Лекарь Империи 14

Глава 17

Кабинет заведующего Диагностическим центром блестел новизной. Ни царапинки на полу, ни пылинки на подоконнике, ни единого следа человеческого присутствия.

Мой кабинет. Странно звучит, правда?

Я прошёлся по комнате, касаясь пальцами гладкой поверхности стола — массивного, явно стоившего больше, чем моя месячная зарплата в бытность адептом. Кожаное кресло за ним выглядело так, будто сошло с обложки журнала для топ-менеджеров. Книжные шкафы вдоль стен пустовали, ожидая томов, которые я когда-нибудь туда поставлю. Компьютер на столе был даже не включён в розетку — видимо, ждал своего часа.

За окном открывался вид на больничный двор, засыпанный свежим снегом. Красиво. Умиротворяюще. Совершенно не соответствует тому бардаку, который творится в моей жизни.

— Ну и хоромы, — присвистнул Фырк, материализуясь на спинке кресла. — Прям как у настоящего начальника. Осталось только портрет Императора повесить и фикус в угол поставить. Для солидности.

— Обойдусь без фикуса.

— Зря. Фикусы успокаивают нервы. А тебе сейчас это не помешало бы, двуногий.

Он был прав, хотя признавать это вслух я не собирался. Нервы у меня сейчас были натянуты как струны, и одна неосторожная нота могла заставить их лопнуть.

Я достал из кармана флешку — маленький чёрный прямоугольник, на котором хранилась запись с камеры наблюдения. Грач, входящий в палату Инги. Грач, выходящий через двенадцать минут. Грач, методично вытирающий руки влажной салфеткой.

Доказательство.

Или нет?

— Ну и? — Фырк спрыгнул на стол и уселся рядом с клавиатурой, обернув хвост вокруг лап. — Пойдёшь с этим в полицию? Или к Мышкину своему?

Я повертел флешку в пальцах, разглядывая её так, будто она могла дать мне ответы на все вопросы.

— Запись — косвенная улика, — сказал я наконец. — Он зашёл, вышёл, вытер руки. Всё.

— И что? Разве этого мало?

— Самого момента укола не видно. Не видно же что он делал в палате. А там у нас камер нет по закону. Любой мало-мальски грамотный адвокат скажет, что он просто поправлял капельницу. Проверял состояние пациентки. Выполнял свои обязанности аудитора.

Фырк фыркнул — простите за каламбур, но он действительно фыркнул, причём с таким возмущением, будто я лично его оскорбил.

— То есть он чуть не убил девчонку, а мы будем сидеть и ждать, пока он попробует снова⁈

— Нет. Мы не будем ждать.

Я открыл ящик стола — пустой, разумеется, как и всё остальное в этом кабинете — и положил туда флешку. Потом подумал и переложил в сейф в углу. Пришлось придумывать пароль при первом открытии, и забирать ключи. А так — все прошло успешно.

— Это не доказательство для суда, Фырк. Это улика для нас. Мы знаем, что он сделал. Он знает, что сделал. И теперь вопрос только в том, кто сделает следующий ход.

— И какой у тебя план, великий стратег?

Я посмотрел в окно, на заснеженный двор, на редких прохожих, спешащих по своим делам.

— Главная задача сейчас — не посадить Грача. Это успеется. Главная задача — обезопасить Ингу. Если он попробует снова, мы должны быть готовы. А когда он попробует — а он попробует, я в этом уверен — мы его поймаем. С поличным. Так, чтобы никакой адвокат не отмазал.

Фырк помолчал, переваривая услышанное.

— А если он не попробует? Если испугается и сбежит?

— Тогда мы выиграем время. А время сейчас работает на нас.

Я ещё раз окинул взглядом свой новый кабинет — пустой, стерильный, ждущий хозяина — и направился к двери.

Работа не ждёт.

Ординаторская Диагностического центра напоминала разворошённый улей. Или, точнее, террариум, в который бросили камень — все обитатели суетились, шипели и пытались понять, откуда пришла угроза.

Семён Величко мерил комнату шагами, его круглое лицо было красным от возбуждения.

— Кто мог такое сделать? — он в который раз задал вопрос, на который никто не мог ответить. — Это же… это же наши! Свои! Кто-то из больницы!

Захар Коровин сидел в своём уже любимом кресле у окна и мрачно смотрел в одну точку. Его обычно добродушное лицо сейчас напоминало грозовую тучу.

— Гниль завелась, — проворчал он. — Я всегда говорил: большие больницы — большие грехи. Где много людей, там много соблазнов. Где много соблазнов — там обязательно найдётся сволочь, которая не устоит.

— Но кто⁈ — Семён остановился посреди комнаты, растерянно оглядываясь по сторонам, будто преступник мог прятаться за шкафом или под диваном.

— А это уже не наше дело, парень. Наше дело — лечить. А ловить гадов — пусть полицейские ловят.

Елена Ордынская сидела в углу, обхватив себя руками. Она не участвовала в разговоре, только смотрела в пол, и на её бледном лице читался страх. Тот самый страх, который я видел вчера, когда она качала сердце умирающего Вересова. Девочка ещё не оправилась от одной травмы, а тут — новая. Кто-то пытался убить пациентку. Прямо здесь, в их новом, сияющем Центре, который должен был стать символом надежды и прогресса.

Зиновьева стояла у окна, скрестив руки на груди, и её поза выражала крайнее недовольство. Тарасов стоял с видом человека, которого всё это не касается и который предпочёл бы быть где-нибудь в другом месте.

Я вошёл в ординаторскую, и разговоры смолкли. Все головы повернулись ко мне — кто с надеждой, кто с вызовом, кто с молчаливым вопросом.

Хорошо. Значит, авторитет ещё работает.

— Впереди выходные, — начал я без прелюдий и предисловий. Не время для дипломатии. — Но для нас выходных не будет.

Тарасов закатил глаза. Зиновьева поджала губы. Остальные молчали, ожидая продолжения.

— Мы остаёмся в Центре. Дежурство круглосуточное, посменное. Охраняем Ингу.

Несколько секунд стояла тишина. Потом Семён кивнул — коротко, решительно, без лишних слов. Коровин хмыкнул что-то одобрительное. Ордынская подняла голову и тоже кивнула, хотя в её глазах всё ещё плескался страх.

А потом заговорила Зиновьева.

— Простите, что? — её голос звенел от возмущения. — Охраняем? Я не сторожевая собака, Разумовский! Я диагност! У меня высшее образование, два диплома и сертификат по функциональной диагностике! У меня планы на выходные! Я имею право на личное время!

— Саша…

— Не «Саша»! — она шагнула вперёд, и в этот момент была похожа на разъярённую кошку — шерсть дыбом, когти выпущены. — Это не входит в мои должностные обязанности! Если было преступление — зовите полицию! Пусть они охраняют! Мы тут причём⁈

Тарасов встал рядом с ней. Союзники. Оппозиция. Бунт на корабле.

— Она права, — сказал он, и его низкий голос прозвучал веско. — Это бред. Мы лекари, а не охранники. Если есть угроза — пусть разбираются компетентные органы. Мы можем дать показания, написать заявление, что там ещё положено… Но торчать тут всё выходные, как идиоты?

— Глеб…

— Нет, серьёзно, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то похожее на вызов. — Вы хороший лекарь, Разумовский. Я это признаю. Но вы не имеете права требовать от нас такого. Это не армия и не секта.

Я взял паузу. Долгую, неудобную паузу, во время которой смотрел на них обоих — на Зиновьеву с её праведным гневом, на Тарасова с его холодной логикой.

А потом заговорил.

— Полиция будет. Я уже связался с нужными людьми. Но мне нужны не просто охранники. Мне нужны лекари. Люди, которые заметят медицинскую угрозу раньше, чем любой полицейский. Которые поймут, что капельница не та, что препарат подменили, что показатели начали меняться. Охранник увидит человека в белом халате и пропустит его, потому что это «свой». А вы — вы увидите, что этот «свой» делает что-то не так.

Зиновьева открыла рот, чтобы возразить, но я не дал ей такой возможности.

— Это не обсуждается. Кто не согласен — дверь там. Никто вас держать не будет. Но назад дороги не будет тоже. Если вы уйдёте сейчас — вы уйдёте навсегда. Из Центра. Из команды и из моей жизни.

Тишина.

Зиновьева побледнела. Тарасов стиснул челюсти так, что на скулах заиграли желваки.

Я ждал.

Секунда. Две. Три.

Никто не двинулся к двери.

— Вот и отлично, — сказал я, позволив себе едва заметную улыбку. — График дежурств составим через час. А сейчас — все по рабочим местам.

Коридоры Диагностического центра были тихими и пустыми — большинство персонала уже разошлось по домам, радуясь приближающимся выходным. Мои шаги гулко отдавались от стен, и этот звук казался мне почему-то зловещим.

Грач.

Мне нужно было найти его. Посмотреть ему в глаза. Понять, в каком он состоянии, чего от него ждать.

Я достал телефон и на ходу набрал номер Мышкина.

Три гудка. Четыре. Пять.

— Да? — голос Корнелия Фомича звучал усталым и немного раздражённым. Фоном слышались какие-то голоса, шуршание бумаг.

— Корнелий Фомич, нужна помощь. Неофициально.

— Илья, — он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что я почти почувствовал себя виноватым. Почти. — У меня тут завал с делом Курицына. Показания путаются, свидетели отказываются от своих слов, адвокаты строят баррикады… Я по уши в этом болоте.

— Понимаю. Но у меня есть запись с камер. Кое-кто пытался отравить мою пациентку.

Пауза.

— Пытался?

— Мы успели. Она жива. Но он может попробовать снова.

— Кто?

— Есть подозрение, что это Грач. Лекарь, а ныне аудитор центра. Тот самый, который выбыл из конкурса, но его поставили на другую должность.

Ещё одна пауза. Более долгая.

— Видел такого в прямом эфире, да…. Но это серьёзное обвинение, Илья. У тебя есть доказательства?

— Есть запись. Косвенная, но есть. И есть мотив. И есть возможность.

— Хорошо. Я смогу приехать только поздно вечером. Ждёт?

— Ждёт. Но недолго.

— Тогда до вечера.

Связь оборвалась.

Я убрал телефон в карман и свернул к подсобке, которую временно отвели под кабинет аудитора. Маленькая комнатка без окон, с одним столом, одним стулом и одной лампой. Грач сам выбрал это место — видимо, хотел подчеркнуть свой аскетизм и преданность делу.

Дверь была закрыта. Я постучал. Тишина. Постучал снова. Ничего. Толкнул дверь — она оказалась не заперта.

Пусто. Стол чист, стул аккуратно задвинут, лампа выключена. Ни следа хозяина.

— Сбежал, — констатировал Фырк, материализуясь у меня на плече. — Говорил же тебе. Поджал хвост и уехал в Москву или Тюмень… Или куда там он ползёт зализывать раны?

— Не думаю.

— Почему?

— Он не закончил. Инга жива. Центр работает. Его миссия — провалена. Такие, как он, не отступают после первой неудачи. Они удваивают ставки.

Фырк скептически хмыкнул.

— Ну-ну. И где же нам искать этого гения злодейства?

Хороший вопрос. Где искать человека, который только что совершил покушение на убийство и, вероятно, не понимает, что его раскрыли?

Интуиция подсказывала ответ. Или не интуиция — скорее, знание человеческой психологии.

Кафе.

Больничное кафе в основном здании больницы. Место, где Грач проводил большую часть своего свободного времени, поглощая свои бесконечные яблоки.

Я направился к переходу между корпусами.

Стеклянная стена больничного кафе открывала вид на весь зал — столики, стойку с выпечкой, несколько посетителей, рассеянных по помещению.

И Грач.

Он сидел за угловым столиком, и перед ним высилась настоящая гора огрызков. Пять, шесть, семь… я сбился со счёта. Он ел яблоки с какой-то маниакальной сосредоточенностью, откусывая большие куски и почти не жуя, глотая их целиком, как удав глотает добычу.

Его вид был… болезненным. Другого слова не подобрать. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, руки слегка дрожали. Он выглядел как человек, который не спал несколько суток. Или как наркоман в ломке.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым, — с ним что-то не так. Я чую… странное. Его аура дёргается, как будто внутри у него что-то горит.

— Я знаю, Фырк. Я знаю. Он нервничает из-за содеянного. И ему нужна помощь.

Разговор с Шаповаловым всплыл в памяти. Детство Дениса. Непереносимость белка. Приступы после мясной пищи. Яблоки — единственное, что его организм мог переваривать без последствий.

Я уже собирался толкнуть стеклянную дверь кафе, войти, сесть напротив этого яблочного маньяка и посмотреть ему прямо в глаза, когда телефон в кармане халата завибрировал, требуя внимания.

На экране высветилось имя Вероники, и я, не задумываясь, принял вызов, ожидая услышать что-то вроде «когда ты вернёшься» или «папа спрашивает про обед». Но то, что донеслось из динамика, заставило моё сердце ёкнуть в самом плохом смысле этого слова.

— Илья! — её голос был полон такого отчаяния, такой паники, что я не сразу узнал в нём свою Веронику, всегда спокойную, всегда собранную, даже когда вокруг рушился мир. — Срочно! Приходи!

— Что случилось⁈ — я уже разворачивался, уже искал глазами ближайший путь к реанимации, уже чувствовал, как адреналин впрыскивается в кровь. — Что с отцом⁈

— Просто приходи! Быстрее! Пожалуйста!

И связь оборвалась, оставив меня с телефоном в руке и колотящимся сердцем. Я бросил последний взгляд через стекло на Грача, который продолжал методично пожирать свои яблоки, не подозревая, что за ним наблюдают, и рванул по коридору, уже на бегу понимая, что этот день собирается преподнести мне ещё один сюрприз, и вряд ли приятный.

Реанимационное отделение встретило меня хаосом.

Но не тем медицинским хаосом, к которому я привык и который умел контролировать, а хаосом совсем другого рода — административным, когда люди кричат, бегают, размахивают руками, а толку от всей этой суеты ровно ноль.

Охранники жались по стенам с виноватым видом провинившихся школьников, медсёстры шептались в углу, бросая испуганные взгляды на начальство, и вся эта картина напоминала мне разворошённый муравейник после удара палкой.

Посреди коридора стояла Анна Витальевна Кобрук, и голос её, обычно холодный и размеренный, сейчас звенел от ярости, пока она кричала в телефон:

— Перекрыть выезды! Все до единого! Досматривать каждую машину, слышите меня⁈ Мне плевать на пробки! Мне плевать на жалобы! Делайте, что я говорю, или завтра будете искать новую работу!

Рядом с ней Игнат Семёнович Киселев устроил разнос двум здоровенным охранникам, которые выглядели так, будто хотели провалиться сквозь землю, и его обычно добродушный бас превратился в рык разъярённого медведя:

— Как вы могли пропустить⁈ У вас была одна задача, слышите, одна-единственная задача — следить за входом и не пускать посторонних! И вы её провалили! Вы вообще понимаете, что произошло⁈ Вы хоть отдалённо представляете, какие будут последствия⁈

— Да они только зыркнули и я забыл, как мать родную зовут, — оправдывался один из них.

А в стороне, у стены, стоял Шаповалов — бледный как полотно, с потемневшими глазами человека, который видел что-то ужасное и не может это развидеть. Он держал в объятиях Веронику, и она рыдала у него на груди, содрогаясь всем телом от беззвучных всхлипов, и эта картина — моя сильная, гордая Вероника, превратившаяся в сломанную куклу — ударила меня больнее любого кулака.

— Что случилось⁈ — я подбежал к ним, мягко отстранил Шаповалова и взял её за плечи, пытаясь поймать её взгляд. — Вероника, посмотри на меня! Что произошло⁈

Она подняла на меня заплаканные глаза, и тушь, размазавшаяся по щекам, делала её похожей на трагическую маску из древнегреческого театра, а дрожащие губы никак не могли сложиться в слова, которые она пыталась произнести.

— Папа… — наконец выдавила она, и её голос срывался на всхлипы, как у ребёнка, у которого отняли самое дорогое. — Они его забрали, Илья! Эти двое из столицы… Серебряный и Шпак… Они просто вошли, понимаешь, просто вошли, как будто имели на это полное право, и что-то сделали с охраной… Я не знаю, что именно, но охранники вдруг отошли в сторону, как будто их там вообще не было, как будто они превратились в мебель, и эти двое взяли папу и увели его куда-то! Я пыталась их остановить, но вдруг забыла куда и зачем шла! А когда пришла в себя их уже не было.

Она снова зарыдала, уткнувшись мне в грудь, и я стоял, обнимая её, гладя по волосам, и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное и холодное — не гнев даже, а нечто более глубокое. Чувство, которое испытывает волк, когда кто-то вторгается на его территорию и забирает то, что принадлежит его стае.

Серебряный и Шпак нарушили слово, которое дали мне всего несколько часов назад, и это было не просто предательство, это было…

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был непривычно тихим, почти осторожным, как будто он боялся меня в этот момент. — Что ты собираешься делать?

Хороший вопрос, подумал я, поднимая взгляд поверх головы Вероники и обводя глазами этот коридор, полный кричащих людей. Кобрук продолжала надрываться в телефон, требуя невозможного.

Киселев уже охрип от крика на охранников, которые и так выглядели готовыми провалиться сквозь землю. Шаповалов смотрел на меня с немым вопросом в глазах, и в этом вопросе читалось: «Ты же что-нибудь придумаешь, правда? Ты всегда что-нибудь придумываешь».

Орлов сейчас в руках людей, для которых он не человек и даже не пациент, а всего лишь образец, материал для исследований. И им совершенно наплевать, что этот «образец» — живой человек, отец моей невесты, и что после их «исследований» от него может не остаться ничего, кроме пустой оболочки.

— Мы его найдём, — сказал я Веронике, и мой голос звучал спокойно, ровно, хотя внутри у меня всё клокотало от ярости. — Я обещаю тебе, слышишь? Мы его вернём.

Она подняла на меня глаза — красные, опухшие от слёз, но в их глубине мелькнула искорка надежды, и эта искорка была одновременно наградой и тяжким грузом.

— Как? — спросила она.

— Стой здесь и никуда не уходи, — сказал я. А сам рванул по коридору.