагерей сочла недопустимым раздачу так называемым «крестникам» из Польши и Курляндии именных посылок от МГК, так как подобного рода помощь могла вызвать у них чувство благодарности и зависимости от России[520]. Проявлением политики ограничения информации во избежание возможной конкуренции со стороны других «колониальных» держав стал запрет для русских немцев, имевших родственников в США или Канаде, на получение газет, красочно описывающих жизнь заокеанских немецких общин и приглашающих переселенцев к себе[521]. Немецкие военные органы пытались предотвратить контакты военнопленных с представителями вражеских и нейтральных государств и благотворительных организаций, которые могли бы способствовать возникновению деловых отношений[522].

Окраинные области Российской империи рассматривались как перспективные территории для освоения флагманами немецкой индустрии и торговли, а военнопленные из данных районов — как возможные проводники колониальных интересов. Военные органы активно поддерживали идею предпринимательских кругов о распространении среди военнопленных книг по истории торговых отношений двух стран, а также каталогов немецких фабрик для пропаганды интересов немецкой экономики и укрепления немецкого влияния на территории России после войны[523]. После заключения перемирия на Восточном фронте в ПВМ обсуждался проект досрочного освобождения ограниченного числа офицеров резерва, которые имели в прошлом деловые контакты с Германией или собирались их наладить в перспективе. Кроме того, при отправке на родину каждому русскому военнопленному предполагалось выдать по экземпляру специально изданной иллюстрированной брошюры с рассказами о культурном и экономическом значении Германии и рекламой отдельных предприятий[524].

Опасаясь репрессий в адрес собственных подданных, ПВМ прикладывало значительные усилия, чтобы скрыть от России привилегированное содержание национальных меньшинств и в особенности проводимую среди них пропаганду сепаратизма. При организации осмотра немецких лагерей и рабочих команд смешанными русско-датскими комиссиями с участием сестер милосердия оно уклонилось от включения в маршрут посещения пропагандистских лагерей и предписывало настойчиво отрицать факт их существования[525]. Только в мае 1916 г., когда в ходе визитов немецких сестер в русские лагеря стало официально известно о проводимой русской стороной политике привилегированного содержания и агитации среди австро-венгерских военнопленных славянского происхождения, ПВМ открыто признало существование просветительских лагерей в Германии[526].

Проект реколонизации явился откликом на политику России в отношении «вражеских иностранцев», вылившуюся в «национализацию» собственности и масштабные депортации немцев, евреев и поляков из прифронтовой зоны[527]. В сентябре 1914 г. ПВМ сообщило местным ведомствам по работе с военнопленными о намерении отделить русских немцев от коренных русских и перевести их на более мягкий режим содержания, что должно было способствовать укреплению среди бывших колонистов германофильских настроений и стремлений остаться после войны в Германии. Притоком чистокровных немецких реэмигрантов ПВМ надеялось восполнить военные потери и решить проблему неосвоенных пустошей[528]. Позже родилась идея о заселении русскими немцами приобретенных в ходе войны восточных территорий после принудительного выселения с них русских собственников и антигермански настроенного гражданского населения[529]. Отчеты комендатур подтвердили, что представители данной группы военнопленных в большей степени считают себя немцами, чем русскими, не вызывают дисциплинарных нареканий, а, напротив, пытаются любым образом быть нужными в лагере, кроме того, многие из них выразили желание принять немецкое подданство[530].

К декабрю 1915 г. ПВМ разработало историческое обоснование необходимости возвращения переселившихся на восток немцев обратно в Германию, а также программу мероприятий по подготовке их репатриации. Прежде всего, представители данной народности должны были почувствовать, что Германия видит в них «не русских пленных солдат, а освобожденных от русского кнута соотечественников». Охране и коменданту рекомендовалось называть их «немцами» и «соотечественниками», но ни в коем случае не русскими[531]. Привилегированное содержание заключалось в привлечении к выполнению административных функций в лагерях, освобождении от физического труда и работы в праздники, а также в создании условий для удовлетворения религиозных потребностей. С помощью целенаправленного просвещения Германия надеялась получить 16 тыс. добровольных борцов за германскую идею, которые после окончания войны могли обеспечить ей приток около 2 млн реэмигрантов[532].

Реализация политики привилегированного содержания по отношению к военнопленным русским немцам проходила при сотрудничестве с «Попечительским союзом немецких репатриантов» (Fuersorgeverein fuer deutsche Rueckwanderer), который проверял принадлежность военнопленного к указанной национальной группе, выясняя его родственные связи, уровень знания языка и соблюдения обычаев, и представлял интересы каждого военнопленного на рабочем месте[533]. Совместно с ПВМ Попечительский союз организовал индивидуальное трудоустройство русских немцев на предприятиях Германии, а также в хозяйствах их родственников и друзей. Представители данной народности освобождались от охраны, которая заменялась постановкой на учет в местном полицейском управлении, кроме того, они пользовались свободой передвижения, возможностью посещать религиозные службы вместе с гражданским населением, а также во избежание недоразумений получали право носить гражданскую одежду вместо русской униформы[534]. Труд военнопленных русских немцев в лагерях и рабочих командах оплачивался на порядок выше, а лицам, отпущенным на свободные работы, была положена оплата по установленным в данной местности тарифам[535]. В случае несогласия работодателя выплачивать подобное содержание пленный немедленно переводился на другое место. Контрольным офицерам инспекций вменялось в обязанности тщательно расследовать и немедленно пресекать случаи произвола со стороны работодателей[536]. В качестве штрафной санкции для русских немцев было предусмотрено лишение привилегий и перевод в лагеря на положение коренных русских[537]. Степень доверия командования к представителям данной народности, а также эффективность политики привилегий иллюстрируется их работой не только учителями в школах и ремесленных училищах, но и специалистами на стратегических предприятиях химической и электротехнической промышленности[538].

В отдельную подгруппу были выделены русские немцы, происходящие с территории русской Польши, которые не могли быть переведены на статус свободных рабочих, а оставлялись на должностях переводчиков и канцелярских служащих в лагерях. Хотя им не доверялась цензура почты и оглашение приказов военнопленным, они пользовались многочисленными привилегиями, включая добавочные порции еды, ношение гражданской одежды с отличительным знаком переводчика и выход из лагеря для посещения церкви. В зависимости от позиции коменданта, к этим послаблениям добавлялось размещение в одном бараке с лагерной охраной, зарплата выше установленного ПВМ минимума и открытие сберегательного вклада в банке[539]. В одном из саксонских лагерей поступившие на службу охранники приняли военнопленного русского немца, работавшего переводчиком, за наемного служащего и даже выдали ему оружие[540].

Для реализации программы будущей репатриации русских немцев и увеличения контингента военнопленных, охваченных пропагандой, между Германией и Австро-Венгрией был заключен договор о переводе военнопленных данной национальности в немецкие лагеря, в соответствии с которым до конца 1917 г. из Австрии было переправлено 572 человека[541].

Политика привилегированного содержания сопровождалась интенсивной письменной и устной агитацией, для чего деятелям Попечительского союза разрешалось посещать рабочие команды и беседовать с будущими репатриантами[542]. Среди русских немцев достаточно успешно распространялась газета «Возвращение на родину» («Heimkehr»), а также специальная литература, выпускавшаяся Попечительским союзом и обсуждавшая политику угнетения национальных меньшинств в Российской империи[543]. В перспективе репатриации колонистов были организованы уроки чтения, письма, немецкого права; для лучшего знакомства с немецкой культурой и установления контактов им рекомендовалось вступать в местные общественные и культурные союзы[544]. Мероприятия политики просвещения распространялись также на население империи, до сведения которого доводилась не только общая информация о численности, религиозном разделении и культуре колонистов, но и подробно объяснялась заинтересованность в их возвращении в Германию. В 1916 г. для распространения этих идей было основано периодическое издание «Восточноевропейское будущее» («Osteuropaeische Zukunft»)[545].

После определения основ германской политики в отношении оккупированных прибалтийских территорий военнопленные балтийские немцы, прогерманские настроения и политическая благонадежность которых не вызывала сомнений, досрочно освобождались из лагерей в Германии и отправлялись в распоряжение командования Обер Ост для восстановления разрушенной экономики края[546]. Во время войны немецкое командование в соответствии с международным правом, но в большей степени из опасений шпионажа и саботажа на фронте отказалось от призыва освобожденных из лагерей представителей данной народности в армию[547]. Только в ходе Ноябрьской революции ПВМ издало распоряжение о вербовке балтийских немцев в пограничные отряды [548].

Немецкие ведомства продолжали надеяться на возвращение русских немцев с семьями из России даже после революции в Германии. Пленные формировались в небольшие группы и планомерно транспортировались в области бывшей Российской империи через Берлин, где они получали финансовую поддержку Попечительского союза[549]. Тем не менее, результаты реализации репатриационной программы не могут быть однозначно оценены: на начало 1919 г. — пик ускоренной, в том числе и самовольной отправки военнопленных на родину — комендатура лагеря Ульм сообщала, что из 808 русских немцев 411 на свой риск отправились в Россию, 178 бежали из лагеря и только 95 остались в ожидании гражданства. Большинство из них мотивировали свое стремление вернуться в Россию желанием урегулировать вопрос с имуществом и забрать родственников в Германию[550]. Часто бывшие военнопленные русские немцы, не сумевшие адаптироваться в России в условиях Гражданской войны, возвращались к своим прежним работодателям и получали немецкое гражданство[551].

Проблема послевоенного устройства Польши долгое время оставалась ящиком Пандоры, открыть который не решалась ни одна из заинтересованных сторон. Создание польских частей в составе немецкой армии, а тем более образование независимого государства и армии под протекторатом Германии могло затруднить заключение сепаратного мира с Россией, который являлся заветной целью немецкой политики на Восточном фронте; аннексионистские же настроения наталкивались на опасную перспективу пополнения населения империи значительным количеством поляков и евреев. В то же время Германия не могла принять и австрийский вариант образования формально независимого польского государства, привязанного в своей политике к дунайской монархии. Летом 1915 г. было принято компромиссное решение о разделении оккупированной территории Царства Польского на два генерал-губернаторства: Варшавское, управляемое немецкой военной администрацией, и Люблинское, подчинявшееся австрийскому командованию[552]. Несмотря на заявление канцлера, что целью Германии является освобождение Польши от русского ига, германское внешнеполитическое ведомство не выразило ясную позицию в отношении средств ее реализации. Поэтому содержание российских военнопленных польского происхождения не отличалось последовательностью и зависело от решения польского вопроса в целом.

С самого начала войны в ПВМ поступали предложения с мест отделить польских военнопленных от остальных русских, разместить их в особом лагере и предоставить лучшие условия. Подобный шаг, по мнению инициаторов, мог положительно повлиять на настроения населения не только в провинции Познань, но и в Царстве Польском. Данный проект основывался на поведении самих польских военнопленных, объявивших в лагерях о своей приверженности Германии, и не только высказывавших желание быть отделенными от русских, но и на деле дистанцировавшихся от них в организации лагерного быта[553]. ПВМ аргументировало свой отказ от организации особого содержания и просвещения поляков финансовыми трудностями создания отдельного лагеря и транспортировки туда военнопленных со всей страны. Хотя при необходимости Берлин разрешил комендатурам развести поляков и русских в рамках одного лагеря, предоставить знающим немецкий язык возможность работать лагерными переводчиками, надсмотрщиками и другими доверенными лицами, а также определенные облегчения при отправке на физические работы, все же безусловного и повсеместного отделения польских военнопленных не предполагалось[554].

В сложной для Германии внешнеполитической ситуации 1916 г., когда перспективы сепаратного мира с Россией оставались туманны, а вступление в войну Румынии, напротив, стало реальностью, немецкое Верховное командование приняло решение о создании польской армии. Центральные державы отказались от объединения генерал-губернаторств и присоединения к будущему независимому государству своих населенных поляками территорий. Независимость Польши, не подкрепленная созданием правительства, была провозглашена 5 ноября 1916 г., а через несколько дней был объявлен набор в польскую армию. Это слишком явно раскрыло намерения Центральных держав не только для противника, но и для самих поляков, и привело к провалу вербовки.

Прояснение общей позиции Германии и Австро-Венгрии по отношению к Польше, которая формально становилась «союзником» Центральных держав, поставило немецкие военные ведомства в весьма затруднительное положение, связанное с необходимостью решения вопроса о содержании польских военнопленных. В лагерях о своей принадлежности к польской национальности объявило около 26 тыс. человек, а офицеры выразили желание вступить в польский легион[555]. Большинство из них рассматривало этот шаг как возможность досрочного освобождения из плена и возвращения на родину[556].

Дальнейшие шаги ПВМ в отношении польских военнопленных определялись тремя противоположными целями: необходимостью сохранения рабочей силы на предприятиях Германии, стремлением распространить среди мирного населения польских территорий прогерманские настроения, а также сотрудничеством с Варшавским губернаторством в деле создания польского легиона. Как свидетельствуют предписания, именно первый мотив приобрел решающее значение[557]. Прежде всего, польским военнопленным было объявлено о неизменности их статуса и категорическом запрете покидать рабочие места, им разрешалось отделение от русских военнопленных, кроме того, Берлин заявил о своей готовности создать агитационные лагеря для нетрудоспособных солдат и офицеров.

Особенностью привилегированного содержания и просветительской политики среди поляков стал их избирательный характер. Предполагаемые к отправке в один из «польских» лагерей (Эллванген, Гарделеген, а позже и Нойштадт) проходили тщательную проверку на предмет политических убеждений и возможной «полезности» для будущей Польши. В особые лагеря не допускались военнопленные, имеющие близких родственников или собственность в России, а также подозреваемые в симпатиях к ней, так как, по мнению комендатур, «русские по духу» представляли наибольшую опасность, сравнимую с разрастающейся раковой опухолью[558]. Кроме того, военнопленные, которые в течение определенного времени не демонстрировали «успехов», отправлялись обратно. Подобная избирательность имела, однако, отрицательную сторону: лагеря оставались незаполненными, что ставило под вопрос эффективность их содержания[559].

Из-за принципиальных возражений заместителя начальника Германского ГШ против вербовки военнопленных в польскую армию заявки на вступление в польский легион откладывались в долгий ящик военной администрации Варшавы. Однако сам мотив вступления в армию был использован как стимул для повышения работоспособности военнопленных: добровольцам объяснялось, что критерием отбора является не только примерное поведение, но и прилежный труд. Активная вербовка началась уже после заключения перемирия на Восточном фронте, когда возник вопрос о буферной зоне на границе с Советской Россией[560].

Политика привилегий в отношении польских военнопленных должна была стать одним из факторов распространения прогерманских настроений среди жителей «союзной» Польши. Чтобы снять противоречия между прокламациями и немецкой политикой занятости военнопленных, ПВМ совместно с военной администрацией Варшавы разработали программу досрочного освобождения из плена поляков, а также предоставления им краткосрочных отпусков на территорию оккупированных областей. Главным фактором оставалось обеспечение германской экономики рабочей силой, поэтому в Польшу отправлялись, в основном, нетрудоспособные или образованные военнопленные, не представлявшие интереса для немецкого хозяйства. Условиями для досрочного освобождения из плена и отправки на территорию Польши были определены наличие земельного владения или другого производства и необходимость поддержки ближайших родственников в оккупированных областях. Соглашения с австрийским командованием позволили польским военнопленным посещать родственников и в пределах Люблинского губернаторства[561]. И хотя количество отпусков было незначительным, само решение о предоставлении польским военнопленным подобной возможности широко освещалось в польских и немецких газетах[562].

Пропаганда среди польских военнопленных базировалась на тех же основах, что и агитация среди русских немцев. Исторические экскурсы, акцентировавшие внимание на отрицательных моментах русской имперской политики в Польше, включая подавление польских восстаний и депортацию поляков при отступлении 1915 г., должны были углубить разрыв бывших подданных с насильно навязанной им родиной. Знакомство с немецким языком, культурой, правом и административной структурой было нацелено на распространение пронемецких настроений, которые позже могли превратиться в ориентир для политики новообразованной независимой Польши. Вспомогательным средством здесь служили библиотеки просветительских лагерей и кинематограф[563]. Распространение газет и журналов строго контролировалось ПВМ, допускавшим в лагеря издания немецких ведомств или сторонников примирения из оккупированных областей. Только к маю 1917 г. было принято решение о выпуске специальной газеты для польских военнопленных[564], основной целью которой являлось сглаживание конфликта между прокламациями немецких военных в оккупированной Польше и их стремлением сохранить рабочую силу на германских предприятиях. Одним из способов пропаганды стало распространение в лагерях писем от жителей оккупированных областей, вступивших в польский легион, а также посещение легионерами родственников в лагерях[565]. Как фактор просвещения в немецком духе рассматривалась работа на германских предприятиях, которая знакомила их с развитой немецкой администрацией и достижениями в промышленности и сельском хозяйстве.

Несмотря на ярко выраженные сепаратистские настроения польских военнопленных по отношению к России, агитационные устремления центральных органов наталкивались на стереотипное недоверие к полякам на местах и ведущую роль принудительного труда. К тому же задержка польских военнопленных играла негативную роль во взаимоотношениях между немецкой администрацией и населением новой Польши. Как в период заключения мира на Восточном фронте, так и во время революционного кризиса в Центральных державах польские политические деятели и митингующая общественность требовали немедленного возвращения пленных соотечественников: «если польский народ увидит их в рядах легионов или работающих в сельском хозяйстве, это подействует лучше, чем любые мероприятия»[566]. Непоследовательность и недостаточная настойчивость немецких ведомств в отношении военнопленных-поляков не позволили достичь основной цели — создания прогермански настроенной Польши.

В феврале 1915 г. Внешнеполитическое ведомство Германии определило украинцев в качестве народности, подлежащей отделению от русских военнопленных и просвещению, однако осуществление мероприятий по их сепаратному содержанию было приостановлено разразившимися в германских лагерях эпидемиями[567]. Только в апреле того же года ПВМ, подчеркнув важность украинского вопроса, смогло издать общее распоряжение по переводу солдат, а затем и офицеров в просветительские лагеря Раштатт, Вецлар и Зальцведель[568]. В предписаниях подчеркивалось: «Даже если центральным державам не удастся создать независимую Украину в ходе этой войны, все же просветительская работа среди военнопленных-украинцев не будет напрасной… многие, вернувшиеся домой, будут позже стремиться к достижению своего идеала самостоятельности»[569]. Эта цитата еще раз доказывает, что целью пропагандистской политики в германских лагерях являлась долгосрочная гарантия немецких послевоенных интересов.

Первоочередную трудность представляла выработка критериев выделения национальной группы из общей массы русских военнопленных, так как большинство украинцев не владело собственно украинским языком и не соблюдало «традиций и обычаев украинской культуры». Единственным зыбким показателем выступало место рождения, поэтому соответствующие инстанции строго предупреждались от работы с украинцами, высказывающими великорусские воззрения[570]. Необходимость привлечения пленных к принудительным работам обусловила отказ от массовой отправки украинцев в пропагандистские лагеря в пользу тщательного отбора перспективных военнопленных, которые могли быть впоследствии использованы для просвещения своих товарищей, находившихся в рабочих командах[571].

Сотрудничающий с немецкими и австрийскими военными органами «Союз вызволения Украины» занимался распространением в лагерях изданий на украинском языке и специальной газеты «Украинское слово» («Das Ukrainische Wort»), воззвания, обращенные к данной группе военнопленных, часто публиковались и в «Русском вестнике». Пропаганда в газетах, а также в специально выпущенных брошюрах покоилась на двух основных элементах: негативном, заключавшемся в критике русской политики и государственной организации, и позитивном, знакомящем с яркими моментами и перспективами украинской истории[572]. В исторических экскурсах особо подчеркивалось положительное германское влияние на Киевское княжество. России же, напротив, приписывалась негативная роль в развитии украинской государственности. Украинцы призывались не проливать свою кровь «за увековечивание русского рабства», а обратиться к помощи Германии-Австрии, чье дружелюбие доказывалось привилегированным содержанием военнопленных и предоставлением возможности общаться на родном языке[573]. В так называемых «украинских лагерях» большой свободой пользовались православные священники. Комендатуры не только всячески поддерживали организацию богослужений, но и во время крупных религиозных праздников допускали визиты духовных лиц из других просветительских лагерей. Отчеты свидетельствовали, однако, об отсутствии «особо ревностного участия украинцев в службах»[574].

Пропаганда сепаратизма среди военнопленных-украинцев реализовывалась в тесном контакте с австрийскими ведомствами. По примеру австрийских просветительских лагерей в 1915 г. в Раштатте был создан гимнастический союз «Запорожская сечь», превратившийся позже в батальон с собственной формой и отличительными знаками. Подобные военные формирования постепенно возникли во всех украинских лагерях. Их представители небольшими партиями в новой униформе и при полном вооружении тайно отправлялись в оккупированные области[575] как доказательство твердости намерений Центральных держав основать самостоятельную Украину и создать украинскую армию.

После провозглашения независимого государства в просветительском лагере Ганноверш-Мюнден с подачи ПВМ была образована украинская община — Громада, целью которой стало распространение украинских патриотических идей и сплочение военнопленных для поддержки Центральной Рады. Организацию возглавил генерал Зелинский, подписавший после заключения мира между Украиной и Германией призыв к единомышленникам встать в ряды новообразованной украинской армии. Для поддержки нового движения в Ганноверш-Мюнден из других лагерей отправлялись проверенные лица из числа офицеров[576]. К этому времени общая «чувствительность» украинцев к наименованию их русскими возросла настолько, что немецкое командование рекомендовало даже в служебной переписке переименовать просветительские лагеря в «украинские». Немецкие агитаторы стремились связать образ нового государства с политикой Центральных держав, которые создали условия для возникновения украинского движения и независимой Украины[577].

В период послереволюционного хаоса и неопределенности отношений с Советской Россией для правительства Украины военнопленные в германских лагерях представляли собой готовый материал для формирования новой армии. По соглашению между Радой и немецким Верховным командованием последнее обязывалось немедленно предоставить 6 тыс. военнопленных для создания украинских частей. От имени украинского правительства из Раштатта ко всем пленным малороссам был направлен призыв «отдать себя в распоряжение Украинской Рады и защитить украинскую родину от большевистских банд, несущих с собой анархию»[578].

Первая партия в количестве 2 520 офицеров и солдат была отправлена в распоряжение Обер Ост 16 февраля 1918 г., одновременно началось формирование второго дивизиона в составе 3780 человек. Отбор офицеров проходил под руководством генерала Зелинского. Бойцы новой армии еще в лагерях получали униформу запорожских стрелков и оружие, расходы на которые должно было оплатить украинское правительство[579]. Во избежание увеличения инородных элементов из группы, предназначенной к досрочной отправке, исключались сыновья польских и русских землевладельцев, имеющие собственность на Украине, а также подозреваемые в антигерманских настроениях пленные, в том числе священники, которые по прибытии на Украину могли навредить немецким интересам[580]. Все же немецкое командование на Украине относилось к подобным формированиям свысока: «При дальнейших военных операциях не стоит рассчитывать на серьезное содействие украинских частей, однако они важны как политическая декорация»[581].

Дальнейшее решение вопроса об украинских пленных было подчинено стремлению Германии укрепить свое влияние в новом государстве. Украинцы стали первой группой бывших русских подданных, которые в результате заключения мира испытали на себе облегчение условий содержания в лагерях и рабочих командах[582]. По политическим соображениям Германия шла также на досрочное освобождение отдельных военнопленных[583]. Задержку основной массы трудоспособных украинцев от возвращения на родину вплоть до окончания военных действий на Западном фронте немецкое командование прикрыло разъяснениями, что немедленная отправка военнопленных представляет угрозу их жизни из-за беспорядков и большевистского террора в самой Украине.

Сравнимая с польским вопросом дилемма немецкой политики в отношении прибалтийских территорий между стремлением к колонизации оккупированных областей и надеждой на заключение сепаратного мира с Россией повлияли на осторожность военных органов в выборе мероприятий привилегированного содержания и пропаганды литовских, латвийских и эстонских военнопленных. Облегчения для данных народностей ограничивались отделением от русских, совместным размещением в рабочих командах и лазаретах, увеличением количества посылок и разрешением вести переписку на родном языке. Невозможность организации отдельных богослужений компенсировалась разрешением посещения служб совместно с немецким населением той же конфессии. Все же длительное время ПВМ подчеркивало нежелательность особой политической агитации[584].

Военнопленные прибалты, численность которых в германских лагерях оценивалась примерно в 10 тыс. человек, рассматривались немецкими военными институтами, особенно командованием Обер Ост, как один из факторов реализации немецких интересов на оккупированных территориях и в будущих независимых государствах. Политикой привилегированного содержания и просвещения немецкое командование намеревалось «пробудить и развить в военнопленных дремлющее национальное чувство, вызывать отчуждение по отношению к русскому народу и развить их склонность к немцам». В случае успеха это гарантировало бы «защиту восточной границы империи от русской угрозы, а также обеспечило бы будущее развитие торговли»[585].

На состоявшемся после Февральской революции в России совещании Верховного командования и Внешнеполитического ведомства было принято решение о включении в сферу немецкого влияния прибалтийских государств-сателлитов, которые должны обеспечить экономическую и военную безопасность империи в противовес Польше и России. Одновременно началось планирование размещения на данных территориях немецких поселенцев[586]. В соответствии с новыми планами изменилась политика по отношению к военнопленным из данных областей. ПВМ и Обер Ост инициировали в лагерях распространение газет и журналов с оккупированных территорий и, несмотря на неудовлетворительное состояние коммуникаций, прилагали настойчивые усилия к восстановлению связи военнопленных с родственниками для преодоления негативного настроя населения по отношению к немецкой военной администрации[587]. Этой цели должно было способствовать и возвращение в прибалтийские области освобожденных из лагерей крупных земельных собственников, политическая благонадежность которых не вызывала сомнений. Кроме того, с их помощью немецкое командование надеялось восстановить разрушенное в ходе военных действий хозяйство[588].

Ноябрьская революция в Германии и распространение антибольшевистской истерии в лагерях военнопленных привели к активной вербовке военнопленных прибалтов в отряды обороны восточной границы. В составе Западнорусской армии под руководством П.Р. Бермондта-Авалова значительная часть из них сражалась вместе с Фрайкором генерала фон Гольтца против большевистских формирований.

Особыми мотивами Германия руководствовалась при реализации политики привилегированного содержания военнопленных-мусульман из Российской империи. Вместе с исповедующими ислам солдатами и офицерами французской и английской армии они должны были пройти специальную военную и идеологическую подготовку для отправки в турецкую армию в соответствии с призывом султана в ноябре 1914 г. к священной войне против неверных[589]. Уже в феврале 1915 г. недалеко от Берлина были созданы два просветительских лагеря (Хальбмонд и Вайнберг), куда планировалось перевести военнопленных мусульман, индусов и грузин. Помимо теоретического знакомства с военными целями Центральных держав для записавшихся на отправку в Османскую империю, предполагалось интенсивное военное обучение; в качестве стимулирования они получали дополнительный рацион табака и возможность тренироваться за пределами лагеря[590].

Хотя Внешнеполитическое ведомство уже 17 декабря 1915 г. заявило турецкому посольству о существовании батальона военнопленных-татар, только весной следующего года удалось отправить в Турцию 1100 добровольцев, причем число желающих постоянно снижалось[591]. По мнению Г. Хеппа, провал вербовки в армию султана спровоцировала плохая организация с турецкой стороны. Так, отправленные в Турцию пленные жаловались на недостаточную заботу со стороны своих новых соотечественников и выражали желание служить только под началом немецких офицеров[592].

Более активным был отклик на предложение поселиться в Турции, тем более, что турецкое правительство обещало желающим подъемные деньги на обустройство жилья и мастерских[593]. Сразу после оглашения призыва в просветительских лагерях до 600 военнопленных-мусульман подали заявления на отправку; к апрелю-маю 1916 г. их численность достигла 9 тыс., 18 июля того же года удалось отправить первую партию в 50 человек[594].

Помимо привлечения вооруженной силы в союзную турецкую армию агитация в мусульманских лагерях была призвана пробудить симпатии восточных народов по отношению к Германии. В пропагандистских обращениях они были объявлены не пленными, а гостями немецкого кайзера — друга турецкого султана; соответственно, воззвания приравнивали войну против немцев и турок к стрельбе в Шариат и Коран. Занятия в лагерной школе концентрировались на истории, политической географии и военной стратегии, с помощью кинематографа и иллюстративных докладов пленным демонстрировались достижения немецкой культуры. К наглядному обучению относилось также знакомство с германской столицей, куда первая экскурсионная группа была отправлена уже в сентябре 1915 г[595]. Среди методов агитации особое внимание уделялось религиозному влиянию: вплоть до 1920 г. ПВМ пыталось создать условия для соблюдения мусульманских религиозных обрядов. Определенные ограничения касались только военнопленных, находившихся в рабочих командах, где интересы экономики стояли на первом месте. В их среде проводились разъяснительные беседы о необходимости работы на Германию как гаранта будущего тюркских народов даже в религиозные праздники[596].

С марта 1915 г. для военнопленных-мусульман в просветительских лагерях начался выпуск газеты «Джихад» («Djihad») на арабском, татарском (3000 экземпляров) и русском языке (500 экземпляров)[597]. Издание пропагандировало идею самостоятельности народов Востока, а также их тесные отношения с немцами, у которых мусульмане могут многому научиться. Успех распространяемой газеты продемонстрировал перспективность агитации среди пленных-мусульман: летом 1915 г. многие заявили о намерении остаться в Германии и обратились с просьбой отправить их на заводы или в хозяйства для знакомства с обстановкой[598].

Прекращение отправки военнопленных в Турцию, а позже и перемирие с Россией поставили перед немецкими военными органами вопрос о целесообразности сохранения «ставшей беспредметной и затратной» системы привилегий в отношении мусульман[599]. Однако ПВМ по настоянию Внешнеполитического ведомства приняло решение сохранить сепаратное содержание и продолжить пропаганду прогерманских настроений с целью быстрейшего восстановления разрушенных торговых отношений с восточными странами[600]. До сведения работодателей и охранников было еще раз доведено, какую важность имеет привилегированное содержание мусульман. По отношению к ним запрещались ругательства и побои, разрешались перерывы в работе для молитв и религиозных праздников, а также посещение единоверцев в соседних командах. Внимание пленных было акцентировано на значении будущих прямых контактов с немцами без русского посредничества[601].

После заключения Брест-Литовского мира немецкие военные органы совместно с Внешнеполитическим ведомством разрабатывали идею по превращению «Джихада» в зарубежное периодическое издание, пропагандирующее на Востоке немецкие интересы по получению доступа к сырьевому обеспечению. Кроме того, в Вайнберге был основан союз мусульманских студентов из России, целью которого была организация пребывания в Германии как можно большего количество студентов татар и туркмен и распространение ими немецкой организации хозяйства и культуры на «татарских» территориях[602].

Параллельно с отделением от коренных русских военнопленных-мусульман ПВМ приступило к организации привилегированного содержания грузинских военнопленных, распространение сепаратистских и прогерманских настроений среди которых помимо утопического плана подготовки восстания на Кавказе[603] имело целью налаживание торговых отношений с народами Востока после окончания войны. В лагере Вайнберг, а позже Заган были собраны офицеры, нетрудоспособные унтер-офицеры и солдаты. Работающих военнопленных, совместное содержание которых противоречило интересам народного хозяйства, предполагалось просвещать на местах через листовки и визиты агитаторов, кроме того, среди них распространялась газета «Квартули Газети» («Qartuli Gazeti»), выпускавшаяся Грузинским комитетом в Берлине и проходившая цензуру Политической секции ГШ и Внешнеполитического ведомства. Пропагандистам грузинских национальных идей, проживающим в Германии в эмиграции, предоставлялась возможность беседы без свидетелей со своими соотечественниками в офицерских лагерях[604].

Особая ставка делалась на организацию отправления религиозных обрядов и изучение военнопленными немецкого языка[605]. Для Германии, пытавшейся установить свое влияние на Кавказе, военнопленные стали одним из аргументов при переговорах с правительством независимой Грузии[606].

С момента попадания военнопленных в лагерь немецкое командование старалось активно внедрить мышление национальными категориями, чему способствовали многочисленные анкеты, которые на первое место ставили не привычное для русских подданных вероисповедание, а именно вопрос о национальной принадлежности, и акцентировали внимание на противоположности русских и нерусских народностей[607]. Первоначально основная масса военнопленных относилась к немецким военным органам и распространяемой ими агитации с недоверием и враждебностью, отказываясь принимать даже посылки РОКК как попытку подкупа со стороны комендатур[608]. Однако постепенно в ходе реализации политики привилегий и пропаганды в немецких лагерях большая часть представителей нерусских народностей приобретала выраженную национальную идентичность или, по крайней мере, начала четко отделять себя от русских[609].

Решающий перелом в политике просвещения национальных меньшинств произошел после Февральской революции в России, которую военнопленные расценили как подтверждение надежд на свободное развитие языка и культуры и на создание автономии в составе России. После распространения известия об отречении царя от своей присяги прежнему режиму отказалось практически все население мусульманского лагеря Вайнберг[610]. Офицеры-украинцы в смешанных лагерях, ранее скрывавшие свои националистические воззрения, начали требовать перевода в отдельный лагерь и открыто заказывать агитационную литературу[611].

Риторика, используемая самими пленными в обращениях в немецкие военные ведомства, свидетельствует об активном присвоении ими предложенных сверху образцов толкования действительности. Так, в письме на адрес Попечительского союза военнопленные русские немцы апеллировали к памяти своих родственников, которые «были убиты русскими», а также к своему трагичному опыту, когда «кровью и плотью немцы…были принудительно одеты в солдатскую форму», чтобы «как ненадежный элемент быть посланными на Кавказский фронт»[612]. Украинские военнопленные подчеркивали отличие национальных характеров русских и малороссов и обосновывали необходимость создания независимого государства общей для Германии и Украины великорусской опасностью[613]. Жители Прибалтики, в свою очередь, критиковали политику русификации и уверяли офицеров германской разведки, что их родине не место в составе «отсталой» России[614].

В большей степени, чем другие национальные группы, к транслируемым кодам были восприимчивы жители Царства Польского. В прошениях в адрес немецких инстанций они упоминали свои страдания от произвола русской администрации и вынужденный характер своего участия в военных действиях против Германии[615]. Кроме того, они демонстративно отказывались отмечать день рождения русского императора, который был объявлен для всех русских подданных выходным днем[616], а позже высказывали в разговорах с комендатурой лагеря сожаление, что немецкие армии не оккупировали Петербург для наведения там порядка[617]. В случае досрочного освобождения из плена польские офицеры активно участвовали в проводимых в Варшаве митингах и агитировали в пользу создания легионов: «Мы думали, что мы были в плену больны и будем здоровы, когда вернемся в нашу любимую Варшаву. Однако мы видим, что Варшава больна и вместо создания армии ждет неведомо чего»[618].

Часть пленных пыталась использовать проводимую немецкой стороной политику привилегий в личных интересах. При объявлении об отборе «татар» в Цоссен в одном из лагерей несколько сотен военнопленных объявили себя мусульманами, чтобы развлечь себя переездом, в то время как действительные основания для отправки имели только 25 человек[619]. Военнопленные с оккупированных территорий, отбывавшие наказание в немецких тюрьмах, пытались использовать мотив службы новообразованным государствам как повод для освобождения из-под стражи и отправки домой[620]. Украинцы обосновывали свое желание попасть в просветительский лагерь притеснениями со стороны русских офицеров[621]. Русские военнопленные после распространения слухов об отправке украинцев в связи с заключением мирного договора между Германией и Украиной в массовом порядке объявили о своей принадлежности к малороссам[622].

Активное сопротивление пропаганде оказывали представители грузинской народности[623]. Грузинские офицеры, выражавшие свое восхищение немецкой культурой и имевшие жен немецкого происхождения, тем не менее, подчеркивали свою принадлежность к русскому офицерству и верность присяге и угрожали пропагандистам[624]. Русофильские настроения разделяли также солдаты этой национальности, которые даже после провозглашения независимого государства продолжали уверять русских товарищей в своей солидарности с ними и переводили деньги в помощь неимущим русским военнопленным[625].

Значительным препятствием для пропагандистской политики стала получившая широкое распространение контрпропаганда, осуществлявшаяся прорусски настроенными военнопленными[626]. Во многих смешанных лагерях, где национальное меньшинство было отселено в отдельные бараки, русские офицеры проявляли активный интерес к пропагандистским изданиям, заявляя, что их изучение позволит позже бороться с предателями. По свидетельству очевидцев, русофилы в украинских просветительских лагерях записывали номера военнопленных, изымали украинскую литературу, избивали сепаратистов, пытались атаковать делегатов Союза освобождения Украины и распространяли слухи, что немецкое командование будет посылать антирусски настроенных военнопленных на фронт[627]. Это негативно сказывалось на распространении национальных идей, так как порождало у представителей меньшинств страх за свою безопасность и за судьбу своих родственников в России. Например, генерал Зелинский, на которого немецкое командование делало особую ставку в деле украинской пропаганды, был вынужден вплоть до революции в России высказывать прорусские настроения даже в беседах с доверенными лицами из просветительских лагерей[628]. В мусульманском лагере Вайнберг распространение контрпропаганды вынудило комендатуру пойти на срочную отправку из лагеря в течение 1915 г. 150 военнопленных, подозреваемых в распространении антигерманских и прорусских настроений[629].

Резюме

Пример содержания русских военнопленных в Германии в период Первой мировой войны свидетельствует, что радикализация стихийного насилия и санкционированного принуждения не являлась прямым следствием самого вооруженного конфликта, а стала возможной в результате взаимодействия множества факторов. Туманность и незавершенность определений Гаагской конвенции и ограниченное пространство действий нейтральных учреждений не позволили создать системы действенного внешнего контроля. Затяжной характер войны и огромное число пленных обусловили складывание лагерной организации, функционировавшей за счет поиска новых и ужесточения существующих дисциплинарных практик. Значимую роль сыграла немецкая военная пропаганда, представлявшая восточных соседей в качестве культурно неполноценных наций и гипостазировавшая русские зверства по отношению к жителям Восточной Пруссии и немецким военнопленным. Фактически вне зоны контроля Берлина и представителей нейтральных держав оказалось множество рабочих команд. Попытки высших военных органов поставить дисциплинарные практики в рамки действующих международных соглашений и традиционно уважительное отношение к офицерам противника свидетельствуют об ограниченном характере перехода к «тотальной войне».

Неготовность Германии к размещению и долгосрочному содержанию значительного количества солдат и офицеров противника, дефицит обеспечения и медицинского обслуживания привели к вспышке эпидемических заболеваний в лагерях в начальный период войны и к высокой смертности среди русских военнопленных. После стабилизации системы военного плена условия жизни солдат определялись типом лагеря, родом принудительных работ, принадлежностью к привилегированным категориям и множеством субъективных факторов. Разительные отличия наблюдались в условиях содержания солдат и офицеров. Унификации нового опыта послужило постоянное и интенсивное перемещение значительного контингента военнопленных. Оно не только сделало границу между лагерем и окружающим его миром максимально подвижной, но и способствовало формированию сообщества пленных с относительно одинаковыми образцами толкования и поведения.

Контактная среда пленных с немецким гражданским населением может быть охарактеризована как напряженное пространство, где пересекались личностные и групповые интересы, преодолевались языковые барьеры, осуществлялась межкультурная коммуникация и имели место трагические столкновения. Для мирных жителей пленные являлись единственным живым воплощением враждебного государства, на актуальное восприятие которого влияли, с одной стороны, заученные пропагандистские шаблоны, с другой — обыденность повседневного общения. Чем выше была плотность бытовых контактов, тем быстрее предубеждения сменялись нормальными межчеловеческими отношениями. Несмотря на свой статус, заключенные не всегда примирялись с навязываемой им ролью безропотной рабочей силы. Каждый из них по-своему приспосабливался к ситуации и пытался использовать ее для облегчения своего положения.

Агитация среди национальных меньшинств в лагерях военнопленных не являлась исключительным признаком германского ведения войны. Однако, в отличие от России, которая первая пошла на создание военных формирований и использование их уже в ходе текущего конфликта[630], главной особенностью немецкой политики стала нацеленность на обеспечение долгосрочных экономических и политических интересов. С помощью привилегированного содержания военнопленных русских немцев, поляков, украинцев, прибалтов, грузин и мусульман и сепаратистской агитации в их среде немецкая сторона стремилась воплотить в жизнь свое видение послевоенного порядка в Восточной Европе. Значительное влияние на реализацию обширной пропагандистской программы оказал колониальный дискурс, породивший противоречие между планами развития на окраинных территориях России современного национализма и устремлением к колонизации данных областей. Восприятие восточноевропейского населения сквозь призму колониальных стереотипов не позволило рассматривать национальные меньшинства в качестве полноценных партнеров и организовать равноправное сотрудничество с ними. Решающую роль в корректировке намерений сыграла необходимость максимального использования принудительного труда. Широкая палитра реакций пленных на агитацию не позволяет говорить о масштабных результатах пропаганды, однако свидетельствует о процессе политизации в их среде. Не в последнюю очередь она определила линии раздела внутри лагерного сообщества.