«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922)

Отсутствие полноценного учета с российской стороны и утрата центральных немецких архивов позволяют л ишь приблизительно представить облик лагерного сообщества. Согласно немецкой статистике, в ходе войны в Германии оказалось 1 420 479 русских солдат и 14 050 офицеров[632]. По данным Центропленбеж, сформированным на основе опросов вернувшихся на родину в 1918–1919 гг., большая часть из них (84 %) находилась в возрастной категории от 20 до 40 лет. По профессиональному составу преобладали хлебопашцы (64 %), 10 % приписывали себя к чернорабочим. 63 % военнопленных были женаты, при этом 49 % имели одного ребенка, 46 % — двух и более. 77 % были обучены грамоте (учитывая, что многие прошли обучение во время пребывания в плену), 20 % не умели читать и писать[633]. Необходимо, однако, отметить специфику возвращавшегося в этот период контингента. В основном, это были здоровые солдаты, уроженцы европейской России, которым удалось прорваться на родину в составе первой стихийной волны репатриации. Данная оговорка во многом снижает репрезентативность предоставленного Центропленбеж материала. Сопоставление существующих данных по русской армии накануне войны с отрывочными сведениями немецких региональных органов позволяет представить конфессиональный состав пленных: наряду с православным большинством (около 80 %) в лагерях оказались католики и протестанты (около 9 %), мусульмане (около 6 %) и иудеи (около 3 %)[634]. Попав за колючую проволоку, эта разнородная масса солдат и офицеров столкнулась с совершенно новым измерением военного опыта, усвоение которого происходило в условиях актуализации уже накопленного социального и культурного багажа и интенсивных процессов его адаптации к экстремальной ситуации заключения.

III.1. Лагерная иерархия, товарищество и конфликты

Длительное время исследования структурировали принудительно созданные сообщества, возникающие в концлагерях или тюрьмах, по признаку господства и подчинения. Заключенные в этом случае определялись как однородная масса, ставшая объектом манипуляций охраны и администрации[635]. Новейшие работы позволяют создать более детальное представление, выявить среди подавляемых формальные и неформальные иерархические образования, а также межгрупповые и личностные конфликты. Важным при этом является предположение о неизбежном наличии в подобном сообществе форм индивидуального и группового коллаборационизма, который выступает как один из столпов организации структур принуждения и важная стратегия выживания[636].

Во многом под влиянием созданных немецкой стороной условий формирование лагерного сообщества сопровождалось постепенным процессом дифференциации. Линии неравенства среди пленных определили близость к комендатурам, национальная принадлежность и профессиональная квалификация. Параллельно с насаждаемым «сверху» разделением в среде пленных возникла собственная неформальная иерархия, становление которой обусловили длительность пребывания за колючей проволокой (до 8 лет) и пространство относительной свободы (лагерный досуг, структуры самоуправления, контакты с мирными жителями).

Стремление лагерных администраций к утверждению порядка и дисциплины обусловило намеренное сохранение за колючей проволокой военной иерархии и армейской организации. После прибытия с фронта крупных партий военнопленных, солдаты делились на роты или бараки во главе с унтер-офицером той же национальности[637]. На него возлагалось посредничество между пленными и комендатурой, поддержание порядка в помещениях и участие в распределении солдат на работы по благоустройству лагеря. За прилежное исполнение своих полномочий старшие по баракам получали денежное вознаграждение. Однако, по наблюдениям немецкой стороны, данная категория лагерных начальников не пользовалась уважением большинства пленных и постоянно сталкивалась с панибратским отношением и неподчинением солдатской массы. Так, военный суд XII. А.К. в Саксонии, анализируя уровень преступности в лагерях, отмечал значительное количество случаев неповиновения пленных своим же соотечественникам: «…существуюттакже проблемы с нарушением субординации русских пленных по отношению к начальнику. Особенно если старшим по бараку или в команде становится их унтер-офицер, то они продолжают воспринимать его как сотоварища»[638].

Фактически сразу после создания системы лагерей немецкое командование, заинтересованное в получении информации об армии противника и в утверждении контроля над пленными, создало при цензурных отделах комендатур должность переводчика-разведчика. Он освобождался от перлюстрации писем и занимался исключительно допросом пленных, ему предоставлялось отдельное помещение для ведения с заключенными лагеря бесед «с глазу на глаз». Первичную информацию о потенциально полезных или опасных в дисциплинарном отношении лицах предоставляла цензура корреспонденции. В ПВМ считали, что необходимое доверие у склонных к сотрудничеству пленных возникнет быстрее, если обеспечить переводчика табаком, материалами для письма и чтения, а также разрешить ему поощрять нужных людей маленькими подарками[639]. Особое внимание комендатуры уделяли тому, чтобы опросы и подкупы оставались для военнопленных тайной. Деятельность офицеров разведки скрывалась под видом помощи Красного Креста, культурных мероприятий в лагере, ускоренной отправки почтовых отправлений родственникам[640].

По всей видимости, подобная тактика имела свои успехи: в документах отложились свидетельства о возникновении в среде пленных категории «доверенных лиц» комендатур. Они сообщали сведения о русской армии, настроениях в лагере, готовящихся акциях, а после революции — о политических воззрениях пленных, большевистских пропагандистах и их связях с немецкими коммунистами[641]. Утверждения пленных, что с комендатурой сотрудничали только лица еврейского происхождения, отражают не столько реальность, сколько антисемитские настроения и объяснительные коды самих заключенных. Немецкие материалы содержат упоминания о доверенных лицах всех национальностей и социальных групп. Основным мотивом сотрудничества становились вопросы выживания и получения привилегий. Примечательно, что институт доверенных лиц сохранился в лагерях вплоть до окончательной отправки контингента военнопленных на родину[642].

В одну из привилегированных групп лагерного населения постепенно превратились переводчики, набиравшиеся из числа владевших немецким языком пленных: поляков, евреев и русских немцев. Последние активно привлекались и к выполнению функций надсмотрщиков в лагерной кухне, мастерских и лазаретах. За свою работу представители данной категории переводились на льготный режим содержания: размещались в отдельных комнатах, получали дополнительное пищевое и денежное довольствие, гражданскую одежду с нарукавной повязкой, им разрешались прогулки без охраны за пределами лагеря[643]. Негативным последствием подобного сотрудничества становилось отношение товарищей по лагерю: работавшие на комендатуру переводчики не только не пользовались уважением в среде своих соотечественников, но и воспринимались как безусловные предатели. Не понимавшие немецкого языка пленные солдаты были убеждены, что все наказания и лишения являются следствием намеренно неправильной передачи их обращений к охранникам и коменданту[644]. Так, в своем прошении на имя лагерной администрации пленный переводчик Артур Кениг жаловался, что «с самого начала был объявлен шпионом, особенно когда при перекрестном допросе [товарищей по лагерю — О.Н.] не смог ответить на некоторые вопросы». Автор признавался, что подобным гонениям подвергалось еще несколько его коллег из числа русских немцев. Поэтому он просил о переводе в другой лагерь с правом ношения цивильной одежды или немецкой униформы, заявлял о невозможности своего возвращения в Россию и настаивал на получении немецкого гражданства[645].

В ходе развития системы просветительских лагерей и национальной пропаганды немецкая сторона активно стремилась привлекать к агитационной деятельности представителей национальных групп из числа самих пленных, которые уже на момент попадания к противнику высказывали сепаратистские убеждения или были готовы к сотрудничеству с военной администрацией. Из них набирались так называемые «учителя», проводившие занятия в лагерных школах и читающие доклады на политические темы, а также руководители самоуправления просветительских лагерей. Через полгода после начала своей деятельности они вознаграждались правом носить гражданскую одежду и освобождением от физического труда[646].

Индивидуальный коллаборационизм представителей национальных меньшинств в немецких лагерях основывался на двойной заинтересованности военнопленных в изменении политического статуса своей народности и в улучшении собственного положения. Представители украинской интеллигенции и офицерства, стремившиеся активизировать национально-освободительное движение, пытались своими предложениями скорректировать просветительскую политику немецкого командования в отношении неграмотных солдат[647]. Через лагерных офицеров разведки туркменские националисты пытались обратить внимание ПВМ на угнетенное положение своей народности в составе Российской империи, предлагая свои услуги в образовании независимого государства, которое заключит мир с Германией и будет способствовать закрытию Восточного фронта[648].

Привилегиями пользовались и добровольные сотрудники пропагандистских газет, в частности, «Русского вестника», публиковавшие дружественные по отношению к Германии статьи. Позже выдержки из их произведений были объединены в отдельную брошюру «Русские военнопленные о своих впечатлениях в Германии»[649], которая была снабжена тщательно отобранными фотографиями и предполагалась к распространению в России для смягчения антинемецких настроений. За сотрудничество корреспондентам из числа пленных обещались поселение на оккупированных Германией территориях после заключения мира либо отправка на родину первоочередным порядком. Как и в случае переводчиков, расплатой за коллаборационизм для этой категории пленных стало подозрительное, а иногда и издевательское отношение товарищей по лагерю[650].

На особом положении в немецких лагерях находились военнопленные еврейского происхождения. ПВМ изначально не планировало их привилегированного содержания, однако по настоянию многочисленных еврейских организаций Германии пошло на введение в лагерях определенных послаблений. Евреи освобождались от работ в религиозные праздники, им была предоставлена возможность общения с местными раввинами и приготовления кошерной пищи, кроме того, в лагерях распространялись книги религиозного и исторического содержания[651]. Дополнительными личными привилегиями пользовались военнопленные-евреи, работавшие переводчиками при лагерных администрациях. Последние, однако, стали вскоре жертвой стереотипов русского и немецкого командования, а также своих товарищей в лагерях. Рассказы о предательстве евреев, распространявшиеся пленными и сестрами милосердия, привели к требованиям русской стороны в адрес германского правительства снять переводчиков еврейского происхождения с их постов[652]. Убеждение, что именно военнопленные-евреи виновны в ухудшении положения в лагерях, нередко приводило к преследованиям со стороны самоуправления: «У нас в комитете было постановлено, что ни один еврей в лазарете не может занимать какую-либо ответственную должность»[653]. Бытовой антисемитизм в конфликтных ситуациях проявляли и комендатуры лагерей.

В соответствии с международными конвенциями немецкие военные органы были обязаны исключать из состава военнопленных представителей вражеского санитарного персонала, сумевших доказать свою принадлежность к данной категории. Однако острая нужда в лагерных медиках не позволила организовать их немедленную отправку на родину. Пленные врачи задерживались в лагерях, привлекались к работе в лазаретах, получая при этом возможно лучшие условия размещения и питания, а также право совершать «моцион» за пределами колючей проволоки[654]. Медицинский персонал разделялся на 4 группы, в соответствии с которыми определялась заработная плата. К первой категории относились все медицинские работники с незаконченным образованием, получавшие 72,6 марок в месяц: ко второй — младшие врачи с оплатой в 160 марок; к третьей — старшие врачи (335,83 марок) и к четвертой — все военные врачи высших чинов (598,5 марок)[655]. Русские медики в обязательном порядке подчинялись старшему немецкому врачу лагерного лазарета. Однако в разгар эпидемий, когда сотрудники комендатур покидали лагеря, вся организация жизни за колючей проволокой была отдана на откуп старшим по званию пленным докторам.

Руководители комитетов самоуправления являлись связующим звеном между формальной и неформальной лагерной элитой. Возникшие по инициативе немецкой стороны комитеты первоначально возглавлялись врачами и священниками, которые налаживали работу касс материальной взаимопомощи, питательных комиссий, контакты с русскими и зарубежными благотворительными организациями. Они же устраивали досуговые мероприятия: обучение неграмотных, лекции, литературные чтения[656]. Представляя интересы пленных перед комендатурой и облегчая материальное положение пленных, руководители комитетов в большинстве случаев пользовались безоговорочным авторитетом среди лагерного населения.

В офицерских лагерях предводителем пленного сообщества становился старший по званию, которого немецкая сторона наделяла широкими полномочиями. Он представлял интересы пленных в комендатуре, сотрудничал с офицерами охраны в назначении денщиков на работы по уборке комнат и территории, участвовал в разрешении конфликтов между заключенными[657]. Старшие по званию имели возможность доводить жалобы и обращения пленных до сведения вышестоящих органов, а также направлять их в испанское посольство.

В ходе войны с ростом зависимости немецкого хозяйства от принудительного труда комендатуры отбирали среди пленных обученных рабочих (слесарей, жестянщиков, водителей, инженеров), которые устраивались на относительно прибыльную работу[658]. В отличие от чернорабочих, получавших до 60 пфеннигов, квалифицированные специалисты могли зарабатывать 2–3 марки в день[659]. Во многих крупных лагерях были устроены мастерские, где работали сапожники, столяры, седельщики из числа русских солдат. Особым спросом у немецкого населения пользовались резные деревянные изделия, изготовляемые военнопленными из России. Известия о высоком качестве этих поделок распространились вплоть до директоров художественных школ и этнографических музеев, которые регулярно посещали лагерные выставки, покупали предметы творчества и вели с военным командованием переписку о копировании приемов обработки дерева для улучшения столярного мастерства в Германии[660]. Поделки приобретали также нейтральные благотворительные организации для перепродажи их в Швеции, Дании и США[661]. Высокий спрос на продукцию столяров позволил им вскоре наладить самостоятельную оплату используемого материала и расширить производство при отчислении доли выручки в пользу комендатуры[662]. Кроме того, в ходе длительной работы в лагерных мастерских пленные умельцы скапливали достаточное количество денег для посещения платных профессиональных курсов в близлежащих немецких городах[663].

Лагерные ремесленники занимали в неформальной иерархии элитарное положение, так как, в отличие от других военнопленных, сразу получали денежное содержание, могли себе позволить дополнительные продукты, были избавлены от ежедневных изнурительных маршей до места работы и пользовались благосклонностью комендатуры и охраны. Кроме того, сами пленные постоянно нуждались в починке столь дефицитной в лагерях одежды и обуви, что еще больше поднимало авторитет местных умельцев[664]. Часто портные и сапожники отправлялись в рабочие команды для приведения в порядок обмундирования работавших там солдат[665]. Тем самым они получали возможность покидать пределы колючей проволоки и становились уважаемыми посредниками между лагерем и рабочими командами, обеспечивая пленных информацией из внешнего мира.

Недостаточное обеспечение, с одной стороны, и законы функционирования неформальной иерархии, с другой, породили в лагерях интенсивное стремление к дополнительному заработку. В каждом лагере находились пленные, которые за период вынужденного заключения превратились в преуспевающих предпринимателей, сумевших войти в контакт с комендатурой или охраной и наладивших торговлю «предметами первой необходимости»: хлебом, табаком и денатуратом[666]. В письмах военнопленных упоминается также существование «ростовщиков», дававших неимущим деньги в долг под зарплату или почтовый перевод (посылку) из России[667]. Активизация деятельности спекулянтов произошла во время первоочередной отправки на родину военнопленных-союзников, получавших из лагерных хранилищ новое обмундирование. Расторопные русские скупали у них старые и новые вещи для последующей перепродажи местному населению[668]. После начала репатриации в Россию в ходовой товар превратилась очередь на отправку[669]. Особо талантливые «торговцы» умудрялись продавать остающимся товарищам так называемые «переуступочные записки» на их долю материальной помощи, поступавшей в лагеря. Позже, однако, выяснилось, что подобные расписки не имеют веса для лагерного комитета, распределявшего бесплатные посылки только между нуждающимися военнопленными, наличествующими на данный момент в лагере[670].

От тяжелых физических работ за пределами лагерей освобождались образованные военнопленные: учителя, актеры, художники, аптекари. Они использовались комендатурами в качестве работников почты, лагерной картотеки, на работах по благоустройству[671]. Данная категория активно участвовала в организации лагерного досуга: спектаклей, концертов, выставок, что возводило ее в разряд неформальной элиты. Произведения лагерных художников часто раскупались офицерами охраны или членами специально приглашенных на показательные выставки высоких комиссий[672]. Иногда, очевидно, привилегированное положение лагерной богемы и ее предполагаемый достаток вызывали зависть и требования пленных представить финансовый отчет перед общим собранием, а также регулярно оглашать сведения о зарплате театральных работников[673].

В источниках встречаются нечастые упоминания помощи при побегах и заступничества за своих соотечественников и земляков в форме нападения на немецкий персонал. Более распространенным стало пассивное наблюдение за показательной расправой над товарищами по лагерю[674]. В немецких военных судах разбирались многочисленные случаи драк между пленными, воровства и даже убийства из-за денег[675]. Напряженные отношения, как правило, складывались между рядовыми и унтер-офицерами, назначенными немецкой администрацией на должности старших по баракам. Н.М. Жданов в своей книге приводит признание бежавшего солдата: «Было хорошо. пока наши старшие не брали верх. А потом немцы дали им право нас колотить и сечь розгами и со своими старшими стало хуже… Когда пленные стали сами собой управлять, в это время у них начались всякие кражи и неприятности… Жили мы между собой в ссорах, которые происходили из-за пищи»[676]. Статистика лагерных наказаний включала частые штрафы за ругательства солдат в адрес своих унтер-офицеров и неповиновение их приказам. При этом число подобных проступков значительно превышало количество нарушений в отношении немецкой охраны[677].

Во внешне более однородном и сплоченном сообществе офицеров существовали свои линии размежевания. А. Успенский, к примеру, упоминает стойкое разделение пленных на полковые землячества «уфимцев», «саратовцев» и т. д., старавшихся материально и морально поддерживать друг друга и отграничивавшихся тем самым от остальных[678]. Столкновения часто возникали между группами старших и младших по званию офицеров. Комендатура лагеря Дебельн неоднократно была вынуждена удовлетворять ходатайства полковника Бубы о наказании молодых сослуживцев за неуважительное отношение к старшим товарищам и просто громкое чтение в их присутствии[679]. Протоколы лагерных судов чести, учрежденных офицерами как часть лагерного самоуправления, свидетельствуют о многочисленных конфликтах, быстро перераставших из оскорблений в драки[680]. В лагерные администрации поступали анонимные доносы от русских офицеров, сообщавших о подготовке соотечественниками побега и способствовавших его предотвращению[681]. Один из подобных случаев привел к трагическому финалу: вернувшиеся в тот же лагерь после поимки и отбывания наказания горе-беглецы расправились с предполагаемым предателем[682].

Видимость солидарности мгновенно исчезала при возникновении вопросов об очередности отправки на родину. При составлении списков решение часто принималось вопреки установленным принципам старшинства плена, если выбор стоял между «коренным жителем» данного лагеря и новичком[683]. Комитеты военнопленных под давлением массы направляли в комендатуры протесты против «несправедливой отправки» из других лагерей и требовали дополнительного транспорта для себя[684]. В ситуации острого конфликта населения лагеря Цвиккау с комендатурой, где в качестве решения была предложена внеочередная отправка за счет другого лагеря, заключенные Хемница категорически отказались приносить себя в жертву оказавшимся в сложных условиях товарищам[685]. Подобная ситуация сложилась в лагере Гюстров, где прибывших из Шпрингирша присоединили к старожилам в очередь на отправку. Последние интенсивно воспротивились, так как «не хотели делить места с чужими»[686].

Нередко конфликты возникали на национальной почве. При соседстве в одной рабочей команде пленных русских и прибалтов имели место случаи намеренной порчи оборудования с целью обвинения представителя другой национальности, драки и даже убийства[687]. Национальные конфликты обострила политика привилегированного содержания, проводившаяся немецкой стороной. Так, русские немцы, прибалты, поляки и евреи, работавшие в лагерях канцелярскими служащими, рассматривались остальными военнопленными в качестве шпионов и вражеских элементов; им объявляли бойкот и угрожали расправой после возвращения в Россию. Жизнь в лагере для некоторых становилась настолько невыносимой, что они писали прошения о вступлении в немецкую армию[688]. Поведение представителей национальных меньшинств становилось предметом разбора лагерных товарищеских судов[689]. В свою очередь, по свидетельству немецкой стороны, работавшие переводчиками при комендатурах евреи и русские немцы стремились отомстить своим бывшим командирам и искажали обращения русских унтер-офицеров или солдат таким образом, чтобы охрана или комендант воспринимали их как оскорбление или попытку бунта[690]. Известие о провозглашении независимой Украины породило во всех лагерях противостояние русских и украинских военнопленных, очень часто переходившее в кровавые побоища. Русские солдаты требовали от лагерных комитетов и благотворительных организаций прекращения помощи бывшим соотечественникам[691].

После начала репатриации столкновения между бывшими привилегированными группами и остальными пленными стали серьезной проблемой для немецкой стороны. Не имея возможности размещать представителей разных национальностей бывшей Российской империи по отдельным вагонам, репатриационные ведомства наблюдали постоянные перепалки и потасовки и даже были вынуждены обратиться к бывшим заключенным просветительских лагерей с рекомендацией скрывать свою национальную принадлежность и разговаривать между собой на русском языке[692].

После революций в России к бытовым и национальным противоречиям в лагерях добавились политические. В газете лагеря Нюрнберг «Сквозняк» отразилась распространенная среди пленных легенда о существовании «записных книжек», куда сторонники старого режима заносили сведения о потенциально опасных революционных личностях: «Говорил на русской кухне, что каждая нация имеет право на самоуправление. Хвалил поляков… Обвинял правительство в малой заботе о пленных. Сказал, как приедем, так с ними расправимся. Стало быть — социалист… Составить особое донесение с указанием фамилий, имен и частей. Виселиц хватит для дружков сердечных»[693].

Затяжное противостояние, приобретшее политическую окраску, возникло на завершающем этапе плена среди офицеров лагеря Плассенбург. Один из пленных, подвергшийся бойкоту товарищей за несоблюдение общей линии поведения по отношению к коменданту, из чувства мести донес о якобы готовящемся остальными большевистском мятеже с поджогом лагерных построек. Арестованные по данному обвинению, в свою очередь, попытались выставить доносчика провокатором и несколько раз обращались за поддержкой к советским представителям в Берлине. В результате особо опасные активисты были переведены в камеры предварительного заключения лагеря Ингольштадт[694].

Немецкая система плена предполагала раздельное содержание солдат и офицеров противника[695]. С одной стороны, это было обусловлено организационными причинами: в соответствии с международным правом офицерам и низшим чинам полагались разные условия размещения и обеспечения. С другой — разделение чинов аргументировалось опасениями, что офицеры могут злоупотреблять своим влиянием на солдат, поддерживая в их среде антинемецкие настроения и призывая их к пассивному сопротивлению и прямому саботажу[696].

Все же военным органам не удалось добиться абсолютной изоляции старших и нижних чинов друг от друга. Для обслуживания офицерских лагерей привлекались денщики и санитары из числа солдат той же национальности, причем их контингент часто менялся не только из соображений безопасности, но и экономической эффективности: в середине 1917 г. все трудоспособные денщики были заменены на нетрудоспособных[697]. Возможными были контакты в крупных лагерях, разделенных на солдатскую и офицерскую зоны, и близлежащих госпиталях.

Первоначально ситуация плена способствовала закреплению патриархального характера отношений между офицерами и рядовыми, особенно если речь шла о бывших однополчанах. Заключенные солдатских лагерей по собственной инициативе обращались к офицерам своей части за помощью. Несмотря на указание со стороны комендатур на несоответствие подобных ходатайств распоряжению о деловой переписке между лагерями, Прусское военное министерство учитывало бедственное материальное положение русских военнопленных и не запрещало подобные контакты[698]. В свою очередь, пленные офицеры старались поддерживать рядовых своих полков, отсылая им коллективную и индивидуальную помощь. В лагере Дебельн офицеры отказались от суммы, предложенной заграничным благотворительным комитетом, узнав, что 540 марок должны были быть разделены еще между двумя солдатскими лагерями, где «денежная нужда… неизмеримо больше»[699]. С одной стороны, офицеры устраивали для своих денщиков школы, помогали писать и читать письма[700], с другой — воспринимали услуги солдат, которые не оплачивались комендатурой лагеря, как данность, и лишь немногие устанавливали небольшое вознаграждение[701].

Опубликованная Л. Васильковой переписка между поручиком Н. Кончицем (будущим советским военспецом в Китае) и произведенным в унтер-офицеры ефрейтором Г. Кобылиным отражает факт установления постоянных контактов между офицерами и нижними чинами и даже некоего подобия дружбы при сохранении положенной иерархии. Кончиц передавал нижнему чину своего полка небольшие суммы денег и продукты из собственных посылок. Кобылин, в свою очередь, сообщал ему о событиях, произошедших с сослуживцами, и даже отослал ему свою фотографию с просьбой ответного дара: «Ваше благородие, прошу я Вас, будьте настолько любезны, ежели Вы имеете фотографическую карточку, то пошлите мне. Так что я очень был бы рад иметь карточку Вашей личности»[702].

В переписке Кобылина и Кончица ясно прослеживается проведенная Февральской революцией граница в отношениях нижних чинов и офицеров. Если послания Кобылина, датированные 1916 г., пестрят обращениями «Ваше благородие», многочисленными извинениями за почерк и просьбами о помощи, то письмо от 29 июня 1917 г. начинается словами: «Здравствуй, дорогой мой товарищ, господин Кончиц»[703]. В этот период немецкая сторона отмечала начавшееся охлаждение отношений между солдатами и офицерами в плену. Отчеты комендатур свидетельствовали, что среди офицеров «стало модным проявлять свой интерес к солдатам. Однако офицеры жалуются на непослушание, лень и неподчинение солдат. Это свидетельствует, что офицеры толкуют свободу для солдат только там, где им удобно, на самом деле продолжая воспринимать их как своих подчиненных»[704]. Тем не менее, офицерские комитеты были вынуждены ввести представителей от денщиков в состав лагерного самоуправления[705]. Нижние чины, в свою очередь, начали выказывать непослушание и неподчинение, часто приводившие к вмешательству лагерной администрации. Прежним вниманием и уважением продолжали пользоваться только «любимые» офицеры[706].

После официального извещения из России об упразднении воинских званий и уравнении офицеров в правах с солдатами[707] последние продолжали относиться к своим бывшим командирам вполне нейтрально. По свидетельству немецкой стороны, при присоединении тяжелобольных офицеров к солдатским транспортам, отправлявшимся на родину, рядовые «тепло приветствовали» старших по званию и оказывали помощь при погрузке в вагоны[708]. Только в условиях советской действительности вернувшиеся из плена солдаты начали воспринимать шаблоны большевистской пропаганды, приравнявшей офицеров к классовым врагам. Иногда это проявлялось на фоне проблем интеграции бывших рядовых военнопленных в новое общество: «Приветствую вождей народной революции тов. Ленина и Троцкого… в коллегии получил шапку, пару белья и 40 руб. В Германии в газете «Русский социалист» читал, что каждый возвратившийся пленный без определения классов получает две тысячи рублей. Мне ответили, что получают офицеры, а мы — сколько дадут вожди революции… прошу не старым офицерам выдавать, а нам, мозолистым рукам, пролетариату… не поддерживайте господ буржуа»[709].

III.2. Самоорганизация пленных и влияние на нее политических событий в России

В истории лагерного самоуправления четко выделяются два этапа, рубежом которых стало заключение мира на Восточном фронте и последовавшее за ним распространение влияния на пленных советского представительства в Берлине. В первый период инициатором создания комитетов и касс взаимопомощи в солдатских лагерях выступила немецкая сторона. Положительный опыте самоорганизацией французских пленных подвигнул ПВМ на образование подобных структур и среди остальных национальных сообществ[710]. С подачи комендатур в лагерях организовывались лавочки (кантины), ведение которых отдавалось на откуп пленным. Под контролем немецкой администрации и при условии отчислений на благоустройство лагеря здесь продавались продукты, предметы первой необходимости, устраивались чайные[711]. Комитет вспомоществования лагеря Шпротау своей целью поставил поиск денег в благотворительных комитетах и их распределение между солдатами лагеря. Часть полученных средств была положена на счет в немецком банке, среди нуждавшихся распределялись посылки умерших и бежавших товарищей[712]. После практически полного исчезновения возможности закупки на немецком рынке лагерные кооперативы и кантины продолжали существовать при поддержке нейтральных (прежде всего американских) благотворительных организаций[713]. Некоторые управляющие промышленных предприятий, где трудились военнопленные, пытались создавать производственные комитеты с участием принудительных работников для обсуждения условий труда и содержания. С мест поступали отчеты о положительном эффекте подобных взаимодействий и повышении норм выработки. Однако ПВМ сочло данную инициативу слишком опасной и запретило дальнейшее распространение подобного опыта[714].

Проводимая немецкой стороной сепаратистская пропаганда привела к постепенному отмежеванию национальных отделений от первоначально единых русских лагерных комитетов. Помимо польских, украинских, грузинских организаций, создание которых стимулировалось комендантами лагерей, возникали многочисленные еврейские комитеты, поддерживаемые соответствующими благотворительными комиссиями в Германии и за ее пределами[715].

Большей самостоятельностью в создании органов самоуправления отличались офицерские лагеря. Здесь для поддержания дисциплины лагерная администрация возлагала на старшего по званию широкие полномочия: представительство интересов пленных в комендатуре, сотрудничество с офицерами охраны в назначении денщиков на работы по уборке комнат и территории, разрешение конфликтов между заключенными[716]. Старшие по званию имели возможность доводить жалобы и обращения пленных до сведения вышестоящих органов, а также направлять их в испанское посольство. Остальные офицеры по собственному почину проявляли значительную активность в благоустройстве лагерного быта. Получая от немецкой стороны денежное содержание, они за свой счет оборудовали лагерные лавочки, библиотеки, церкви, спортивные сооружения[717]. Помимо театров и курсов лекций в офицерских лагерях возникали кружки агрономии и рыболовства. В лагере Нейссе было даже создано общество любителей солнечных ванн[718].

Разветвленную систему самоуправления просветительских лагерей на примере Раштатта описывает в своих мемуарах О. Терлецкий[719]. Центральным органом здесь являлся совет старейшин, в состав которого входили офицеры и гражданские агитаторы. Его члены распоряжались денежными поступлениями от Союза вызволения Украины, назначали старших по баракам, контролировали деятельность школ и организацию досуговых мероприятий. Подконтрольные совету национальная, аграрная и редакционная секции, в рамках которых читались тематические доклады и распространялись газеты, охватывали своей деятельностью более 2000 человек. Помимо этого существовали музыкальный и театральные союзы, чайное товарищество и многочисленные временные комитеты, например, по постройке памятника умершим военнопленным. Раз в две недели проводились общие собрания лагеря, на которых обсуждались мировые событии и текущие дела, а также распределялись посылки благотворительных организаций.

После заключения соглашений между немецким и советским правительствами об облегчении положения русских военнопленных и их скорейшем возвращении на родину при содействии представительства в Берлине в солдатских лагерях произошла смена состава самоуправления. Из него были удалены священники и другие «реакционные элементы», сменившиеся «в пользу интеллигентных солдат, унтер-офицеров и вольноопределяющихся»[720]. Представители старого состава комитетов, оставшиеся на своих постах, вызывали подозрения советской стороны как «лагерные паразиты», расхищавшие предназначавшуюся пленным помощь[721]. Негативную реакцию атташе Семкова, к примеру, вызывало наличие в составе комитетов представителей тех стран, которые на данный момент находились с Советской Россией в конфликтных отношениях. Когда при посещении лагеря Хемниц выяснилось, что один из членов самоуправления — поляк, Семков отвернулся и заявил остальным, что «русская рабоче-крестьянская республика не будет заботиться о таких буржуазных сынках»[722].

Под влиянием революционных событий в России лагерные комитеты переименовывались в парламенты или советы солдатских депутатов, устанавливали «тайное барачное избирательное право»; комендатуры ставились в известность, что жизнь пленных будет отныне организована по образцу советской системы и на основе советских законов[723]; «в соответствии с советской конституцией» вводилось всеобщее обязательное обучение[724]. Во многих лагерях самоуправление приобрело разветвленную структуру в виде профильных комиссий: санитарной, хозяйственной (продовольственной), просветительской и развлекательной, а также товарищеского суда[725]. В лагере Целле новая самоорганизация «по методу советской системы» представляла собой причудливое смешение до- и послереволюционных образцов. Бараки здесь были переименованы в селения, в них избирались волостные советы и комиссариаты. Соответственно, лагерный комитет был преобразован в собрание депутатов волостных советов, одним из постоянно действующих отделений которого выступал волостной суд[726].

Альтернативный взгляд на ситуацию с лагерным самоуправлением по советскому образцу отражают источники белой эмиграции. Так, газета «Руль», ссылаясь на высказывания одного из пленных офицеров, утверждала, что «в большевистском лагере все едущие в Россию вынуждены прикидываться коммунистами, цеплять на себя банты в целях самосохранения. От внешнего мира лагерь изолирован, газеты только красные. Прибывающие в лагерь одиночки попадают в сложное положение. Идут бесконечные допросы комитетчиками… Но после непродолжительного сидения оказывается, что красный сосед ненавидит коммунистов и не идет в белый лагерь лишь потому, что ему некуда ехать, кроме России, что он боится за семью и не знает, найдет ли он в Германии работу, поможет ли ему кто-нибудь»[727]. Подобную же картину рисовали и немецкие военные органы: «Пленные надевают при отправке красные банты только для того, чтобы гарантировать себе хороший прием в Советской России»[728].

Рефреном в лагерной дискуссии зазвучала тема подготовки к возвращению в новую Россию. На введенных в повседневную жизнь митингах масса призывалась «стать достойными сынами принципов сознания свободы и вменить себе навсегда понятие и исполнение при всех случаях человеческих прав, а при возвращении в Россию предстать как образец свободного равноправного с сознанием высшего понятия жизни государства, ибо в сплоченности и единении мы достигнем тех идеалов человеческой жизни, которых мы так жадно ищем в стремлениях равенства»[729]. Комитеты выносили постановления прекратить игру в карты на деньги, торговлю алкоголем и также перепродажу одежды: «…это наш долг не только перед нами самими, но и перед страждущими, ждущими там на далекой дорогой родине матерями, женами и детьми, для которых теперь так нужно хорошее доброе воспитание…пусть на нас, виновных, обрушится лучше товарищеская кара, нежели мы будем преданы в немецкие руки…забудьте свое „я“ и помните о „мы“»[730]. Нарушители подвергались товарищескому суду и дисциплинарным наказаниям, о неисправимых элементах и их политических воззрениях сообщалось в советское представительство[731].

В этот период пространство действия комитетов было максимально расширено. Оговорив необходимое подчинение лагерной администрации по вопросам сохранения дисциплины и ограничения внешних контактов с мирным населением, немецкая сторона полностью отдала внутреннюю организацию лагерной жизни на откуп самоуправлению пленных. Отныне члены комитетов допускались к расследованиям проступков военнопленных, присутствовали на допросах и судебных заседаниях, контролировали составление списка конфискованного имущества[732]. Они были призваны адаптировать приказы комендатуры для заключенных, могли закупать за наличный расчет нерационированные товары и заниматься другой хозяйственной деятельностью[733]. Даже перед лицом финансового кризиса лагерные дирекции были вынуждены сохранять зарплату функционерам лагерных комитетов во избежание дисциплинарного коллапса[734]. Пользуясь разрешением немецкой стороны посещать открытия памятников умершим товарищам в близлежащих лагерях, представители самоуправления сумели наладить ранее запрещенные контакты с соседями. Участвуя в траурных церемониях, комитетчики обменивались информацией, перенимали друг у друга формы самоорганизации и, ссылаясь на положение соседей, предъявляли лагерной администрации требования по улучшению снабжения своего лагеря и увеличению свобод[735].

Стремление комитетов оказывать давление на комендатуры часто приводило к стычкам и серьезным противостояниям. В лагере Котбус-Зилов назначенный на должность коменданта бывший директор тюрьмы отказался признавать сложившуюся систему самоуправления, пытаясь в обход комитета насильно привлечь пленных к работам. Категорический отказ последних привел к закрытию лагеря и вмешательству Советского бюро[736]. В Гарделегене директор лагеря также пытался снизить влияние на массу строптивых самоуправленцев и реанимировать систему назначаемых сверху старших по баракам[737]. В Штутгарте волнения начались после игнорирования комендатурой требований комитета о введении советских порядков. За «наглое обращение к коменданту» несколько активистов самоуправления были арестованы, остальные пленные были наказаны закрытием чайной и запретом на выход в город[738].

Немецкое Центральное управление по делам военнопленных оказалось в очень сложной ситуации, так как малейший конфликт лагерных администраций с пленными приводил к угрозам со стороны советского представительства ужесточить условия содержания оставшихся в России немецких граждан. Под давлением Москвы Шлезингер и его сотрудники шли на уступки и призывали директоров лагерей не вмешиваться во внутреннюю организацию лагерной жизни. К примеру, после того как в Сольтау один из офицеров охраны обвинил членов комитета в распространении в лагере большевистских идей, комендант был вынужден в присутствии представителя Советского бюро и пленных вынести выговор своему сотруднику[739]. Парадоксальность сложившейся ситуации отражена в прошении об отставке одного из охранников лагеря Ульм:«… моя дальнейшая работа в настоящих условиях в лагере не совпадает с моим достоинством как человека и немца. Русские военнопленные взяли в руки всю власть и обвиняют коменданта в систематических издевательствах… мое сердце обливается кровью, когда я вижу, что в нашей любимой стране русские военнопленные ценятся выше, чем служба почтенного человека, так как он мыслит иначе, чем нынешние властители»[740].

Радикализация настроений насильно задержанных в Германии пленных, как правило, влекла за собой сплочение лагерного сообщества вокруг комитета. На попытки репрессий со стороны комендатур в отношении лагерных вожаков пленные отвечали забастовками, голодовками и нападениями на охрану. Основные конфликты возникали по вопросам отправки на родину, списки отправляемых должны были составляться органами самоуправления. Иногда комитет не обладал достаточным авторитетом для разрешения возникавших споров и был вынужден обращаться за поддержкой к комендатуре или Советскому бюро[741]. Неслучайно во внутренних инструкциях комитетчики обращали внимание на то, что «с народом нужно общаться, возможно, вежливей»[742]. Пленные, не согласные с установленным комитетом порядком, жаловались в Берлин на кулуарность принятия решений и их несправедливый характер[743]. Кроме того, комитетчики обвинялись в финансовых махинациях, а их вынужденный отказ от отправки вызывал у остальных подозрения в стремлении разделить кассу взаимопомощи после отъезда основного контингента. Часто подобные обвинения имели под собой веские основания: члены комитетов, действительно, злоупотребляли своим положением и брали с пленных взятки за включение в список на работы вне лагеря или на отправку ближайшим транспортом[744]. Сотрудники лагерных комитетов использовали свое положение для направления в советское представительство информации о неблагонадежной «политической физиономии» того или иного заключенного, якобы являвшегося «ревностным защитником Лиги Наций», «черносотенцем», «анархистом, критикующим Советскую власть в эсеровском духе» и т. д.[745]

Вплоть до окончания репатриации Бюро старалось поставить органы выборного самоуправления под свой контроль. При возникновении трений представительство в Берлине «для усиления советского влияния» под видом пленных переводило в лагеря своих агитаторов[746]. Опасаясь первоочередного отъезда доверенных комитетчиков и воздействия намеренно остающихся в лагерях контрреволюционеров на «неразвитых и незнакомых с положением в Советской России людей», Бюро настаивало на задержке активистов от отправки в Россию[747]. Данное распоряжение было негативно воспринято самими комитетчиками, которые жаловались на изнурительную работу и прикрывали свое стремление вернуться на родину желанием принести пользу Советской власти и «дать другим возможность познакомиться с делом правления»[748].

Масштабный конфликт между комитетами лагерей и советским представительством разгорелся по вопросу созыва второго съезда военнопленных. Неудовлетворенные деятельностью Бюро активисты самоуправления многих лагерей обвинили советских представителей в полном бездействии: «…мы в лице Бюро не имеем хорошего защитника наших интересов, мы не получаем от него материальной поддержки. Наша надежда ослабевает, и мы просим Бюро приложить все усилия»[749]. Другое обращение было составлено в более угрожающих формулировках: «Ни защиты, ни помощи со стороны Бюро мы не видим. Видим только халатное отношение и бездеятельность ко всем нашим нуждам и заявлениям. Вера пропала, терпение лопнуло»[750], — далее авторы грозились направить копию письма прямо во ВЦИК. Комитетчики даже составили примерный наказ делегату предполагаемого 2-го съезда: «…требовать от Советского правительства усиления отправки, обеспечения нас лучшим питанием, свободного выхода из лагеря и проезда по Германии, отмену караула, материальную поддержку культурно-просветительской работы. Добиваться положительного решения данных вопросов»[751]. Опираясь на налаженные между лагерями контакты, представители самоуправления планировали выступить против Бюро единым фронтом и направили в Берлин петицию примерно одинакового содержания: «Если Бюро откажет нашим требованиям без уважительных причин, то выражаем горячий протест против бездеятельности Бюро и безалаберного отношения к нуждам и заявлениям военнопленных. Все последствия возлагаем на Бюро»[752]. По-видимому, не желая допустить излишней активности и стремясь сохранить контроль над пленными, Бюро под благовидными предлогами все же отказалось от проведения повторной встречи лагерных депутатов. Разочарованные пленные могли только констатировать, что им «нужна родина, а никакие бюры»[753], однако вынужденно продолжали сотрудничество с советским представительством.

После относительной стабилизации ситуации с обеспечением и медицинским обслуживанием в солдатских лагерях по инициативе комитетов возникли организованные формы досуга: школы, библиотеки, кружки и самодеятельные коллективы. Несколько ранее традиция проведения культурных мероприятий начала складываться в офицерских лагерях. При активной поддержке комендатур и ПВМ, которые в подобной организации видели возможный аргумент в международной дискуссии о содержании военнопленных, в лагерях формировались театральные коллективы, хоры, оркестры. Инструменты и декорации закупались из кредитов касс взаимопомощи, лагерных кантин, на пожертвования благотворительных организаций либо мастерились своими руками из подручных материалов[754].

В своей работе У. Хинц представляет лагерный досуг в качестве индикатора толерантности и признака свободного пространства в немецкой системе военного плена[755]. Как и многие моменты лагерной организации, интенсивность творческой жизни полностью зависела от коменданта. Иногда стремление пленных скрасить монотонность пребывания за колючей проволокой использовалось в качестве дисциплинарного фактора. Желая подавить сопротивление, добиться от заключенных более лояльного поведения или в наказание за проступок одного из них лагерная администрация угрожала или действительно отменяла проведение выставки, концерта или представления.

Ограничивающим фактором в развитии солдатской лагерной культуры стал перевод основной массы пленных в рабочие команды, что обусловило временное затишье творческой жизни. Однако даже в этот период незначительное количество пленных (нетрудоспособных, представителей творческих профессий и пленных работников лагерной администрации) поддерживали функционирование театров, школ и библиотек. Очередной подъем творческой активности пришелся на послереволюционные период, когда значительная часть была отозвана с работ и вновь сконцентрирована в основных лагерях.

Творческие коллективы пленных являлись частью самоуправления и были подотчетны комитету. Общий доход от продажи билетов на спектакли и концерты, стоимость которых в зависимости от близости к сцене составляла от 20 пфеннигов до 1,5 марок, шел на оплату декораций, костюмов и инструментов. Благотворительные вечера устраивались в пользу лазаретов, лагерных школ, библиотек и церквей[756]. Концерты и спектакли являлись одним из немногих выражений интернациональной солидарности в смешанных лагерях: пленные посещали мероприятия, организованные представителями других наций, в программы концертов включались гимны всех представленных за колючей проволокой стран, в офицерских лагерях национальные сообщества устраивали друг для друга творческие вечера[757]. При этом мероприятия, организованные французами или англичанами, пробуждали у русских офицеров даже некоторое чувство соперничества[758].

Что касается содержания постановок, то оно во многом зависело от наличия в лагерной библиотеке текстов произведений. Неудивительно, что тематика представлений была чрезвычайно схожа. Чаще всего ставили комедийные сюжеты из творчества Гоголя, Чехова, Островского[759]; трагедии на лагерных сценах были редкостью, несмотря на более поздние заявления режиссеров, что «театр никогда не считался с желанием довольно большой части публики, искавшей в театре только возможность к легкому и веселому препровождению времени». Целевой установкой всех художественных кружков, обществ любителей драматического искусства и музыкальных коллективов было «доставить эстетические развлечения в слишком обособленной и однообразной жизни устройством спектаклей, концертов, кинематографических сеансов, литературных и других художественных вечеров»[760]. В агитационных лагерях театральные представления превратились в одно из средств пропаганды сепаратизма и национальной идентификации. Здесь в репертуар старались включать произведения национальных поэтов и композиторов, а пьесы ставились только на родном языке. К примеру, в Вецларе наиболее популярными авторами являлись Т. Шевченко и М. Лысенко[761].

Самодеятельным кружкам удавалось подняться на более высокий уровень при наличии в лагере профессиональных деятелей искусства: режиссеров, актеров, дирижеров и музыкантов[762]. Многие профессионалы пытались продолжить свое образование или повысить квалификацию во время пребывания в плену. В адрес немецких военных органов поступали прошения на посещение курсов по искусству и консерваторий, при этом выражалась готовность оплатить транспортные расходы на себя и охрану. Подобные обращения, однако, удовлетворялись только для представителей национальных меньшинств, подлежавших пропаганде или подавших заявление на получение немецкого гражданства[763].

Востребованными в лагерях оказались театральные критики, комментировавшие культурные события в лагерных газетах. Именно в этих заметках можно найти упоминание зрительской реакции на любительские постановки. Чаще всего «изголодавшаяся и не слишком взыскательная публика» принимала любые проявления творчества с восторгом. Они «отрывали слушателей от окружающей жизни» и «оживляли у некоторых впечатление» от просмотра этих же произведений в довоенных театрах[764]. «Театр давал нам величайшую из иллюзий: он на несколько часов освобождал нас от плена, переносил в прекрасную свободную жизнь»[765]. Даже при посещении иностранных спектаклей, где отсутствие языковых знаний обусловливало понимание на уровне «моя-твоя», пленные «искренне, до слез хохотали, вторя развеселившимся товарищам», были «очень довольны собой и окружающими»[766].

В особый вид лагерного искусства превратились театральные и концертные программки. Каждую из них местные художники украшали виньетками, изображениями музыкальных инструментов или главных героев действа. Нередко визуализация последних носила явный эротический оттенок[767]. В случае участия актеров или приглашенных лиц из числа чиновников немецких военных ведомств или пленных союзников программы составлялись на нескольких языках. Данные «шедевры» тщательно сохранялись как представителями комендатур для отчетности, так и самими пленными, высылавшими программки в письмах родственникам или забиравшими их при отправке домой.

Одним из организованных немецкой стороной видов досуга, особенно распространившимся в офицерских лагерях с 1915 г., стал кинематограф. Здесь даже при наличии развитого театрального кружка кино становилось «настоящим событием». О популярности этого времяпрепровождения свидетельствуют отчеты лагеря Нейссе, где за один год было организовано около 150 сеансов[768]. Показы носили исключительно развлекательный или ознакомительный характер: пленным демонстрировались красоты Германии (горные озера Верхней Баварии, Циллертальская долина, жемчужины Балтийского моря), научно-познавательные сюжеты (жизнь водных жуков, охота на больших змей и носорога), юмористические зарисовки (радости и страдания садоводов)[769]. Более выраженные пропагандистские цели имела демонстрация фильмов в просветительских лагерях. Особо тщательной цензуре подвергались игровые ленты с участием представительниц женского пола. В этом случае ведомства вели длительную переписку, обсуждая степень безопасности показа подобных фильмов в мужском сообществе[770]. В 1918 г. в ПВМ возникла инициатива использовать сеансы как один из видов поощрения солдат в рабочих командах за прилежное поведение и работоспособность. Перед просмотром предполагалось зачитывать на русском языке краткое содержание фильма. Однако с мест начали поступать протесты работодателей и ссылки на нежелание самих солдат посещать киносеансы по причине усталости после трудового дня[771].

Культурные мероприятия в солдатских лагерях чаще всего приурочивались к праздничным дням: масленице, пасхе, рождеству, когда пленные освобождались от работ на пол дня или на весь день[772]. До революции в России нерелигиозные торжества в лагерях были редкостью. Результатом взаимных договоренностей между враждующими сторонами стало празднование дня рождения императора, который дважды (в 1915 и 1916 гг.) был объявлен для всех военнопленных из России выходным днем. При организации праздничных мероприятий комендатуры ослабили цензуру, позволив включить в программы патриотические песни и выдержки из оперы М. Глинки «Жизнь за царя»[773]. К 1917 г. в лагерях сложилась традиция отмечать день поминовения усопших, когда все пленные или избранные делегации посещали места захоронения своих товарищей, произносили торжественные речи и организовывали церковные службы. В смешанных лагерях подобные мероприятия организовывались совместно с представителями других наций[774].

После повторной смены режима в России наряду с сохранившимися религиозными праздниками в лагеря пришла традиция революционных торжеств: 1 мая и годовщины социалистической революции. Советское представительство, пытавшееся распространить свое влияние на пленных, рассылало из Берлина специальные инструкции по организации мероприятий в нужном политическом ключе. Рекомендации содержали обязательную программу действа, тематику речей и лозунгов[775]. По этой же схеме в лагерях проводились тематические недели «Просвещения», «Коммунистов», «Пролетарской культуры»[776].

III.3. Лагерное сообщество как «однополый город»

С момента возникновения системы лагерей немецкое командование строго следило за предотвращением возможных контактов военнопленных с немецкими женщинами из числа мирного населения и обслуживающего персонала. Прачки и переводчицы не должны были нарушать границу колючей проволоки, даже в случае острой нехватки санитаров и врачей запрещалось привлечение медсестер Немецкого Красного креста к работе в лагерных лазаретах. С другой стороны, военные органы осознавали опасность длительного совместного содержания молодых мужчин и пытались предотвратить возможные эксцессы организацией постоянных физических упражнений и работ по благоустройству лагеря.

Обращение к теме противоположного пола стало неотъемлемой частью лагерной жизни, разговоров и публикаций: «Женщина — украшение жизни, источник былых счастливых грез, мгновений радости и ран глубоких и страданий. Ее нет в нашем однополом городе, но она живет у каждого в душе, в воспоминаниях прошлого и в грезах будущего…»[777]. Успенский в своих воспоминаниях подчеркивает, что «оторванные войной и пленом от своих матерей, жен, сестер и невест, мы все сильно тосковали по женской ласке»[778]. Даже в пропагандистской газете «Русский вестник» среди про- и антибольшевистских призывов пленные продолжали публиковать лирические стихи под названием «Сон солдата»:

Военнопленные настойчиво стремились к сохранению письменных контактов с оставленными в России женами и невестами: «Я всегда живу с мыслью о тебе, и в это тяжелое время сознание, что там далеко в дорогой родине, ты ждешь меня, дает мне силу и бодрость идти вперед»[780]. Кроме того, они пытались восстановить давно утраченные связи с удивленными этой настойчивостью представительницами противоположного пола[781]. В переделках народных песен «на новый лад» с наболевшим вопросом о верности оставшихся на родине дам сердца связывалось отсутствие продуктовых посылок:

Уже в межвоенный период тема сексуальности в лагерях военнопленных стала предметом обсуждения исследователей и публицистов. Целую главу ей посвятил М. Хиршфельд в своей научно-популярной работе «История нравов Первой мировой войны». Автор пришел к выводу, что «опыт плена и многолетняя патология сексуальной жизни превратили многих заключенных в душевных инвалидов»[783]. Особенно в среде офицеров многолетнее пребывание в закрытом мужском сообществе должно было вызывать процесс «демаскулинизации» (Ф. Бисс)[784]. Действительно, в заметках сестер милосердия, посещавших лагеря военнопленных, часто упоминаются проявления чувств, не свойственных мужчинам в обычной ситуации, тем более кадровым военным: «Полковник беззвучно зарыдал, слезы были на глазах у всех офицеров, с ними плакала я»[785] или: «…тысячи пленных запели «Боже царя храни», пели еле слышно. Тихие рыдания прорывались иногда…»[786].

Солдаты, жившие на работах вне лагеря и часто во всех смыслах заменявшие ушедших на фронт немецких мужчин, в меньшей степени страдали от сексуального голодания и в большей — от венерических заболеваний. Примечательно, однако, что лагерные комитеты и отдельные товарищи выражали отнюдь не брезгливость, а понимание и даже некую солидарность по отношению к последней достаточно многочисленной группе: «Кто из нас невиновен в том, чтобы при виде хорошеньких не соблазниться. Все мы природой созданы для жизни, и природа требует удовлетворения любовных страстей, бывают моменты, когда трудно устоять». Пленные признавали, что «некрасиво ругать за это» больных и выделяли на их лечение значительные суммы денег (до 400 марок ежемесячно)[787].

В публикациях межвоенного периода достаточно активно обсуждалась распространенность среди пленных гомосексуальных отношений. В немецких ведомственных источниках и русских эго-документах эта табуизированная тема отражена достаточно слабо. Материалы судебных органов Вюртемберга лишь однажды и очень скупо обращаются к факту проявления гомосексуальности среди русских солдат[788]. В. Деген, в свою очередь, упоминает 22 приговора, вынесенных русским пленным за совершение «противоестественных сексуальных действий»[789]. Только в мемуарах К. Левина, находившегося в австрийских лагерях, присутствует указание на сожительство театрального актера, исполнявшего женские роли, с богатым армянином: «Они ночевали вместе в отдельном помещении… и о них говорили нехорошо»[790].

Одним из вариантов восполнения отсутствия женщин в лагерной жизни стали «графические проекции» (М. Хиршфельд). Военнопленные украшали свои комнаты рисунками эротического и даже порнографического содержания[791]. В подобном ключе оформлялись театральные программы или, к примеру, плакат, оповещавший о выставке работ русских и французских офицеров лагеря Ингольштадт в пользу нуждающихся солдат. Центральной фигурой композиции стала нарочито вульгарная обнаженная белая женщина в окружении двух арапчат в экзотических одеждах[792].

Наиболее исследованным аспектом компенсации демаскулинизации пленного сообщества является деятельность лагерных театров. Г. Пёрцген на основе опыта немецких военнопленных отмечал, что появление хороших постановок с участием лже-женщин способствовало исчезновению в лагерях «эпидемий гомосексуальности». Наличие в труппе так называемых «див» являлось гарантией успеха театра, при отсутствии таковых он «быстро сворачивал свою деятельность»[793]. М. Хиршфельд также приводит примеры получения «дивами» от своих поклонников в подарок цветов, конфет, косметики и даже ювелирных украшений[794].

Сходную роль играл театр и в среде русских военнопленных. В одном из номеров журнала «Сквозняк» автор небольшой заметки не сумел скрыть своих эмоций оттеатральной постановки с женскими ролями: «На сцене женщины (пусть и фальшивые!), да не одна, а целых четыре»[795]. В рукописной монографии о деятельности театра в офицерском лагере Нейссе особое внимание обращалось на талант перевоплощения актеров в представительниц прекрасного пола: «Благодаря исполнителям женских ролей не чувствовалось, что эти роли исполняют мужчины»[796]. Успенский в своих мемуарах о лагере Гнаденфрай писал: «Не обходилось, конечно, и без „ухаживаний“ за нашими театральными „примадоннами“. На каждом спектакле в антрактах „обожатели“ под разными предлогами старались проникнуть в дамскую уборную, а после спектакля непременно подносили огромные букеты цветов». Увеличенный фотопортрет одной из «примадонн» стал центральным экспонатом художественной выставки[797].

В Деберлице по поводу лучшей «исполнительницы» разгорелись жаркие газетные баталии. Штатный театральный критик С. Горный в одном из номеров лагерного журнала воспел одного из актеров: «Перед вами здесь Войницкий в одной из своих ролей. Кто видел его, тот помнит, что трудно было верить, что это мужчина, а не полная обаяния и женственности красавица». В ответ на это анонимный автор уже в следующем номере опубликовал очерк «Из-за женщины»: «…я не имею ни малейшего желания здесь в плену из-за женщины поссориться, выйти с ним на дуэль или затеять газетную полемику… Выставив Войницкого как артиста в образе женщины, Горный ни словом не обмолвился о Тухшнайде, который не менее, а в некоторых ролях и более проявил ту же женственность… Это были неподражаемые женщины-подростки в одних ролях и женщины-дамы — в других»[798]. Примечательными здесь становятся серьезность соперничества за признание своей «фаворитки» лучшей, а также упоминание возможной «ссоры» и даже «дуэли» как средства разрешения мужского спора.

Одной из официально разрешенных возможностей общения с противоположным полом для русских пленных стали визиты сестер милосердия в составе нейтральных красно-крестных комиссий. И если солдаты, имевшие возможность контактировать с немками на работах вне лагеря, видели в этих посещениях повод пожаловаться на свою долю и попросить защиты, то ожидания и реакции офицеров окрашены иными эмоциями. Один из заключенных крепости Кёнигштейн признавался в письме, что перед визитом сестры пленное сообщество охватило значительное беспокойство: «В лагере появилось новое лицо, да еще и женского пола. За наше двухлетнее пребывание мы видим подобное второй раз [за год до этого лагерь посещала еще одна комиссия — О.Н.]». Все офицеры «перед ее приездом привели себя в порядок». Показательными являются также отклики на визит: один из старших офицеров отмечал, что после разговора с сестрой «почувствовал себя на 30 лет моложе». Его более молодой сослуживец в романтическом порыве посвятил уехавшей генеральше Клюевой (жене своего корпусного командира) целую поэму[799]. Сходное описание присутствует и у Успенского: «Тусклая монотонная жизнь нашего лагеря была неожиданно, как лучом солнца, освещена посещением русской сестры милосердия… Восторженно, с цветами в руках мы встретили эту даму. Ведь это была первая женщина, переступившая порог нашего заключения!.. Шутки и веселый смех впервые искренне и беззаботно зазвучали среди нас…»[800]

Тема противоположного пола нашла свое устойчивое выражение в лагерном фольклоре. Ее расцвет пришелся на период перед отправкой на родину, когда военнопленные были охвачены не только нетерпением, но и страхом перед возвращением к мирной жизни. Газета «Сквозняк» попыталась инициировать на своих страницах обсуждение перспектив возвращения домой и будущее общение пленных, особенно холостых, с женским полом: «По слухам, в России образовалась «Лига молодых девушек», участницы которой отказываются выходить замуж за военнопленных. Как быть? Редакция ставит этот вопрос товарищам и просит их присылать свои мнения и советы для того, чтобы общими усилиями предотвратить грозящую беду. Торопитесь! Поможем несчастным холостякам»[801].

Распространенность разговоров о женщинах среди репатриируемых отмечал возвращавшийся с ними в Россию В.Б. Шкловский. По его словам, в поезде бывшие пленные часто рассказывали друг другу истории о существовании в Киеве публичных домов, «где прислуживают сестры в белых халатах, а пришедших сперва моют». Автор признавал, что это были не циничные шутки, а «просто мечта о хорошем чистом публичном доме». При этом сами рассказчики искренне верили в свое повествование, искали эти дома по всему Киеву и выпытывали друг у друга адрес[802].

Другая распространенная среди пленных байка была порождена лагерными слухами об излишней свободе немцев в России и их отношениях с русскими женщинами. Согласно одному из вариантов рассказа, пленный, едущий в Россию, встретил на станции свою жену, отправившуюся с венгерцем [в других случаях австрийцем или немцем — О.Н.] к нему на родину. «Солдат сперва снимает с венгерца золотые часы — образ явно эпический, потом раздевает его, снимает с него нарядное платье, потом отбирает сундуки и, наконец, убивает, а жену везет в Россию, говоря спутникам: „У нее допытаюсь, кому что продала, а потом убью!“». Шкловский добавляет, что этот рассказ скорее всего был сложен еще в лагерях, так как цены на проданное женщиной добро соответствовали довоенному уровню[803]. Менее литературный вариант этого фольклорного произведения был помещен в омской газете «Заря»: «Возвращающийся из Германии эшелон с пленными встретился на станции с эшелоном, везущим немцев. Один из русских увидел с немцем свою жену, началась драка, отбили женщину. «До первого места доехать бы только — в прорубь брошу». Как они поладили, неизвестно»[804].

III.4. «Не друзья, но союзники»[805]: взаимоотношения с военнопленными западных стран Антанты

Неспособность русских политических институтов обеспечить моральную подготовку населения империи к войне обусловила отсутствие в обществе четкого представления как о противнике, так и о союзниках. Только после начала военных действий в прессе и публицистике начали предприниматься разрозненные попытки легитимации образа Антанты. Одним из способов создать представление о равноправном боевом товариществе наций стала идеализация взаимоотношений пленных союзников в немецких лагерях. В публикациях говорилось о взаимовыручке и совместном противостоянии лагерной администрации[806]. Однако даже пропагандистские сообщения отражали неоднозначность ситуации. К примеру, «Русский инвалид», описывавший «радость, испытанную французами при встрече с пленными русскими», невольно раскрывал неравное положение двух национальных групп: «Последние… старались им угодить, принимая на себя работы по уборке помещений, носке воды и другие повинности, налагаемые немцами на пленных». В рассказе подчеркивалась негативная роль немецкой стороны и добровольный характер поступков русских солдат[807]. В изданиях же общественных организаций более открыто говорилось о том, что плохое обеспечение вынуждает русских военнопленных попрошайничать и наниматься за еду в услужение союзникам[808].

Современные исследования, затрагивающие тему межнациональных отношений в немецких лагерях, отражают факт существования «иерархии голода» или «двухклассового» лагерного общества. К привилегированным группам они относят французов, англичан и бельгийцев, которые получали объемную помощь от государственных и общественных благотворительных институтов, соответственно к непривилегированным — представителей восточноевропейских стран и итальянцев, лишенных своими правительствами весомой материальной и политической поддержки. Палитра исследовательских оценок достаточно широка. У. Хинц утверждает, что наряду с открытой демонстрацией западными союзниками своего превосходства по отношению к необеспеченным товарищам по лагерю встречались факты проявления сочувствия и устройства благотворительных акций[809]. Р. Нахтигаль более категорично заявляет, что французы и англичане равнодушно относились к голодающим русским и даже пытались на этом нажиться[810]. Тем не менее, оба автора в качестве ключевого фактора формирования межнациональных контактов в лагерях определяют разницу обеспечения.

Констатация данного факта не дает ответа на вопрос, почему французы и англичане добровольно делились излишками с итальянцами, нанимая русских в качестве обслуги. Кроме того, подобный ракурс не отражает всего многообразия повседневных контактов в плену и динамики их развития. Как представляется, значительную роль в формировании отношений в лагерях играли традиционные стереотипы западноевропейцев по отношению к жителям Российской империи, активное вмешательство немецкой стороны, а также сама ситуация принудительного совместного существования.

Хаос «импровизационной фазы» развития системы немецких лагерей отразился на частой смене концепций размещения пленных различных наций. Первоначально, согласно секретному распоряжению отдела полевой железной дороги от 13 августа 1914 г., военнопленных русских, бельгийцев, французов и англичан предполагалось разместить в лагерях по национальному признаку при соблюдении разделения на солдат и офицеров[811]. В связи с началом английской морской блокады и высокой эпидемической опасностью в лагерях в середине сентября того же года в ПВМ обсуждалась возможность перевода русских военнопленных на оккупированные территории Франции и Бельгии, а представителей западных стран — в лагеря русской Польши[812]. Подобный вариант размещения рассматривался как карантинно-дисциплинарное мероприятие, способное избавить территорию империи от лишних едоков, обезопасить мирное население, а также максимально затруднить пленным организацию побегов.

Однако уже с конца сентября 1914 г. немецкое военное командование, озабоченное судьбой собственных подданных в странах Антанты, стало рассматривать систему содержания вражеских пленных как способ политического давления на противника. В соответствии с новым видением вопроса была изменен и принцип наполнения лагерей: отныне его основой становилось целенаправленное смешение представителей различных наций и народностей. Несмотря на возникшие организационные и дисциплинарные трудности, ПВМ настойчиво убеждало комендатуры в необходимости скорейшей реализации данного шага и торопило с обменом крупными партиями военнопленных между лагерями[813].

Немаловажной целью совместного размещения являлось стремление поссорить союзников хотя бы в пределах лагерей. Данное устремление подкреплялось активной антианглийской и антифранцузской пропагандой в изданиях для русских военнопленных[814]. На местах ситуацию усложняло неравное восприятие военнопленных немецкими комендантами, ставившими англичан и французов на более высокую ступень и пренебрежительно относившимися к русским. Данная позиция ярко проявляется в отчете генерала Й. Петера. Строгое соблюдение русскими офицерами этикета воспринималось им как «ревностное стремление выдать себя за представителей культурного народа и копирование французов, что в их исполнении выглядело комично». Кроме того, комендант крупнейшего смешанного лагеря в Германии был убежден, что безынициативных от природы русских на нарушения режима провоцировали именно предприимчивые французы, ставшие для первых «учителями во многих вещах»[815]. В этом же духе высказывались сотрудники инспекции саксонских лагерей, считавшие, что инициатива стачек на производстве могла принадлежать только военнопленным западных держав, превратившим русских в послушное орудие[816].

Совместное содержание военнопленных-союзников в одном лагере не привело к возникновению гомогенного интернационального сообщества. В силу языковых и культурных барьеров военнопленные замыкались исключительно в рамках национальных групп, которые, особенно в солдатских лагерях, практически не стремились к общению друг с другом. Позицию представителей западноевропейских стран по отношению к выходцам из Российской империи в значительной степени определяли традиционные стереотипы и предубеждения. Французы открыто высказывали свое нежелание делить с русскими жилые комнаты, ссылаясь на их природную нечистоплотность[817]. Кроме того, они постоянно жаловались в комендатуру, что при работе русской смены на кухне еда всегда бывает грязная[818]. Рядовые лагеря Сольтау вспоминали, что они не только охотно пользовались услугами русских, но и однажды отдали одному из них испорченные консервы, объяснив не понимавшему чужого языка солдату, что их нужно выбросить. Далее в тексте следовало равнодушное замечание, что «этого парня больше никто не видел»[819]. Англичане, в свою очередь, неохотно шли на контакт не только с русскими, но даже с французами[820].

Несмотря на навязываемую им обстановкой и товарищами по лагерю ситуацию, русские пленные не всегда беспрекословно ее принимали. В письмах домой наряду с простодушным восхищением беззаботностью и предприимчивостью французов звучало «разочарование этой нацией»[821]. Вопросы материального обеспечения оказывали негативное влияние на настрой русских солдат по отношению к пленным союзникам. Шведские делегаты во время визита в лагеря зафиксировали «горькую иронию» в словах русских военнопленных в ответ на сообщение об отсутствии продуктовых пакетов в качестве подарков: «К французам никогда не приезжают Комиссии, но они получают все необходимое в изобилии, а мы, русские, принимаем посетителей, но никогда не получаем ничего нужного»[822]. Тема напряженных отношений с соседями по лагерю отразилась и в фольклоре пленных:

Ощущение несправедливости и обида на собственное правительство, усиленные немецкой агитацией, выливались в критику не только товарищей по лагерю, но и внешнеполитической линии западноевропейских правительств в целом: «Вы знаете, сколько битв выиграла Франция? нам русским военнопленным кажется, что ни одной. И тем не менее, французы получают больше, чем русские военнопленные, в то время как Россия выиграла много битв. Когда мы видим, что едят французские и английские военнопленные — так не питается король Бельгии или Сербии, а русские должны еще мыть за ними чашки. Англичане и французы подбивают Россию на продолжение войны. Когда мы видим, что в России ничего нет, а во Франции и Англии всего много, — пусть они сами сражаются с немцами. Они хотят завладеть всей Европой, но они этого не получат»[824]. Некоторые прибегали и к настоящей мести, донося в комендатуру о дисциплинарных нарушениях со стороны французов или о якобы готовящихся ими акциях саботажа[825]. Нередко к напряженной ситуации добавлялись бытовые противоречия. Комендантам приходилось по собственной инициативе разводить русских и французских военнопленных в разные зоны лагеря, чтобы прекратить постоянные столкновения[826]. В баварском лагере Лехфельд состоялась кровопролитная битва между русскими и итальянцами[827].

В офицерских лагерях более прозрачная языковая граница увеличивала спектр возможных контактов. Структура самоуправления здесь подразумевала частые взаимодействия старших по званию, регулярно составлявших совместные сообщения в комендатуру с целью улучшения лагерной жизни[828]. Среди офицеров в плену продолжал действовать традиционный этос поведения по отношению к представителям военной элиты чужого государства. Французский полковник в лагере Крефельд принял решение не придавать огласке случай воровства со стороны русского офицера, с одной стороны, чтобы избежать вмешательства немецкой стороны, с другой — так как это не укладывалось в его представление об офицерском поведении. С его точки зрения, более логичным было предположить у подозреваемого клептоманию[829]. Как свидетельствуют протоколы судебных процессов, русские и французские офицеры активно помогали друг другу в подготовке побегов. К примеру, генерал Петер с восхищением вспоминал попытку бегства «в высоком стиле» в форте Орфф, которую в 1916 г. совершили 34 французских и 4 русских военнопленных[830].

Однако лагерная администрация далеко не всегда воспринималась в качестве общего врага, перед лицом которого нужно было проявлять союзническую солидарность. Французы, к примеру, немедленно апеллировали к комендатуре в случае возникновения бытовых недоразумений, укладывавшихся в стереотипные представления о непреодолимом русском пьянстве[831]. Иногда бытовые конфликты, возникавшие на почве устойчивых предубеждений, превращались в национальное противостояние между военнопленными, где союзником одной из сторон становилась немецкая комендатура. В офицерском лагере Виза французы, ссылаясь на извечную русскую нечистоплотность, потребовали от коменданта выделить им отдельную уборную. Вывеска «Туалет только для французских офицеров, русским вход воспрещен» была воспринята последними как оскорбление и сорвана, несмотря на угрозы со стороны лагерной администрации. Лишение вина, курения и прогулок для всех заключенных лагеря побудило русских объявить голодовку. Французы не присоединились к данной акции, за что были вознаграждены отменой для них всех ограничений. Они отказались подписать жалобу русских офицеров в испанское посольство на «огульные» меры комендатуры, более того, при расследовании с участием представителя нейтральной державы дали показания в пользу немецкой администрации[832].

Чаще всего контакты между пленными разных наций возникали на почве лагерного творчества, так как все группы были заинтересованы разнообразить монотонность плена, в том числе за счет возможности лицезреть проявления чуждой и экзотичной культуры. Практически во всех смешанных лагерях существовали интернациональные театральные труппы и оркестры. При планировании спектаклей или концертов на всех языках лагеря составлялась программа, объяснявшая краткое содержание постановки. Ежегодно организовывались совместные празднования рождества[833]. В лагере Деберлиц союзники выпускали общую газету, которая, тем не менее, состояла из не связанных содержанием или совместным авторством разделов.

После Февральской революции в России к существовавшим национальным и культурным барьерам между военнопленными Антанты добавилось политическое противостояние, причиной которого стала активизация слухов о заключении сепаратного мира на Восточном фронте. В некоторых лагерях это привело к значительному охлаждению и без того непростых отношений: французы и англичане перестали делиться излишками продуктов даже в качестве вознаграждения за мелкие услуги. Русские, в свою очередь, наотрез отказывались с ними общаться[834]. Бывших союзников обвиняли в затягивании войны в ущерб России: «Дай нам бог мира. Только Англия остается неприступной, но это неудивительно. Чужая кровь для них ничего не значит… если мы освободимся от врагов, что мы будем делать с друзьями? Они хуже врагов пытаются заполучить Россию»[835]. Раскол не минул даже оплот интернациональной дружбы — IX форт лагеря Ингольштадт. Здесь русский офицер во время поверки демонстративно обнял немецкого фельдфебеля со словами: «Мы скоро будем братьями. Я не люблю французских офицеров, а Германия велика, и наша императрица — тоже немка»[836].

Приход к власти большевиков и заключение сепаратного перемирия на Восточном фронте еще более накалили обстановку в смешанных лагерях. Этот конфликт планировало использовать германское командование. В ситуации ноябрьского хаоса 1918 г., опасаясь разбоя со стороны неконтролируемой массы русских военнопленных и репрессий Антанты в случаях усиления лагерной охраны, армейское командование в округе Метц предложило перевести в лагеря с русскими вооруженных французских военнопленных для замены ими демобилизованного немецкого персонала[837].

Конфликтный опыт сосуществования с представителями союзных государств отразился и в опубликованных в послевоенный период воспоминаниях бывших пленных. Подразумеваемое представителями белых армий предательство их дела странами Антанты в годы Гражданской войны и формируемые в Советской России образы врага обусловили схожесть образцов толкования как с той, так и с другой стороны. В мемуарах, вышедших в свет в эмиграции, отмечалось, что «различия в жизненном укладе и еде не могли не оставить следа. „Оборотистые“ французы не замедлили превратить свое относительное благополучие в предмет наживы и продавали излишки с аукционов»[838]. В советском варианте эта точка зрения оформлялась соответствующей риторикой: «Уже с лета 1915 г. пленные делились на две совершенно противоположные группы: имущих и неимущих, буржуев и пролетариев. Под буржуями подразумевались французы, англичане и бельгийцы, а под неимущими — русские»[839].

Резюме

Международные соглашения, политика немецких ведомств в лагерях и стремление пленных приспособиться к ситуации инициировали процессы интенсивной дифференциации внутри принудительно созданного сообщества. К привилегированным категориям, вознагражденным лучшими условиями содержания, относились «доверенные лица» комендатур, переводчики, представители пропагандируемых национальных меньшинств и корреспонденты агитационных газет. При этом жизнь коллаборационистов существенно осложнялась преследованиями со стороны товарищей по лагерю. К неформальной элите, возникшей в среде самих пленных, принадлежали лагерные ремесленники, торговцы, врачи, представители самоуправления и творческих профессий. Свидетельства о совместном существовании столь разнопланового сообщества русских пленных подтверждает тезис об отсутствии идиллии лагерного товарищества. Напротив, принудительное общежитие изобиловало бытовыми, национальными и политическими конфликтами. Вопреки закрепившемуся в мемуарах и исследованиях образу контакты между пленными солдатами и офицерами долгое время сохраняли свой патерналистский характер. Их постепенная трансформация началась под интенсивным влиянием политических событий в России, завершившись уже в условиях советской действительности восприятием классовой риторики.

Вехой в развитии лагерного самоуправления, возникшего по инициативе немецкой стороны, стала Октябрьская революция в России. Отличительными признаками двух этапов являлись состав комитетов, пространство их действия и характер взаимоотношений с немецкой стороной и пленным сообществом. В первый период поставленные во главе органов самоуправления врачи и священники стремились облегчить положение своих подопечных и организовать лагерный досуг. Сменившие их солдаты и вольноопределяющиеся, которые действовали в условиях политизации массы пленных и мощного давления со стороны советского представительства в Берлине, концентрировали свои усилия на организации отправки и политической пропаганде. Расширение компетенции комитетчиков привело к возникновению многочисленных конфликтов С лагерной администрацией, Советским бюро и пленными соотечественниками. Особой сферой самоорганизации в лагерях стала творческая жизнь, нашедшая проявление в деятельности любительских театров, оркестров и праздничных мероприятиях. Их основной целью стало скрашивание монотонности плена и компенсация утраченных вместе со свободой возможностей досуга.

Одним из важных факторов существования лагерного сообщества стало ограничение или почти полное отсутствие контактов с противоположным полом. Процесс демаскулинизации пленных в наибольшей степени проявился в практически изолированных от внешнего мира офицерских лагерях. Для солдат нехватка общения с женщинами компенсировалась на начальном этапе необходимостью повседневного выживания, позже — привлечением к труду в немецком хозяйстве, где они получили возможность контактировать с немецкими женщинами. Тем не менее, образ противоположного пола регулярно присутствовал в разговорах, публикациях и различных проявлениях лагерной культуры. Факторами смягчения сексуального голодания выступили (псевдо)гомосексуальные отношения, графические проекции, театральные спектакли, посещения лагерей русскими сестрами милосердия. Значение «женской темы» возросло в связи с ожиданиями и опасениями перед возвращением на родину.

Одним из важнейших различий опыта немецкого и австрийского плена являлось совместное содержание русских военнопленных в Германии с представителями западноевропейских стран. Немецкая политика намеренного смешения в одном лагере солдат и офицеров разных наций привела к актуализации устойчивых стереотипов и возникновению многочисленных конфликтов между «союзниками». Языковые барьеры и разница обеспечения определили линии размежевания в солдатских лагерях. Большая степень солидарности и совместная организация досуга в офицерском интернациональном сообществе стали жертвой бытовых противоречий в плену и политических событий на родине.