Лекарь Империи 14

Глава 5

Сонар.

Мир изменился.

Первым делом я проверил дыхательные пути.

Свободны. Гортань открыта, трахея проходима, никакого отёка, никакого сужения. Воздух мог проходить внутрь без препятствий.

Но он не проходил.

Сосуды. Лёгочная артерия, её ветви, мелкие артериолы.

Чисто. Никаких тромбов, никаких эмболов. Кровь текла свободно, хотя и несла слишком мало кислорода.

Тогда почему она не дышит?

Я опустил взгляд ниже. Грудная клетка. Рёбра. Межрёберные мышцы. Лёгкие. И…

Диафрагма.

Вот оно.

Диафрагма, главная дыхательная мышца, была парализована. Она застыла в неестественном положении, скованная чудовищным спазмом. Не расслабленная, как при параличе нерва. Напряжённая, сведённая судорогой, твёрдая как доска.

Нервы, идущие к ней, полыхали. Диафрагмальный нерв с обеих сторон, оба, светились так ярко. Они были перевозбуждены, как оголённые провода под током. Импульсы сыпались по ним непрерывным потоком, заставляя мышцу сокращаться и сокращаться, без малейшего расслабления.

Тот же самый нервный шторм, что вывихнул ей пальцы, теперь душил её изнутри.

А пятна на коже… я присмотрелся внимательнее. Это был сосудистый спазм. Мелкие артерии под кожей сжимались и расслаблялись хаотично, в случайном порядке. Где-то кровь застаивалась, создавая багровые пятна. Где-то, наоборот, отливала, оставляя бледные участки. Проекция нервной бури, бушевавшей внутри организма.

— Двуногий! — голос Фырка звенел от напряжения. Он сидел на спинке кровати, и его шерсть стояла дыбом. — Нервы! Весь грудной отдел! Такого разряда хватило бы, чтобы остановить сердце!

— Вижу.

Я выпрямился.

— Отставить адреналин!

Мой голос перекрыл хаос. Зиновьева замерла с занесённым шприцем.

— Это не аллергия! — продолжал я. — И не тромб!

— Тогда что⁈ — Тарасов смотрел на меня с требованием ответа.

— Паралич диафрагмы! Спазм дыхательной мускулатуры! Она не может вдохнуть, потому что диафрагма не работает! Сведена судорогой!

— Судорога диафрагмы? — Зиновьева нахмурилась. — Но такого не бывает…

— Сегодня бывает! Нужна интубация, немедленно! Мы должны дышать за неё, пока спазм не пройдёт!

Я повернулся к Тарасову.

— Ларингоскоп! Живо!

Тарасов не стал спорить. Он рванул к шкафу с реанимационным оборудованием, выхватил набор для интубации.

Инга уже почти не двигалась. Её тело обмякло, руки бессильно упали на кровать. Губы стали синими, веки полуопущены. Она теряла сознание от гипоксии.

— Держите её! — я схватил ларингоскоп. — Семён, голову! Запрокинь и зафиксируй!

Семён бросился к изголовью кровати. Его руки нырнули под затылок Инги, осторожно запрокинули голову, выравнивая дыхательные пути.

— Готово!

Я раскрыл рот пациентки. Ввёл клинок ларингоскопа, отодвигая язык в сторону. Голосовая щель открылась передо мной, узкая и неподвижная.

— Трубка!

Тарасов вложил интубационную трубку мне в руку.

Я провёл трубку между голосовыми связками. Плавно, без усилия, с первой попытки. Протолкнул на нужную глубину. Раздул манжету, фиксируя трубку в трахее.

— Мешок Амбу!

Зиновьева подключила мешок к трубке и начала ритмично сжимать.

Раз, два, три. Раз, два, три.

Грудная клетка Инги поднялась. Не от её собственных усилий, от воздуха, который мы вдували в её лёгкие. Опустилась. Снова поднялась.

Цвет лица начал меняться. Медленно, очень медленно. Синева отступала, уступая место бледности. Губы из фиолетовых стали серыми, потом розоватыми.

— Сатурация растёт, — доложил Семён, глядя на монитор. — Шестьдесят восемь… семьдесят два… семьдесят восемь…

Низко. Критически низко. Но растёт.

— Восемьдесят пять… девяносто… девяносто два…

Инга была жива.

Пока жива.

Её глаза приоткрылись. Мутные, непонимающие, но живые. Она попыталась что-то сказать, но трубка в горле не позволяла.

— Тихо, — я положил руку ей на плечо. — Не двигайтесь. Мы дышим за вас. Всё будет хорошо.

Я отступил от кровати и посмотрел на багровые пятна, которые медленно бледнели на её коже. На трубку, торчащую изо рта. На ритмично работающий мешок Амбу в руках Зиновьевой.

— Это не дистония, — сказал я тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. — И не отравление. Это что-то другое. Что-то, что бьёт по нервной системе волнами. Сначала рука. Теперь диафрагма. Симптомы мигрируют. Усиливаются.

— Что будет дальше? — спросил Семён. Его голос дрожал.

Я не ответил.

Но все думали об одном и том же.

Рука. Диафрагма. Что следующее?

Сердце?

Если следующий приступ ударит по сердцу, мы можем не успеть.

Палата интенсивной терапии погрузилась в странную, звенящую тишину.

Семён Величко стоял у изголовья кровати и смотрел на экран монитора, не в силах оторвать взгляд от бегущих по нему кривых. Зелёная линия сердечного ритма прыгала ровными зубцами. Жёлтая волна дыхания поднималась и опускалась с механической точностью аппарата ИВЛ. Цифры сатурации застыли на девяноста шести процентах.

Инга была жива. Стабильна. Но это была стабильность машины, а не человека.

Она лежала неподвижно, как восковая кукла. Трубка торчала изо рта, фиксированная пластырем к щекам. Глаза закрыты, лицо расслаблено. Седативные препараты погрузили её в искусственный сон, избавив от ужаса осознания того, что она не может дышать сама.

Аппарат ИВЛ шипел и щёлкал, вдувая воздух в её лёгкие. Ритмично, монотонно, безжалостно. Этот звук заполнял палату, отражаясь от стен, проникая в каждый угол. Шшш-клац. Шшш-клац. Шшш-клац. Как метроном, отсчитывающий секунды чужой жизни.

Пахло антисептиком и страхом. Семён покосился на коллег.

Команда стояла вокруг кровати, и от недавнего боевого единства не осталось и следа. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и горечь осознания. Они чуть не убили пациентку.

Александра Зиновьева нервно стягивала латексные перчатки. Её пальцы дрожали так сильно, что она никак не могла справиться с простейшей задачей. Один палец вывернулся, застрял, она дёрнула сильнее, и перчатка порвалась с противным треском. Зиновьева выругалась сквозь зубы, скомкала обрывки и швырнула в урну.

Она пыталась сохранить лицо. Пыталась выглядеть профессионалом, который просто столкнулся с нетипичным случаем. Но получалось плохо. Её безупречная причёска растрепалась, на щеках проступили красные пятна, а в глазах плескалось что-то похожее на панику.

Глеб Тарасов стоял у окна, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его лицо было мрачным, как грозовая туча. Желваки ходили под кожей, губы сжаты в тонкую линию. Он злился.

Коровин сидел в углу на стуле, который притащил откуда-то из коридора. Старик выглядел уставшим, но спокойным. Он видел много всего за свою долгую жизнь в медицине. Видел и победы, и поражения, и чудеса, и трагедии. Эта ночь была просто ещё одной страницей в его бесконечной истории.

Ордынская забилась в угол, как испуганный зверёк. Она смотрела на Ингу широко раскрытыми глазами, и на её лице читалось выражение, которое Семён не мог до конца разобрать. То ли ужас, то ли понимание, то ли что-то третье, чему он не знал названия.

Тишина давила на уши.

— Клиника была нетипичной, — голос Зиновьевой прозвучал неожиданно громко в этой тишине. Она говорила быстро, сбивчиво, как будто оправдываясь перед невидимым судьёй. — Багровые пятна, цианоз, затруднённое дыхание. Классическая триада анафилактического шока. Любой учебник скажет то же самое. Отёк Квинке был самым логичным вариантом, самым вероятным объяснением…

— Логичным⁈

Тарасов развернулся к ней так резко, что Семён невольно отступил на шаг. Лицо хирурга исказилось от ярости.

— Ты чуть не вколола ей адреналин! — он говорил тихо, но от этой тишины было ещё страшнее, чем от крика. — Адреналин, Зиновьева! При таком сосудистом спазме это остановило бы ей сердце! Понимаешь? Мы бы потеряли её прямо здесь, на этой кровати, из-за твоей драгоценной теории!

— А ты? — Зиновьева вскинула голову, и в её глазах вспыхнул ответный огонь. — Ты лучше, да? «Тромбоэмболия», ты сказал! Если бы мы послушали тебя и ввели гепарин или тромболитики, она бы истекла кровью! Без тромба, без эмбола, просто потому что её сосуды и так были в спазме! Мы бы убили её разжижением крови!

— Я хотя бы не хватал шприц как истеричка!

— А! Так ты не орал диагнозы как на базаре⁈

Они стояли друг напротив друга, сверля друг друга взглядами. Два профессионала, которые только что осознали, что их знания не стоят ничего. И вместо того чтобы признать это, они искали виноватого. Кого угодно, только не себя.

Семён молчал.

Он стоял у монитора и проверял показатели ИВЛ, делая вид, что полностью поглощён работой. Дыхательный объём четыреста пятьдесят миллилитров. Частота шестнадцать в минуту. Давление на вдохе в пределах нормы. FiO2 сорок процентов. Всё штатно. Всё работает.

Ему хотелось вмешаться. Хотелось сказать им обоим, что они ведут себя как дети, что сейчас не время для разборок, что пациентка жива и это главное. Хотелось напомнить, что они команда, а не враги.

Но он молчал.

Потому что Тарасов и Зиновьева были старше. Опытнее. Если он сейчас влезет в их спор, что это даст? Они повернутся к нему вместе и разорвут на части. Или просто не обратят внимания. Или, что ещё хуже, запомнят как выскочку, который суёт нос не в своё дело.

— Мы оба ошиблись, Глеб.

Голос Зиновьевой вдруг изменился. Ярость схлынула, уступив место чему-то другому. Усталости? Признанию? Она опустила плечи, и на мгновение показалась маленькой и уязвимой.

— Оба, — повторила она тише. — Я была неправа с анафилаксией. Ты был неправ с тромбом. Если бы не Разумовский…

Она не договорила. Не нужно было.

Если бы не Разумовский, Инга Загорская сейчас лежала бы под простынёй в морге. Убитая теми, кто должен был её спасти.

Тарасов отвернулся к окну. Его плечи напряглись, потом медленно опустились.

— Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Тишина вернулась в палату.

Только шипение аппарата ИВЛ нарушало её. Шшш-клац. Шшш-клац. Шшш-клац.

Семён смотрел на коллег и думал о том, что команда, которая ещё утром казалась такой сильной, трещит по швам. Один кризис, одна ошибка, и вот они уже готовы перегрызть друг другу глотки. Что будет дальше? Что будет, когда придёт следующий кризис?

А он придёт. В этом Семён не сомневался.

Инга лежала на кровати, и машина дышала за неё. А они, пятеро лекарей с дипломами и амбициями, стояли вокруг и не знали, что делать.

Коровин поднялся со стула.

— Ладно, — его хриплый голос прозвучал неожиданно буднично. — Хватит друг друга жрать. Девка жива, и слава богу. Разумовский сказал собраться в ситуационном центре. Пошли, пока он не начал без нас.

Он направился к двери, не оглядываясь.

Остальные потянулись за ним. Медленно, неохотно, как побитые собаки.

Семён задержался у кровати Инги ещё на секунду. Посмотрел на её бледное лицо, на трубку, на провода.

«Мы найдём, что с тобой», подумал он. «Обещаю».

И вышел следом за остальными.

Команда расселась вокруг стола. Зиновьева сидела в одном углу, Тарасов в другом, и между ними пролегала невидимая линия фронта. Семён занял нейтральную позицию посередине. Коровин устроился у кофемашины, как обычно. Ордынская забилась в самый дальний угол, стараясь быть незаметной.

Я стоял у интерактивной доски и смотрел на них.

Пять человек. Все они только что получили урок смирения. Их красивые теории и уверенность в собственной правоте оказались бесполезны перед загадкой, которая не желала укладываться в рамки учебников.

Хорошо. Это полезный опыт. Болезненный, но полезный.

Теперь они знают, что не всё в медицине можно объяснить логикой и протоколами. Что иногда приходится признавать своё незнание и искать дальше. Что высокомерие убивает так же верно, как и невежество.

Если они это усвоят, из них получатся хорошие лекари. Если нет…

Ладно. Хватит философствовать. У нас есть пациентка на ИВЛ и ни одной рабочей гипотезы.

Я коснулся доски, и на ней высветилась схема. Три пункта, соединённые стрелками.

«Спазм руки — Спазм диафрагмы — Сосудистая реакция».

— Итак, — начал я, — давайте подведём итоги. Что мы знаем на данный момент?

Молчание.

— Не стесняйтесь. Я не кусаюсь.

Зиновьева откашлялась.

— Пациентка, двадцать шесть лет, профессиональная скрипачка. Первый эпизод: спонтанный спазм мышц левой руки во время игры, приведший к двойному вывиху фаланг. Второй эпизод: спазм дыхательной мускулатуры, паралич диафрагмы, острая дыхательная недостаточность. Сопутствующие симптомы: багровые пятна на коже шеи и груди, предположительно сосудистый спазм.

— Хорошо. Что ещё?

— Все стандартные исследования отрицательные. ЭМГ чистая, денситометрия в норме, токсикология без патологии, МРТ шейного и грудного отделов позвоночника без особенностей.

— То есть?

— То есть мы не знаем, что с ней.

Она произнесла это с болью в голосе. Для Зиновьевой, привыкшей находить ответы в книгах и протоколах, признание незнания было сродни пытке.

Я кивнул и повернулся к доске.

— Это не локальная проблема, — сказал я, обводя схему указкой. — Не мышечная патология, не нервная компрессия, не отравление. Это что-то системное. Что-то, что бьёт по разным узлам нервной системы в случайном, на первый взгляд, порядке.

Я добавил на доску ещё несколько пунктов.

— Первый удар пришёлся по периферии. Рука. Локальные нервы, локальные мышцы. Болезненно, но не смертельно.

Стрелка к следующему пункту.

— Второй удар ближе к центру. Диафрагмальный нерв. Это уже не периферия, это область шейного сплетения. И реакция была сильнее, продолжительнее, опаснее.

Ещё одна стрелка, уходящая в пустоту.

— Вопрос: что дальше? Куда ударит в следующий раз?

Я обвёл их взглядом.

— Сердце? Ствол мозга? Что будет, если этот… шторм… доберётся до жизненно важных центров?

Тишина.

— Нам нужны гипотезы, — продолжал я. — Любые. Даже самые безумные. Что может вызывать блуждающий электрический импульс, который бьёт по разным участкам нервной системы?

Семён поднял руку.

— Может, инфекция? Вирусный энцефалит, поражающий двигательные нейроны? Или… — он замялся. — Или что-то совсем атипичное? Бешенство, например?

— Бешенство? — Зиновьева скептически приподняла бровь.

— Атипичная форма. Без классических симптомов. В литературе описаны случаи, когда бешенство проявлялось только неврологическими нарушениями, без водобоязни и слюнотечения.

— Она контактировала с животными?

— Не знаю. Нужно уточнить.

Я кивнул. Версия слабая, но отметать её рано.

— Записываем. Что ещё?

Тарасов подался вперёд.

— Опухоль. В голове. Если что-то сдавливает ствол мозга или базальные ганглии, это может давать блуждающие сигналы. Спонтанные разряды, которые бьют по разным зонам в зависимости от того, какой участок сдавлен в данный момент.

— МРТ шеи была чистой.

— Шеи. Не головы. Мы не светили мозг.

Справедливо. Недосмотр с нашей стороны. Нужно было сразу делать полное сканирование, а не ограничиваться шейным отделом.

— Принято. Добавляем МРТ головного мозга. Зиновьева?

Она задумалась, постукивая пальцем по губе.

— Системная красная волчанка, — сказала она наконец. — Великий имитатор. Может поражать любой орган, любую систему. Включая нервную. Церебральный васкулит, поперечный миелит, периферическая нейропатия… Волчанка способна на всё это одновременно.

— У неё нет сыпи. Нет артрита. Нет поражения почек.

— Волчанка коварна. Она может годами прятаться, проявляясь только одним симптомом. Нужно проверить антинуклеарные антитела, антитела к двуспиральной ДНК, комплемент…

— Записываем.

Я повернулся к доске и добавил ещё несколько строк.

— Что ещё?

— Порфирия, — предложила Зиновьева. — Острая перемежающаяся порфирия. Даёт и неврологическую симптоматику, и абдоминальные боли, и психические нарушения. Приступы могут провоцироваться стрессом, голоданием, некоторыми лекарствами…

— У неё не было абдоминальных болей.

— Атипичная форма?

Я хмыкнул. Всё у нас сегодня атипичное.

— Ладно. Добавляем порфирины в мочу.

Коровин, до сих пор молчавший, прочистил горло.

— А может, это вообще не болезнь?

Все повернулись к нему.

— В смысле? — спросил Тарасов.

— В прямом. Может, это не болезнь, а что-то внешнее? Проклятие там, или сглаз, или порча какая. У нас в деревне бабка была, так она…

— Захар Петрович, — прервал я его как можно мягче, — мы сейчас рассматриваем медицинские гипотезы. Магические версии оставим на потом, если медицина не поможет.

Старик пожал плечами.

— Как скажете. Но я бы на всякий случай проверил, не обидела ли она кого.

Я промолчал. Проклятия проклятиями, но иногда за ними стоит вполне реальное отравление или скрытый конфликт. Стоит расспросить Ингу подробнее о её окружении. Когда она сможет говорить.

— Итак, — я подвёл черту. — План действий. Первое: люмбальная пункция. Берём ликвор, смотрим на инфекции, на аутоиммунные маркеры, на всё, что можно. Второе: тотальное МРТ. Голова, шея, грудной отдел. Ищем любые структурные аномалии. Третье: расширенная панель аутоиммунных антител. Волчанка, васкулит, паранеопластический синдром. Четвёртое: порфирины в моче.

— Это займёт время, — заметила Зиновьева.

— У нас нет выбора. Пока она на ИВЛ, она стабильна. Но нам нужен диагноз, прежде чем случится третий приступ.

Я замолчал, глядя на доску.

Что-то не давало мне покоя. Какая-то мысль, которая крутилась на краю сознания и никак не хотела оформиться.

Триггер. Что запускает приступ?

В первый раз Инга играла на скрипке. Приступ случился во время музыки. Логично было бы предположить, что причина в напряжении, в определённых движениях, в положении руки.

Но второй приступ? Она просто лежала в кровати. Никаких движений, никакого напряжения. И вдруг, спазм диафрагмы из ниоткуда?

Или не из ниоткуда?

Я пытался вспомнить, что происходило перед тем, как завыла сирена. Мы сидели в ситуационном центре, обсуждали результаты. За окном… что было за окном? Шум какой-то. Грохот. Уборочная машина в коридоре? Или каталку везли?

Вибрация. Звук. Что-то внешнее. Бред. Звук не может вызывать судороги. Это не имеет смысла. Или имеет?

— Фырк, — позвал я мысленно.

— Да, двуногий?

— Перед вторым приступом. Ты что-нибудь заметил?

Фамильяр, невидимый для остальных, сидел на спинке моего кресла и с интересом слушал обсуждение.

— Хм. Ты про звук? В коридоре что-то грохотало. Каталка, кажется. Или тележка с бельём. Громкая такая, скрипучая.

Скрипучая. Высокий звук. Вибрация.

Как скрипка.

Нет. Это безумие. Но…

— Всем приступить к выполнению, — сказал я вслух. — Зиновьева, организуйте пункцию. Тарасов, договоритесь об МРТ. Семён, возьмите кровь и мочу на все анализы. Коровин, проследите за документацией. Ордынская…

Я посмотрел на девушку в углу.

— Ордынская, чуть позже вы мне будете нужны. У меня есть идея, которую нужно проверить.

Она вздрогнула от неожиданности, но кивнула. Остальные переглянулись, но промолчали. Если начальник хочет взять с собой изгоя команды, это его дело.

— За работу, — скомандовал я. — Время уходит.

Коридор возле кофейного автомата был пуст и тих.

Глеб Тарасов стоял перед машиной, тыча пальцем в кнопки с остервенением человека, который пытается выместить на технике свою злость на весь мир. Эспрессо. Нет, двойной эспрессо. Нет, к чёрту, тройной. С сахаром. Без сахара. Какая разница.

Руки всё ещё подрагивали.

Он ненавидел это ощущение. Ненавидел, когда тело выдавало слабость, которую разум отказывался признавать. Он был хирургом, чёрт возьми. Его руки должны быть твёрдыми как камень. А они дрожали, как у алкоголика после недельного запоя.

Машина загудела, выплёвывая в стаканчик чёрную, густую жидкость. Тарасов схватил его, сделал большой глоток и обжёгся. Выругался сквозь зубы.

Сегодняшний день был дерьмом.

Сначала эта девчонка со сломанными пальцами. Потом провальный мозговой штурм, где все их умные теории оказались пустышками. Потом чуть не убили пациентку. И в довершение всего, Зиновьева оказалась права: он тоже облажался. Его «тромбоэмболия» была такой же чушью, как её «анафилаксия».

Тарасов не любил ошибаться. Ещё меньше он любил признавать свои ошибки. Он сделал ещё глоток кофе, уже осторожнее, и повернулся, чтобы идти.

И увидел Ордынскую.

Она стояла у соседнего автомата, того, что с водой и соками. Маленькая, тихая, незаметная. Как всегда пытающаяся слиться со стеной.

Что-то внутри Тарасова вспыхнуло.

Он не мог объяснить это рационально. Ордынская ничего ему не сделала. Она вообще почти ничего не делала, только стояла в углу и смотрела своими огромными глазами. Но именно это его и бесило. Эта беспомощность и ощущение, что рядом с ним находится что-то… неправильное.

Он видел, что она сделала вчера. Видел, как её руки светились фиолетовым. Это было против всех законов медицины. Даже магической.

И сегодня, в палате, перед приступом… Он мог поклясться, что видел, как она напряглась за секунду до того, как завыла сирена. Как будто знала и чувствовала.

Ведьма, пронеслось в голове. Чёртова ведьма.

— Эй.

Ордынская вздрогнула и обернулась. В её глазах мелькнул страх.

— Я… я просто хотела воды…

— Ты знала, да?

Он шагнул к ней, и она попятилась, упёршись спиной в автомат.

— Что?

— Не прикидывайся. — Тарасов говорил тихо, почти шёпотом, но от этой тишины было только страшнее. — Ты знала, что она начнёт задыхаться. Ещё до того, как запищали приборы. Я видел твоё лицо. Ты почувствовала.

Ордынская побледнела.

— Я… я не…

— Не ври мне.

Он навис над ней, загораживая путь к отступлению. Она была такой маленькой рядом с его массивной фигурой. Как мышь перед котом.

— Что ты почувствовала? — потребовал он.

Её губы задрожали.

— Холод, — прошептала она наконец. — Я почувствовала холод. Там, внутри неё. Словно что-то… сжалось. Как будто узел затянулся. Я не знаю, как это объяснить…

— И ты промолчала?

— Я… я не была уверена… я думала, мне показалось…

— Показалось⁈ — Тарасов едва сдержался, чтобы не повысить голос. — Ты «почувствовала», что пациентка сейчас перестанет дышать, и решила, что тебе показалось⁈

— Я испугалась! — в её голосе появились слёзы. — Испугалась, что вы подумаете… что я…

— Что ты что?

Она не ответила. Только смотрела на него снизу вверх глазами затравленного зверька.

Тарасов выдохнул сквозь зубы.

— Слушай меня внимательно, — он наклонился к ней так близко, что она могла чувствовать запах кофе из его рта. — Держись подальше от моих пациентов. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, как ты это делаешь. И, честно говоря, мне плевать. Но мне это не нравится.

— Я не…

— Медицина — это наука. Понимаешь? Наука. Факты, данные, доказательства. А не гадание на кофейной гуще. Не «чувствую холод внутри». Не фиолетовое сияние вокруг рук. Это не медицина. Это… я даже не знаю, что это такое. Но какой бы дар у тебя ни был, он до добра не доведёт. Ни тебя, ни тех, кто окажется рядом.

— Я просто хотела помочь…

— Хотела помочь? Тогда сиди тихо и не лезь, куда не просят. Записывай показатели, носи кофе, делай что угодно. Но не смей прикасаться к пациентам своими… своими штучками. Ясно?

Ордынская не ответила. По её щекам текли слёзы, но она даже не пыталась их вытереть.

— Ясно? — повторил Тарасов жёстче.

— Глеб.

Голос раздался из-за угла. Спокойный, хриплый, с лёгкой усталостью.

Тарасов резко обернулся.

Коровин стоял в нескольких шагах от них, прислонившись плечом к стене. Сколько он там находился? Сколько слышал?

— Остынь, — сказал старик. — Девка дело делала, пока вы с Сашкой шприцами махали, как шпагами. Она хотя бы не орала диагнозы и не хватала иголки.

— Это не твоё дело, дед.

— Может, и не моё. — Коровин оттолкнулся от стены и шагнул ближе. — Но я сорок лет в медицине. И повидал всякое. Видел, как умные молодые лекари губили пациентов своей уверенностью. И видел, как деревенские бабки спасали тех, кого врачи похоронили. Мир сложнее, чем ваши учебники, Глеб. Намного сложнее.

— Ты защищаешь эту…

— Я говорю тебе, чтобы ты остыл и подумал головой, а не тем, что у тебя ниже пояса. Девчонка никому ничего плохого не сделала. А ты на неё наезжаешь, потому что сам облажался и ищешь, на ком сорваться.

Тарасов стиснул челюсти так, что заболели зубы.

— Она опасна.

— Может быть. А может, и нет. Но это решать не тебе. Это решать Разумовскому. А пока он её взял в команду, она часть команды. И относиться к ней нужно соответственно.

Они смотрели друг на друга. Хирург с горящими от злости глазами. Старый лекарь со спокойным, усталым взглядом человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо.

Тарасов первым отвёл глаза.

Он сплюнул в урну, бросил на Ордынскую последний тяжёлый взгляд и зашагал прочь по коридору. Его шаги гулко отдавались от стен.

Коровин проводил его взглядом, потом повернулся к Ордынской.

Девушка стояла у автомата, обхватив себя руками, и беззвучно плакала. Её плечи тряслись от рыданий, но она не издавала ни звука.

Старик вздохнул и подошёл к ней.

— Ну-ну, — он неловко похлопал её по плечу. — Не реви. Глеб мужик неплохой, просто горячий. Остынет и забудет.

— Он меня ненавидит, — прошептала она.

— Он себя ненавидит. За то, что облажался. А на тебя просто удобно злиться, потому что ты не огрызаешься.

Ордынская подняла на него заплаканные глаза.

— Я не знаю, что со мной. Я не знаю, откуда это… это всё. Я не просила об этом. Я просто хочу быть нормальной.

— Нормальной, — Коровин хмыкнул. — Дочка, в этом мире никто не бывает нормальным. Все мы чудики, просто одни это скрывают лучше других.

Он достал из кармана мятый платок и протянул ей.

— На, вытри сопли. И пошли. Разумовский тебя ищет уже.

Ордынская взяла платок и высморкалась. Громко, совсем не изящно.

— Он не считает меня… монстром?

— Разумовский? — Коровин усмехнулся. — Этот парень видел такое, что нам и не снилось. Если он тебя взял, значит, ты ему нужна. А если нужна, значит, не выгонит. Разумовский своих не бросает.

Он повернулся и зашагал по коридору.

— Пошли, пошли. Нечего тут стоять, слёзы лить. Работа ждёт.

Ордынская вытерла лицо платком, глубоко вздохнула и пошла следом.

В её глазах всё ещё блестели слёзы. Но где-то в глубине появилось что-то новое.

Палата интенсивной терапии была погружена в полумрак.

Я попросил медсестру приглушить верхний свет, оставив только мониторы и маленькую лампу у изголовья. Так было лучше для того, что я собирался сделать.

Инга лежала на кровати, неподвижная и тихая. Седативные препараты держали её в глубоком медикаментозном сне. Аппарат ИВЛ ритмично шипел, вдувая воздух в её лёгкие. Монитор показывал стабильные показатели. Сердце билось ровно, сатурация держалась на девяноста семи процентах.

Идеальная пациентка. Тихая, послушная, не доставляющая хлопот. Если не считать того, что мы понятия не имели, что с ней.

Я подошёл к кровати и остановился, глядя на её лицо. Молодое, красивое, измученное. Даже во сне между бровями залегла морщинка беспокойства.

Двадцать шесть лет. Вся жизнь впереди. Талант, который оценили. Скрипка, принадлежавшая четырём поколениям женщин её семьи. Мечты о международных конкурсах, о концертных залах, о музыке, которая будет жить вечно.

И всё это под угрозой из-за чего-то, чему мы даже не можем дать названия.

— Фырк.

Фамильяр материализовался на спинке кровати, усевшись там с видом заинтересованного наблюдателя.

— Да, двуногий?

— Мне нужна твоя помощь.

— Всегда к услугам. Что делаем?

— Проверяем безумную гипотезу.

Я достал из кармана телефон. Обычный смартфон, ничего особенного. Но в нём была загружена обширная библиотека музыки. Классика, джаз, рок, всё подряд. Я скачивал это еще давно.

Теперь пригодится для другого.

— Слушай, — сказал я Фырку. — Первый приступ случился, когда она играла на скрипке. Второй, когда она лежала в постели. На первый взгляд, никакой связи. Но…

— Но?

— Перед вторым приступом в коридоре что-то грохотало. Ты сам говорил. Каталка или тележка. Скрипучая.

Фырк наклонил голову.

— И что?

— Скрип. Высокий звук. Вибрация. Как скрипка.

Он уставился на меня.

— Ты думаешь, что звук вызывает приступы?

— Я думаю, что это возможно. Определённая частота, определённая вибрация может воздействовать на нервную систему. Это называется резонанс. Если частота внешнего воздействия совпадает с собственной частотой колебаний системы, амплитуда резко возрастает. Мосты рушились от того, что солдаты маршировали в ногу. Стаканы разбивались от голоса оперных певцов. Почему бы нервам не реагировать на определённую частоту звука?

— Звучит безумно.

— Я знаю. Поэтому нужно проверить.

Я активировал Сонар.

Мир изменился. Поверх обычного зрения легла сетка энергетических линий, показывающих истинную картину происходящего. Тело Инги светилось мягким золотистым светом, как и положено здоровому молодому организму. Нервы тянулись тонкими серебристыми нитями, пульсируя в такт сердечным сокращениям.

Всё выглядело нормально. Спокойно. Стабильно.

Пока.

Я включил на телефоне музыку. Первый попавшийся трек. Какая-то симфония. Громкость минимальная, едва слышно.

Смотрел на тело Инги через Сонар.

Ничего. Никакой реакции.

Прибавил громкость. Музыка стала отчётливее. Струнные инструменты вели мелодию, духовые вступали на заднем плане.

Ничего.

Я переключил трек. Скрипичный концерт. Соло скрипки, высокие ноты, быстрые пассажи.

Прибавил громкость ещё.

И увидел.

Едва заметное мерцание. В левой части шеи, чуть выше ключицы. Там, где под кожей скрывалось плечевое сплетение, узел нервов, отвечающих за руку.

— Фырк, ты видишь?

— Вижу, — голос фамильяра был напряжённым. — Там что-то… мигает.

Я переключил трек снова. Низкие ноты, виолончель.

Мерцание исчезло.

Высокие ноты, скрипка.

Мерцание вернулось.

Я начал экспериментировать. Менял треки, менял громкость, менял частоты. И постепенно картина становилась яснее.

Низкие звуки не вызывали реакции. Средние, слабую. Но стоило включить высокие ноты, особенно скрипку, как в области шеи начиналось свечение. Слабое, едва заметное, но отчётливое.

— Ля второй октавы, — пробормотал я. — Примерно 440 герц. Стандартная настройка для скрипки.

— И что это значит?

— Это значит, что я был прав. Звук. Определённая частота звука вызывает реакцию в её нервной системе.

Я увеличил громкость.

Мерцание усилилось. Теперь оно было не просто заметным, а ярким. Нервы в области шеи начали пульсировать в такт музыке. Не просто светиться, а именно пульсировать, как будто что-то внутри откликалось на звук.

Как камертон.

— Выключи! — Фырк подпрыгнул на спинке кровати. — Выключи, пока не началось!

Я поспешно остановил музыку.

Пульсация затухла. Медленно, постепенно, как затихающий колокол после удара. Нервы вернулись к нормальному состоянию.

— Твою мать, — выдохнул Фырк. — Ты видел? Оно реагировало! Прямо как струна на скрипке!

— Видел.

Я подошёл к кровати вплотную. Посмотрел на левую сторону шеи Инги. Снаружи ничего особенного. Обычная кожа, обычные контуры.

Но там, внутри…

Я положил пальцы на её шею. Осторожно, мягко, чуть выше ключицы. Нащупал пульс сонной артерии. Почувствовал тепло живой плоти.

И включил музыку снова.

Высокие ноты скрипки полились из динамика.

И я почувствовал это.