Лекарь Империи 14

Глава 12

— Куда глубже? — он развёл руками, и в его голосе зазвенело раздражение. — Всё очевидно. Внешний вид. Анамнез. Клиника. Социальный статус. Что ещё нужно? Рентген черепа, чтобы убедиться, что мозг на месте?

— Анализы.

Я достал из кармана халата планшет. Стандартный планшет Муромской больницы, на котором были открыты результаты лабораторных исследований. Протянул ему.

— Читай.

Грач взял планшет с видом человека, которому предлагают посмотреть на карточный фокус, заранее зная, что это обман. Он был уверен, что ничего интересного там не найдёт. Как будто это очередная попытка затянуть время и отвлечь внимание, чтобы увести разговор в сторону.

Он ошибался.

Его глаза начали скользить по строчкам. Сначала быстро, небрежно — как читают что-то неважное. Потом медленнее. Потом совсем медленно.

Я видел, как меняется выражение его лица. Его самодовольная усмешка исчезала и появлялось недоумение. А затем недоумение сменилось чем-то похожим на тревогу.

— Вслух, пожалуйста, — попросил я. — Для протокола. Ты же любишь, когда всё по протоколу?

Он бросил на меня злой взгляд, но подчинился.

— Холестерин общий… — голос дрогнул, едва заметно, на долю секунды, но я это услышал, — одиннадцать и семь ммоль на литр.

— Норма — до пяти и двух. Превышение более чем в два раза. Продолжай.

— Натрий… — он сглотнул, — сто девятнадцать ммоль на литр.

— Норма — от ста тридцати шести до ста сорока пяти. Критическая гипонатриемия. При таком уровне натрия возможны судороги, кома, отёк мозга. Ещё.

— Креатинфосфокиназа… — он замолчал. Уставился на цифру, словно не веря своим глазам.

— Сколько?

— Восемьсот сорок единиц на литр.

— При норме до ста семидесяти. Превышение почти в пять раз. Что это тебе говорит, Денис?

Он молчал. Планшет в его руках мелко подрагивал. Едва заметно, но я видел. И Фырк видел.

— Двуногий, — голос фамильяра звенел от возбуждения, — он плывёт. Он реально плывёт. Ещё немного и потонет.

— Не торопимся. Пусть сам осознает.

— Это не картина алкогольной энцефалопатии, — сказал я, забирая планшет и кладя его на тумбочку рядом с кроватью. — У хронических алкоголиков холестерин обычно снижен — печень не справляется с его синтезом. Натрий может быть понижен, но не настолько критично — обычно это связано с острым отравлением, а не с хронической патологией. А КФК… креатинфосфокиназа повышается при распаде мышечной ткани. Миопатия. Разрушение мышц. Это не характерно для простого алкоголизма, Денис. Совсем не характерно.

— Это… — он начал, но я не дал ему договорить.

— Подойди сюда.

Я указал на кровать. На место рядом с изголовьем, где лежала рука Настасьи Андреевны.

Грач не двинулся с места. Стоял, вцепившись в изножье кровати, словно это был спасательный круг.

— Подойди, — повторил я. Жёстче и настойчивее. — Или ты боишься?

Это сработало. Всегда срабатывает. Никто не хочет признавать, что боится. Особенно такие люди, как Грач.

Он шагнул вперёд. Медленно, неохотно, сжав челюсти так, что желваки заходили под кожей. Встал рядом со мной, глядя на пациентку сверху вниз.

Я взял руку Настасьи Андреевны. Осторожно, бережно, как берут что-то хрупкое и ценное. Её пальцы были холодными — холоднее, чем должны быть у живого человека. Почти ледяными.

— Потрогай.

— Зачем?

— Потрогай кожу. Ты же диагност, Денис. Ты же умеешь ставить диагнозы. Лучший выпускник своего курса, гордость Владимирской академии, надежда российской медицины. Покажи мне свои навыки. Диагностируй.

Сарказм в моём голосе был очевиден. Грач это слышал. И это его злило — я видел, как вспыхнули его глаза и побелели костяшки пальцев сжатых в кулак.

Но он подчинился.

Протянул руку. Коснулся кожи пациентки кончиками пальцев. Едва-едва, как будто боялся обжечься. Или заразиться.

— Что ты чувствуешь?

— Кожа… — он нахмурился. Провёл пальцами по тыльной стороне кисти, по предплечью. — Сухая. Грубая. Шершавая.

— Как пергамент, верно? Плотная, утолщённая, с желтоватым оттенком. Это называется микседема, Денис. Слизистый отёк. Специфическое изменение кожи, которое бывает при… — я сделал паузу, — … при определённых состояниях. Но мы к этому ещё вернёмся.

Я отпустил руку пациентки и положил её обратно на одеяло.

— А теперь посмотри внимательно. Очень внимательно. Где сосудистые звёздочки?

— Что?

— Телеангиэктазии. Расширенные капилляры на коже лица, шеи, груди. Классический признак алкогольного поражения печени. Ты же сам сказал — алкогольная энцефалопатия. Цирроз. Терминальная стадия. При такой картине кожа должна быть покрыта этими звёздочками, как небо — созвездиями. Где они?

Грач наклонился ближе. Вгляделся в лицо Настасьи Андреевны. В её шею. В то, что было видно над краем больничной рубашки.

Его лоб покрылся испариной. Я видел, как капельки пота выступают у корней волос, как блестят на висках.

— Их… нет, — признал он наконец. Голос был хриплым и надломленным, словно он выдавливал слова сквозь сжатое горло.

— А печёночные ладони? Пальмарная эритема? Красные ладони с желтоватым оттенком — ещё один классический признак цирроза? Посмотри.

Он взял руку пациентки сам уже без моего напоминания и перевернул её ладонью вверх. Ладонь была бледной. Почти белой. С лёгким восковым отливом, который я видел раньше.

— Нет, — сказал Грач. Голос был едва слышен.

— Нет. Потому что это не цирроз. И не алкоголизм. А кое-что совсем, совсем другое.

Я отодвинул одеяло с её шеи. Осторожно, не торопясь. Обнажил горло, ключицы, верхнюю часть груди.

И там, чуть ниже кадыка, на передней поверхности шеи, белел шрам.

Старый. Побелевший от времени. Почти незаметный на фоне отёчной, серовато-жёлтой кожи. Тонкая горизонтальная линия, похожая на след от ожерелья или цепочки. Только это был не след от украшения.

— Видишь?

Грач уставился на шрам. В его глазах что-то мелькнуло. Непонимание — ещё нет. Но предчувствие понимания. Тень догадки. Первый проблеск осознания того, что он совершил чудовищную ошибку.

— Тиреоидэктомия, — сказал я. — Удаление щитовидной железы. Судя по виду шрама и технике наложения швов — операция была сделана лет двадцать назад, может, двадцать пять. Тогда ещё не было лапароскопических методов, резали по старинке, открытым доступом. Отсюда такой заметный рубец.

Я сделал паузу. Дал ему время переварить информацию.

— Она жила на заместительной гормональной терапии, Денис. L-тироксин, каждое утро, натощак, за полчаса до еды. Одна маленькая таблетка, которая заменяла ей работу целого органа. Она принимала её всю жизнь. Двадцать лет. Каждый божий день.

Я посмотрел ему в глаза.

— А когда оказалась на улице, когда потеряла дом, работу, документы, деньги — когда жизнь рухнула и от неё остались только осколки — она перестала принимать лекарства. Не потому что хотела умереть. Просто… просто стало не до того. Просто не было денег на аптеку. И не было сил дойти до врача. Просто так случилось.

Грач молчал. Планшет давно выскользнул из его пальцев и упал на кровать, но он этого не заметил.

— Это не деменция, Денис, — я произнёс это медленно, чётко, впечатывая каждое слово ему в мозг. — И не алкогольная энцефалопатия. Не было терминальной стадии чего бы то ни было.

Пауза.

— Это микседематозная кома. Тяжелейший декомпенсированный гипотиреоз.

Ещё пауза.

— И это лечится.

Я дал ему несколько секунд тишины. Пусть переварит и осознает. Почувствует всю глубину своей ошибки.

— Отёк мозга и мягких тканей из-за критической нехватки тиреоидных гормонов, — продолжил я, когда молчание затянулось достаточно. — Замедление всех обменных процессов — отсюда брадикардия и гипотермия. Нарушение водно-электролитного баланса — отсюда гипонатриемия. Накопление холестерина в крови — печень не справляется с его метаболизмом без гормонов щитовидки. Миопатия — разрушение мышечной ткани, потому что без тиреоидных гормонов нормальный обмен веществ в мышцах невозможен.

Я загибал пальцы, как он делал раньше, когда перечислял «признаки алкоголизма».

— Спутанность сознания, заторможенность, сонливость — это не деменция. Это гипотиреоидная энцефалопатия. Мозг работает медленнее, потому что ему не хватает гормонов. Но он работает. Он не разрушен. Он просто… спит. Ждёт, когда его разбудят.

Я шагнул ближе к Грачу. Он невольно отступил, но упёрся спиной в стену и остановился.

— Упаковка L-тироксина стоит десять рублей, Денис. Десять. Меньше, чем пачка хороших сигарет. Меньше, чем чашка кофе в приличном заведении. Через неделю правильного лечения сойдут отёки. Через две — нормализуется температура и пульс. Через месяц к ней вернётся ясность ума. Она будет помнить своё имя. Вспомнит свой адрес и жизнь, которая была. Она сможет разговаривать, думать, принимать решения.

Я наклонился к нему, сокращая дистанцию до минимума. Так близко, что видел каждую пору на его коже, каждую капельку пота на лбу.

— Она не овощ, Денис. И уж точно не списанный материал.

Моя рука указала на кровать, на неподвижное тело под одеялом.

— Она человек. Человек, которого ты списал в утиль, потому что тебе было лень прочитать историю болезни. Тебе было удобнее поверить в свои предрассудки, чем потратить десять минут на нормальный осмотр. Ты посмотрел на бомжиху и решил, что она не стоит твоего драгоценного внимания.

Грач открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Это… — его голос был хриплым, надломленным, словно он только что пробежал марафон. — Это ничего не меняет!

Он вскинул голову, и я увидел в его глазах то, что ожидал увидеть: страх, переходящий в ярость. Загнанный зверь, который понимает, что попал в ловушку, и готов рвать глотку каждому, кто приблизится.

— Она бомж! — выкрикнул он. — У неё нет страховки! Нет денег! Социальный статус…

— Социальный статус, — я перебил его, и мой голос был спокойным. Почти ледяным, — не влияет на биохимию крови. Социальный статус не отменяет шрам на шее. Он не превращает гипотиреоз в алкоголизм. Социальный статус не даёт права лекарю ставить диагнозы на глазок — по внешнему виду, одёжке и запаху, блин.

Я шагнул назад, но не потому, что отступал. Просто так было удобнее. Так я мог видеть его целиком — от побелевших кулаков до трясущихся губ.

— Ты хотел уничтожить Семёна за то, что он нарушил протокол? — спросил я. — За то, что он взял скальпель, не имея допуска? За то, что он принял решение, которое не имел права принимать?

Я не ждал ответа. Ответ был не нужен.

— Семён — ординатор второго года. Новичок. Желторотый птенец, который только учится летать. Но он лекарь, Денис. Настоящий лекарь. Он посмотрел на эту женщину и увидел человека, которого можно спасти. Не бомжиху и социальный балласт. А человека. И уж точно не статью расходов. И он взял скальпель, потому что это был единственный способ её спасти.

Я сделал паузу.

— А ты — опытный диагност. Выпускник Владимирской академии. Аудитор Диагностического центра теперь. Человек, который годами оттачивал навыки постановки диагнозов. Ты посмотрел на эту женщину и увидел… что? Что ты увидел, Денис?

Молчание.

— Ты увидел подтверждение своих ожиданий. Ты увидел то, что хотел увидеть. Бомжиху-алкоголичку, которая сама виновата в своих бедах. Безнадёжный случай, на который не стоит тратить ресурсы. Удобную мишень для твоего рапорта.

Я покачал головой.

— Ты ослеп, Денис. Так долго увлекался своей местью и мыслями о том, как мне насолить — что разучился видеть людей. Ты хотел отомстить отцу и чуть не погубил пациента.

— Не смей… — начал он, но я не дал ему договорить.

— Ты забыл, зачем мы здесь. Забыл, для чего нужна медицина. Забыл, что означает слово «лекарь». Ты превратил пациентов в патроны для своей войны. В расходный материал для своих интриг. В инструменты для мести.

— НЕ СМЕЙ!!!

Его крик отразился от стен палаты. Мониторы возмущённо запищали, датчики задёргались. Где-то за дверью послышались встревоженные голоса — медсёстры, наверное, услышали и забеспокоились.

Но я не обратил на это внимания.

— Ты хотел ударить по мне через Семёна. Хотел доказать Шаповалову, что он воспитал плохого ученика. Что его методы не работают. И его вера в людей — наивность и глупость.

Лицо Грача пошло красными пятнами. Он трясся — от ярости, унижения и бессильной злобы.

— Ты готов был дать этой женщине умереть, — я указал на кровать, — лишь бы добиться своего и доказать свою правоту. Лишь бы нанести удар по отцу.

— ЗАТКНИСЬ!!! — он рванулся ко мне, и на секунду мне показалось, что сейчас он ударит. — НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ ОБ ОТЦЕ!!! НЕ СМЕЙ!!!

Я не отступил. Стоял неподвижно, глядя ему в глаза.

— Ты мститель. Маленький, обиженный мститель, который не может простить отцу… чего? Того, что он любил свою работу больше, чем тебя? Того, что он верил в своих учеников? Того, что он не оправдал твоих ожиданий — или ты не оправдал его?

— ХВАТИТ!!!

— И как лекарь, — я закончил спокойно, словно не замечая его крика, — ты сегодня облажался. Пропустил диагноз, который студент третьего курса поставил бы при правильном сборе анамнеза. Шрам на шее виден невооруженным глазом. Анализы кричат о гипотиреозе. Но ты не смотрел. Не хотел смотреть. Потому что тебе было неинтересно. Потому что для тебя она была не пациенткой, а инструментом. Хотя я знаю точно, что ты приходил сюда, когда искал компромат на Семена. Ты осматривал её и пропустил главное. Но зато не пропустил отсутствие страховки, чтобы оплатить установленный протез.

Грач задыхался. Его лицо было багровым, на шее вздулись вены, глаза налились кровью.

— Это… — он хватал ртом воздух, — это лирика… демагогия… ты пытаешься увести разговор…

— Нет, Денис. Это факты. Холодные, неопровержимые факты. Ты, опытный диагност, аудитор, гроза нарушителей протоколов — пропустил очевидное. И теперь пытаешься это скрыть за криками и угрозами.

Он стиснул кулаки так, что побелели костяшки.

— Пытаешься замазать факты красивыми словами, да⁈ — он почти шипел. — Пытаешься заговорить мне зубы⁈ Но факты остаются фактами, Разумовский! Двести тысяч рублей потрачены на бомжиху без страховки! Это нецелевое расходование средств! Это нарушение закона! И никакие… — он задохнулся, — никакие твои диагнозы этого не отменят!

Он ткнул в меня пальцем.

— Где деньги⁈ Вот главный вопрос! Где деньги на её лечение⁈ Касса пуста! Страховки нет! Родственников нет! Кто заплатит⁈

Его голос сорвался на визг.

— Я уничтожу вас бумагами! Всех! И тебя, и твоего Величко, и вашу драгоценную Кобрук! У меня есть документы! У меня есть факты!

Он торжествующе оскалился — последняя попытка человека, который цепляется за соломинку.

— Где деньги, Разумовский⁈ Отвечай!

Я молча достал из внутреннего кармана халата сложенный лист бумаги.

Протянул ему.

Грач осёкся на полуслове. Уставился на бумагу, как на ядовитую змею, которая вдруг появилась из ниоткуда.

— Что это?

— Читай.

Он выхватил лист из моих рук. Развернул.

Я видел, как его глаза бегают по строчкам. Слева направо, сверху вниз. Как расширяются зрачки. Кровь отливала от лица, делая его серым, землистым, почти таким же, как кожа Настасьи Андреевны.

— Платёжное поручение, — пояснил я, хотя он и сам видел. — Номер четыреста двенадцать от сегодняшнего числа. Сумма — двести тысяч рублей.

Грач молчал. Губы шевелились, беззвучно повторяя то, что он читал.

— Назначение платежа — «Грант на лечение сложных клинических случаев в рамках научно-практической программы Диагностического центра». Плательщик — Диагностический центр при Муромской центральной больнице, внебюджетные средства. Получатель — касса той же больницы.

Я позволил себе едва заметную улыбку.

— Обрати внимание на печать в правом нижнем углу.

Он посмотрел. Синий оттиск. Круглая печать с гербом. И одно слово, отпечатанное красными чернилами поверх:

«ОПЛАЧЕНО».

— Семён действовал в рамках бюджета моего Центра, — сказал я спокойно. — Пациентка включена в программу изучения редких эндокринных патологий. Все расходы, все до последней копейки, покрыты из внебюджетных средств Диагностического центра.

Я забрал планшет с тумбочки.

— Твоего дела о растрате не существует. Нецелевого расходования не было. Нарушения закона не было.

Пауза.

— Ты проиграл, Денис.

Он стоял неподвижно, сжимая платёжку в кулаке. Бумага смялась, захрустела, но он, кажется, этого не заметил.

Его лицо было маской. Застывшей, неживой, с глазами, в которых плескалась пустота переходящее в отчаяние.

— Ты… — прошептал он. — Ты специально…

— Я решил проблему. Разве не это ты хотел? Чтобы всё было по закону? Теперь всё по закону. Расходы покрыты. Документы в порядке. Протоколы соблюдены.

Он скомкал бумагу окончательно. Потом разжал пальцы, посмотрел на измятый комок. Снова сжал.

— Это ничего не меняет… — его голос был мёртвым, механическим. — Ничего…

Но он знал, что это неправда. И я знал, что он знает.

Грач развернулся. Резко, рывком, как человек, который хочет убежать, спрятаться, забиться в угол и зализать раны. Его шаги были быстрыми, почти бегом. Он рванулся к двери, схватился за ручку…

— Стоять.

Мой голос ударил его в спину. Он замер. Рука на ручке двери, спина напряжена, плечи подняты.

— Это ещё не всё.

Тишина. Только писк мониторов и его тяжёлое, хриплое дыхание.

— Есть ещё кое-что, Денис. Кое-что важное. Кое-что, о чём тебе нужно знать.

Он не двигался. Не оборачивался. Стоял, вцепившись в дверную ручку, как утопающий в спасательный круг.

— Обернись.