Лекарь Империи 14

Глава 3

Я подошёл к кровати, на ходу активируя Сонар. Мир подёрнулся знакомой дымкой энергетических линий.

И я замер.

Там, где ещё недавно зияла чёрная дыра ментального паразита, не было ничего. Ни провала, ни тёмного пятна, ни даже следа. Чистое, ровное свечение здорового мозга.

Это было невозможно.

Ментальный паразит питался сознанием Сергея Петровича. Управлял им. Он оставил после себя выжженную пустошь, рваную рану в энергетической структуре. Когда мы его удалили, на месте твари осталась дыра. Чёрная, пульсирующая, как открытая язва.

Она должна была заживать месяцами. Может, годами. Может, не зажить вообще.

А сейчас её не было.

— Фырк, — позвал я мысленно. — Ты это видишь?

— Вижу, двуногий. И не понимаю.

— Нырни внутрь. Посмотри глубже.

Бурундук соскользнул с моего плеча и просочился сквозь тело Сергея Петровича, как призрак сквозь стену. Я ждал, продолжая улыбаться Веронике и её отцу, хотя внутри всё сжималось от напряжения.

Через минуту Фырк вынырнул обратно. Его мордочка была озадаченной.

— Двуногий… там всё чисто. Совсем чисто. Дыра затянулась. Как будто её и не было никогда.

— Как?

— Не знаю. Но это не магия целителя. Не внешнее воздействие. Ткань затянулась… сама. Изнутри. Словно организм взял и регенерировал то, что регенерировать не может.

Я смотрел на Сергея Петровича, и в моей голове вертелись десятки вопросов без ответов.

Ментальные повреждения не заживают сами. Это аксиома. Мозг, выеденный паразитом, остаётся изуродованным навсегда. Можно компенсировать, можно адаптироваться, но вернуть утраченное нельзя.

А тут…

— Илья! — Сергей Петрович повернулся ко мне с почти детской радостью на лице. — Господин лекарь! Когда меня выпишут? Я себя отлично чувствую! Хочу домой, хочу нормальной еды. Жареной картошки хочу, с луком!

— Папа говорит, что готов хоть завтра, — Вероника смотрела на меня с надеждой. — Правда, Илья? Раз ему так лучше…

Я выдержал паузу.

Что я мог им сказать? Что не понимаю, что происходит? Что выздоровление слишком быстрое, слишком полное, слишком… неправильное? Что в медицине не бывает чудес, а когда они случаются, за ними обычно стоит что-то, чего лучше бы не знать?

— Никакой выписки, — сказал я ровным, спокойным голосом. — Строгий постельный режим. Реанимационное отделение.

— Но почему? — Вероника нахмурилась. — Ему же лучше! Посмотри на него!

— Именно поэтому. Слишком быстрое улучшение требует наблюдения. Нам нужно понять, что именно произошло и почему. Пока мы этого не знаем, рисковать нельзя.

— Да какой риск! — Сергей Петрович махнул рукой. — Я же говорю, здоров как бык!

— Сергей Петрович, — я посмотрел ему в глаза. — Еще вчера вы были в коме. Ваш мозг был повреждён так, что большинство врачей списали бы вас со счетов. А сегодня вы сидите и требуете картошки. Вам не кажется это странным?

Он замолчал. На его лице промелькнула тень сомнения.

— Ну… когда так говоришь…

— Именно. Мы должны разобраться, что с вами произошло. И пока не разберёмся, вы остаётесь здесь. Под присмотром. С мониторингом. Это не обсуждается.

Вероника смотрела на меня, и в её глазах боролись облегчение и тревога.

— Илья… с ним всё будет хорошо?

Я заставил себя улыбнуться.

— Он в сознании, он бодр, он хочет есть. Это хорошие знаки. Но я хочу понять, почему они появились так быстро. Доверься мне, ладно?

Она кивнула. Не до конца убежденная, но готовая положиться на моё слово.

Я вышел из палаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

В коридоре остановился, прислонившись к стене.

— Фырк. Ты уверен, что это не внешняя магия?

— Абсолютно. Я бы почувствовал следы. Там ничего нет. Только его собственная энергия.

— Тогда как?

— Не знаю, двуногий. За триста лет я такого не видел. Люди не регенерируют ментальные повреждения. Это как… как если бы у человека отросла отрубленная рука. Само по себе. За одну ночь.

Я потёр переносицу.

Загадка. Ещё одна загадка в коллекцию. Как будто мне их мало.

Кто-то или что-то исцелило Сергея Петровича. Исцелило так, как это невозможно сделать. И я понятия не имел, кто это был и зачем.

— Может, это побочный эффект от уничтожения паразита? — предположил Фырк. — Какой-нибудь откат?

— Откат не лечит. Откат добивает. Нет, тут что-то другое.

— Что?

— Если бы я знал…

Я оттолкнулся от стены и двинулся по коридору.

Ответов не было. Но пока Сергей Петрович жив и здоров, а это было главное. А разгадка… разгадка подождёт. Или найдёт меня сама, как обычно бывает с вещами, которые лучше бы не находить.

— Двуногий, — Фырк догнал меня, усевшись на плечо. — Тебе не кажется, что в последнее время вокруг тебя слишком много странного?

— Кажется.

— И тебя это не беспокоит?

— Беспокоит. Но сейчас меня больше беспокоит команда, которая ждёт решения своей судьбы. Пошли. Загадки никуда не денутся.

Фырк фыркнул, но промолчал.

Я шёл по коридору реанимации быстрым шагом, мысленно составляя список дел на день. Команда, открытие центра, оборудование, расписание дежурств… Голова гудела от количества задач, которые нужно было решить в ближайшие часы.

— Разумовский!

Знакомый голос заставил меня остановиться.

Артём Воронов стоял у окна, привалившись плечом к подоконнику. Мой старый друг, лучший анестезиолог больницы, человек, с которым мы вместе прошли огонь и воду.

Выглядел он… неважно. Мешки под глазами, серое лицо, потухший взгляд. Рутина сжирала его заживо, это было видно невооружённым глазом.

— Артём. — Я подошёл ближе. — Ты как будто не спал неделю.

— Две, — он криво усмехнулся. — Ночные дежурства, экстренные кесаревы, плановые операции. Всё как обычно. Конвейер.

— Звучит весело.

— Звучит как болото, в котором я медленно тону.

Он отлепился от подоконника и встал передо мной. В его глазах появилось что-то похожее на отчаяние.

— Илья, забери меня к себе в Центр. Я серьёзно. Я здесь закисаю. Каждый день одно и то же, одни и те же процедуры, одни и те же проблемы. А у тебя там движуха, настоящая работа, интересные случаи. Мне нужно это, понимаешь? Нужно, чтобы мозги не превратились в кашу.

Я смотрел на него, и внутри разгоралась искра надежды. Артём был не просто хорошим анестезиологом. Он был лучшим. С ним можно было идти на любую операцию, зная, что пациент не умрёт от наркоза, что бы ни случилось.

Мне такой человек был нужен как воздух.

— Ты говорил с Кобрук?

Артём скривился, будто съел лимон.

— Говорил. Она отказала. Сказала, что работать некому, а я слишком ценный кадр, чтобы мной разбрасываться.

— Понятно.

Я положил руку ему на плечо. Крепко, уверенно.

— Собирай вещи. Я решу вопрос с Анной Витальевной.

— Илья, она меня и слушать не стала…

— Тебя не стала. Меня выслушает. Ты мне нужен, Артём. И я тебя получу.

Он посмотрел на меня с сомнением, но в его глазах уже загорелся огонёк надежды.

— Ты уверен?

— Когда я был не уверен?

Артём фыркнул.

— Никогда. И все всегда выходило по-твоему.

— Вот именно. Жди новостей.

Я хлопнул его по плечу и двинулся дальше по коридору. Впереди ждал разговор с Кобрук, и я уже прокручивал в голове возможные аргументы.

Артём был прав. У меня там движуха. И эта движуха требовала лучших людей.

Ординаторская Диагностического центра блестела новизной.

Просторное помещение с большими окнами, современные столы, удобные кресла, кофемашина в углу. Всё новенькое, блестящее, ещё не обжитое. Идеальное рабочее пространство для идеальной команды.

Только вот команда была далека от идеала.

Четверо сотрудников расположились по углам комнаты, как боксёры перед боем. Чай стыл в чашках, никто не разговаривал. Воздух был густым от невысказанного напряжения.

Александра Зиновьева сидела у окна, прямая как струна, и листала какой-то медицинский журнал. Её лицо было непроницаемым, но пальцы слишком быстро переворачивали страницы. Она не читала, только делала вид.

Глеб Тарасов устроился рядом с ней, развалившись в кресле. Он держал чашку чая обеими руками и смотрел в стену с выражением человека, который терпеливо ждёт чего-то интересного.

Старик Коровин занял место у кофемашины. Он уже успел разобраться с техникой и теперь наслаждался свежесваренным напитком, шумно отхлёбывая и причмокивая.

А Елена Ордынская сидела отдельно. В самом дальнем углу, за маленьким столиком, как будто стараясь занять как можно меньше места. Она сжимала в руках пустую чашку и смотрела в пол.

Тишина давила на уши.

— Можно… — голос Ордынской был еле слышным, почти шёпотом. — Можно передать сахар? Пожалуйста.

Сахарница стояла на другом конце комнаты, возле Зиновьевой.

Зиновьева не пошевелилась. Даже не подняла глаз от журнала.

— Интересная статья, — сказала она, обращаясь к Тарасову. — Про новые методы диагностики аутоиммунных заболеваний. Хочешь почитать?

— Давай, — Тарасов протянул руку за журналом. — Люблю перед работой почитать умные книжки. Настраивает на нужный лад.

Ордынская сжалась ещё сильнее. Её щёки вспыхнули.

— Я просто… сахар…

Никакой реакции. Зиновьева и Тарасов продолжали обсуждать статью, как будто в комнате больше никого не было.

Коровин со вздохом поставил свою чашку. Кряхтя, поднялся с кресла, прошаркал через всю комнату, взял сахарницу и поставил её перед Ордынской.

— На, деточка. Сыпь, не жалей.

— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз.

Зиновьева наконец оторвалась от журнала. Её взгляд скользнул по Ордынской, потом по Коровину.

— Молодая, здоровая, — бросила она в воздух, ни к кому конкретно не обращаясь. — А стариков гоняет. Никакого уважения к возрасту.

Ордынская залилась краской до корней волос. Её плечи затряслись, но она не произнесла ни слова. Только вжала голову в плечи, как будто пытаясь стать невидимой.

Коровин покачал головой.

— Эх, молодёжь, — пробормотал он, возвращаясь к своему креслу. — Не успели познакомиться, уже грызётесь. Что ж вы за люди такие…

Тарасов усмехнулся и отхлебнул остывший чай.

Зиновьева вернулась к журналу.

А Ордынская сидела неподвижно, уставившись на сахарницу, которая ей больше была не нужна.

Коридор административного корпуса гудел обычной дневной суетой.

Семён Величко шёл пружинистым шагом, едва сдерживая улыбку. Заявление о переводе в Диагностический центр лежало в кармане, подписанное и заверенное всеми необходимыми печатями. Он сделал это. Он теперь часть команды Разумовского.

Мама бы гордилась. Хотя нет, мама бы сказала, что он мог бы выбрать что-то поспокойнее. Но мама не видела, как он вчера держал аорту голой рукой. Мама не знала, каково это, когда чужая жизнь пульсирует под твоими пальцами.

Он свернул за угол и услышал голоса.

Один принадлежал мужчине, раздражённому и снисходительному. Второй был женским, тихим и отчаянным.

— Милочка, я вам в третий раз повторяю! — мужчина в белом халате с бейджем невролога стоял перед молодой девушкой, размахивая какими-то бумагами. Его фамилии Семен не знал. — У вас анализы в норме. ЭМГ в норме. МРТ в норме. Это не неврология, это истерика перед конкурсом. Попейте валерьянки, примите тёплую ванну и не отнимайте время у больных людей!

— Но я не выдумываю! — девушка была молодой, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в тугой хвост. За спиной у неё висел футляр характерной формы. Скрипка. — Мои пальцы… они сами… я не контролирую…

— Стресс, дорогая моя. Банальный стресс. Вы музыкант, у вас конкурс на носу, нервы шалят. Это нормально. А теперь, извините, у меня приём.

Невролог развернулся и зашагал прочь, оставив девушку посреди коридора.

Она стояла неподвижно, прижимая к груди какие-то бумаги. Её плечи дрожали. Потом она подняла руки, посмотрела на них, и Семён увидел, что пальцы действительно дрожат. Мелко, почти незаметно, но дрожат.

Девушка всхлипнула.

Семён помедлил. Это было не его дело. У него была куча других забот. Нужно было идти в центр, налаживать отношения с командой, разбираться с новым местом работы.

Но что-то не давало ему пройти мимо.

Может, это был профессиональный инстинкт, который в нём проснулся вчера, когда он взял скальпель и сделал операцию, которую никогда раньше не делал. Может, простое человеческое сочувствие к чужому горю. А может, он просто вспомнил слова Ильи: «Хороший лекарь видит пациента там, где другие видят симулянта».

Он подошёл к девушке.

— Эй. Вы в порядке?

Она подняла на него заплаканные глаза. Большие, тёмные, полные отчаяния.

— Нет, — прошептала она. — Нет, я не в порядке. Никто мне не верит. Говорят, я выдумываю, что это нервы, что нужно просто успокоиться. Но я же чувствую! Чувствую, что что-то не так!

Семён посмотрел на её руки. На тонкие пальцы музыканта, которые слегка подрагивали.

— Когда это началось?

— Месяц назад. Сначала просто подёргивания. Потом хуже. Иногда пальцы… они как будто живут своей жизнью. Делают то, что я не хочу. Во время репетиций это… это ужасно.

— А лекари?

— Была у троих. Все говорят одно и тоже: анализы в норме, значит, я здорова. Но я же не здорова! Я это знаю!

Семён кивнул. Он не был неврологом. Он вообще ещё вчера был обычным подмастерьем-ординатором, который боялся собственной тени. Но кое-что он уже понял: если все анализы в норме, а пациент жалуется, значит, нужно искать глубже. Значит, смотрят не туда.

— Вам здесь не помогут, — сказал он. — Пойдёмте со мной. Я знаю того, кто разберётся.

Девушка посмотрела на него с недоверием и надеждой одновременно.

— Кто вы?

— Семён Величко. Лекарь Диагностического центра. — Он произнёс это с гордостью, которую сам от себя не ожидал. — А вас как зовут?

— Инга. Инга Загорская.

— Очень приятно, Инга. Идёмте. Обещаю, вас хотя бы выслушают.

Кабинет главврача пах кофе и сигаретами. Как обычно.

Анна Витальевна Кобрук сидела за своим массивным столом, заваленным бумагами и папками. Напротив неё, в гостевом кресле, расположился барон фон Штальберг со своей обычной самодовольной улыбкой.

Когда я вошёл, они оба замолчали. Слишком резко, слишком синхронно. Кобрук машинально отодвинула какие-то документы в сторону, прикрыв их локтем.

— Двуногий, — голос Фырка зазвучал в моей голове, — они что-то мутят. Ауры дёрганые, как у нашкодивших детей.

Я принял информацию к сведению, но виду не подал. Сейчас меня интересовало другое.

— Анна Витальевна. Барон. Не помешал?

— Нет, что вы, — Кобрук изобразила радушную улыбку. — Мы как раз закончили. Чем могу помочь, Илья Григорьевич?

— Артём Воронов. Мне нужен его перевод в Диагностический центр.

Улыбка Кобрук застыла, как маска.

— Воронов? Наш анестезиолог?

— Он самый.

— Это исключено.

Она произнесла это таким тоном, каким обычно ставят точку в разговоре. Финал, занавес, обсуждению не подлежит.

Я не двинулся с места.

— Почему?

— Потому что у меня кадровый голод! — Кобрук хлопнула ладонью по столу. — Воронов — один из лучших, на нём держится половина операционного блока! Если я его отдам, кто будет работать? Вы у меня уже всех забрали, Разумовский! Сначала сами ушли, потом Величко переманили, теперь ещё и анестезиолога хотите! Кто лечить будет?

— Нам нужен лучший анестезиолог, — вмешался Штальберг. Его голос был спокойным и деловым. — Диагностический центр должен иметь статус. А статус обеспечивают кадры. Воронов именно тот человек, который нам нужен.

Кобрук перевела взгляд на него.

— Барон, вы с ума сошли? Я понимаю, деньги решают многое, но не всё! Я не могу оставить больницу без ключевых специалистов только потому, что вам так захотелось!

— Империя большая, — Штальберг пожал плечами. — Наймёте кого-нибудь.

— Легко вам говорить!

— Мне всегда легко говорить, когда я знаю, что прав.

Они сверлили друг друга взглядами, и воздух в кабинете, казалось, потрескивал от напряжения.

Я выждал момент и вступил в игру.

— Анна Витальевна. Давайте искать компромисс.

Она повернулась ко мне с выражением человека, которому предлагают обсудить условия капитуляции.

— Какой ещё компромисс?

— Полставки здесь, полставки у нас. Воронов будет работать в обоих местах. Плюс он возьмёт на себя обучение интернов больницы. Вы получаете опытного наставника, мы получаем нужного специалиста. Все в выигрыше.

Кобрук нахмурилась. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки, взвешивая за и против.

— А если экстренная операция? В обоих местах одновременно?

— Составим график так, чтобы исключить накладки. У вас есть другие анестезиологи, не такие опытные, но способные. Воронов будет их курировать, подтягивать до своего уровня. Через год у вас будет не один хороший специалист, а три.

— Через год… — она побарабанила пальцами по столу. — Через год Воронов может уйти к вам полностью.

— Может. Но к тому моменту у вас будут люди, которые его заменят. Это лучше, чем потерять его сейчас без всякой компенсации.

Штальберг откинулся в кресле и с интересом наблюдал за нашим диалогом. На его губах играла довольная улыбка. Он явно наслаждался спектаклем.

Кобрук молчала. Думала. Взвешивала.

— Ладно, — сказала она наконец. — Полставки. Но если он хоть раз подведёт операционный блок из-за ваших экспериментов…

— Не подведёт.

— Я вам верю, Разумовский. Пока верю.

В этот момент дверь кабинета распахнулась.

На пороге стоял Семён Величко. Взъерошенный, возбуждённый, с горящими глазами.

— Извините Анна Витальевна! Мне Илья нужен!

— Что случилось? — уставился я на него.

— Илья! Срочно! Там такой случай… Ты должен это увидеть!

Я посмотрел на Кобрук, потом на Штальберга.

— С вашего позволения…

Кобрук махнула рукой. Но я уже развернулся и вышел следом за Семеном.

Когда я вошёл в Холл нового Диагностического центра, там уже собралась вся команда. Тарасов и Зиновьева стояли у стены, переговариваясь вполголоса. Коровин устроился в кресле, кряхтя и разминая поясницу. Ордынская забилась в угол. Похоже для нее это привычное состояние.

В центре зала, на стуле, сидела молодая женщина с футляром для скрипки на коленях. Её лицо было бледным, а пальцы нервно теребили застёжку.

— Это Инга Загорская, — Семён подошёл ко мне. — Музыкант. Скрипачка. Проблемы с руками. Неврологи говорят, что всё в норме, но…

— Но она знает, что не в норме, — закончил я. — Понятно. Расскажите мне, Инга.

Девушка подняла на меня глаза. Испуганные, измученные, полные отчаяния.

— Я… Мои пальцы. Они иногда делают то, что я не хочу. Дёргаются. Скручиваются. Во время игры это… — она сглотнула. — Через неделю у меня важный конкурс. Международный. Если я не смогу играть… А лекари говорят, что это нервы и нужно просто валерьяночки попить….

— Когда началось?

— Месяц назад. Сначала было редко, я думала, просто усталость. Потом чаще. Теперь почти каждый день.

— Какие пальцы?

— Левая рука. Безымянный и средний.

— Боль?

— Иногда. Тянущая. Перед тем как начинается спазм.

Я активировал Сонар и посмотрел на неё сквозь пелену энергетических линий.

На первый взгляд всё было нормально. Здоровое молодое тело, яркое свечение жизненной силы. Никаких тёмных пятен, никаких провалов.

Но что-то было не так. Что-то едва уловимое, на самой границе восприятия. Нервные пути в левой руке мерцали чуть ярче, чем нужно. Как будто по ним пробегали случайные разряды.

— Фырк?

— Вижу, двуногий. Нервы какие-то… перевозбуждённые. Как оголённые провода. Но почему, не пойму.

— Инга, — я повернулся к девушке. — Вы можете сыграть для меня?

Она моргнула.

— Сыграть?

— Да. Прямо сейчас. Мне нужно увидеть, как это происходит.

Девушка помедлила, потом кивнула. Открыла футляр, достала скрипку. Инструмент был старым, явно дорогим, с тёмным лаком, покрытым сеткой мелких трещинок.

Она встала, подняла скрипку к плечу, взяла смычок.

И начала играть.

Музыка заполнила холл мгновенно, как вода заполняет сосуд. Чистый, хрустальный звук, полный тоски и красоты. Я не разбирался в местной классике, но даже я понял, что это было что-то особенное. Настоящий талант, отточенный годами практики.

Штальберг и Кобрук, появившиеся в дверях, замерли на месте. Они шли за нами с Семеном следом, движимые любопытством.

Зиновьева перестала разговаривать с Тарасовым.

Даже Коровин открыл глаза и слушал, склонив голову набок.

Инга играла. Её пальцы порхали по струнам, смычок летал над грифом. Музыка лилась и лилась, становясь всё громче, всё пронзительнее…

А потом случилось это…

Я увидел всё через Сонар раньше, чем глазами. Нервы в её левой руке вспыхнули, как бенгальские огни. Яркий, болезненный всплеск энергии, который прокатился от плеча до кончиков пальцев.

Инга вскрикнула.

Смычок вылетел из её руки, описав дугу в воздухе.

И раздался звук. Сухой, тошнотворный хруст.

Её пальцы, безымянный и средний на левой руке, выгнулись назад под немыслимым углом. Вывернулись так, как человеческие пальцы выворачиваться не должны. Кости вышли из суставов с мокрым щелчком.

Инга закричала.

Скрипка упала на пол.

Все бросились к ней, но я жестом остановил их.

— Не трогать! Стоять на месте!

Я подошёл к девушке, которая рыдала, прижимая искалеченную руку к груди. Осторожно взял её ладонь, осмотрел повреждения.

Вывих. Двойной вывих фаланг. Сухожилия натянуты как струны, но не порваны. Кости торчат под углом, но кожа не повреждена.

Поправимо. Больно, но поправимо.

Но это был не главный вопрос.

— Двуногий, — Фырк сидел у меня на плече, и его голос звенел от возбуждения. — Ты видел? Нервы полыхнули как факел! Такого разряда хватило бы, чтобы остановить сердце!

— Видел.

Штальберг протолкнулся вперёд. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты.

— Что это было? — он смотрел на искалеченную руку девушки. — Это же… это же невозможно. Пальцы не могут так… сами по себе…

Я выпрямился.

Посмотрел на свою команду. На Семёна, который привёл эту девушку. На Коровина, который уже тащил аптечку. На Тарасова и Зиновьеву, застывших в изумлении. На Ордынскую, которая смотрела на Ингу с каким-то странным узнаванием во взгляде.

— Это значит, — сказал я спокойно, — что перерезание красной ленточки на завтра отменяется.

Семён протянул мне халат, и я начал надевать его на ходу.

— Мы уже открылись. Готовьте палату. Пациентке нужна помощь.