Лекарь Империи 14

Глава 2

Кофе остыл.

Я сидел за кухонным столом, бездумно крутя в руках чашку, и смотрел, как серый зимний свет просачивается сквозь занавески. За окном сыпал мелкий снег, превращая двор в размытую акварель. Горячий бутер на тарелке давно превратился в холодный кусок хлеба с засохшей колбасой и сыром.

Вероники не было. Она ушла рано, ещё затемно, оставив на столе записку. Три слова, написанные торопливым почерком: «У папы. Позвоню».

Я не стал её останавливать, когда она собиралась. Просто лежал с закрытыми глазами и слушал, как она тихо одевается в темноте, стараясь не шуметь. Как щёлкает замок входной двери. Как её шаги удаляются по лестнице.

Сергей Петрович. Её отец. Человек, которого мы вытащили из лап ментального паразита, но который теперь медленно угасал от черной дыры в голове. Так там еще накладывались последствия многолетнего заражения — печень, почки, сердце, всё системы работали на износе, и никакая магия не могла повернуть время вспять.

Я отхлебнул холодный кофе и поморщился. Гадость.

— Не спится, двуногий?

Фырк материализовался прямо на хлебнице, усевшись на неё по-хозяйски. В лапках он держал невидимый орех и сосредоточенно его грыз. Астральные крошки летели на стол, исчезая, не долетев до поверхности.

Это что-то новенькое в его репертуаре.

— Думаю. Где взял орех?

— Где взял, там больше нет! — обнажил два передних зуба Фырк в довольной улыбке. — О чём думаешь? О бабах небось? Или о том, как вчера чуть не угробил двух пациентов? Или о том, как набрал себе команду психопатов?

— О втором.

Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Вчерашний день всё ещё стоял перед глазами. Кровь на кафеле приёмного покоя. Фонтан из разорванной аорты. Серое лицо Вересова, балансирующего между жизнью и смертью.

И фиолетовое пламя вокруг рук Ордынской.

Этот образ не давал мне покоя. Я видел много чего в своих двух жизнях, но такого… Девочка, которая заставляла чужое сердце биться силой воли. Которая качала кровь по сосудам, как кукловод дёргает за нити марионетки.

Биокинез. Редчайший дар. Способность управлять живой плотью напрямую, без посредничества обычной целительской Искры. Одни называли это благословением, другие проклятием. Третьи в далеком прошлом просто сжигали носителей такого дара на кострах, не разбираясь в терминологии.

— Она опасная, — сказал Фырк, словно читая мои мысли. Впрочем, он наверняка их и читал. — Очень опасная. Может запустить сердце, а может и остановить. Одним желанием.

— Знаю.

— И ты всё равно её возьмёшь?

Я открыл глаза и посмотрел на фамильяра.

— А у меня есть выбор? Если я её не возьму, знаешь, что будет? Гильдия про неё узнает. Рано или поздно кто-то донесёт, кто-то заметит. И тогда её либо заберут в какую-нибудь секретную лабораторию изучать как подопытную крысу, либо она сама себя погубит от страха и непонимания собственной силы.

— Благородно, — Фырк хмыкнул. — Ты прямо рыцарь в белом халате.

— Я прагматик. Она мне полезна. Такой дар в руках нормального лекаря, а не испуганной девочки, это инструмент, которому цены нет. Нужно просто научить её контролю. Ну и в моей команде она хоть под какой-то защитой.

Фырк доел свой невидимый орех и вытер лапки о занавеску. Сделал вид, конечно же. Но так театрально, что невольно вызвал у меня улыбку.

— Ну что, вожак? Кого в расход, кого в стаю? Решил уже?

Я допил остатки холодного кофе и поставил чашку на стол.

— Решил.

— И? — Фырк приподнял бровь. Или то, что у бурундуков заменяет брови. — Кого? Тарасова, который только и умеет, что держать крючки и материться? Или Зиновьеву, которая чуть не блеванула на пациента?

— Скоро узнаешь. Мне нужен этот хаос, Фырк. Чтобы создать из него порядок. Идеальных лекарей не бывает. Бывают те, кто не сбежал, когда стало страшно.

Я встал из-за стола и потянулся. Мышцы ныли после вчерашнего. Руки помнили тяжесть чужого сердца, которое я сжимал в ладонях, пытаясь заставить его биться.

— А Грач? — спросил Фырк. — Ты видел, как он смотрел?

Я замер на полушаге.

Грач. Тощий сын Шаповалова с вечной ухмылкой на губах. Заноза в…

— Видел.

— И?

— И ничего. Пока ничего. Он умный, это факт. Но умный не значит надёжный. Посмотрим, на что он способен.

Я направился в ванную. Нужно было привести себя в порядок. Сегодня важный день. Сегодня я объявляю результаты. Сегодня рождается моя команда.

Хаос или порядок. Посмотрим, что получится.

Перед тем как идти к финалистам, я заглянул к Вересову. Палата интенсивной терапии встретила меня привычной симфонией звуков.

Мерное пиканье кардиомонитора. Шипение кислородного увлажнителя. Тихое гудение инфузионных насосов, отмеряющих миллилитры жизни. Эти звуки давно стали для меня чем-то вроде колыбельной, странным образом успокаивающей, несмотря на всю свою тревожность.

Вересов лежал на кровати у окна, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Дренажи из грудной клетки, катетеры в венах, датчики на груди и пальцах. Но главное, трубки во рту больше не было. Его экстубировали ночью, когда стало ясно, что лёгкие справляются сами.

Крепкий мужик. Такие живучие.

Я подошёл к кровати, на ходу бросив взгляд на мониторы. Давление сто на семьдесят, пульс восемьдесят четыре, сатурация девяносто шесть. Неплохо для человека, который вчера чуть не вытек через собственную глотку.

Вересов открыл глаза. Мутные, воспалённые, с полопавшимися капиллярами, они смотрели на меня с тем особенным выражением, которое бывает только у людей, вернувшихся с того света. Смесь страха, благодарности и абсолютного непонимания происходящего.

— Господин лекарь… — голос был еле слышным, сиплым, как шелест сухих листьев. Интубация никогда не проходит бесследно для связок. — Что… со мной?

Я взял его историю болезни с тумбочки, пролистал последние записи. Потом проверил дренажи, отделяемое нормальное, без свежей крови. Хорошо.

— Вы родились в рубашке, Андрей Михайлович, — сказал я, вешая историю обратно. — Рыбу любите?

Вересов моргнул. На его лице отразилось искреннее недоумение.

— Что?..

Я достал из кармана халата маленький пластиковый контейнер и поднёс к его глазам. Внутри лежал фрагмент кости, извлечённый мной во время операции. Тонкий, острый, похожий на иглу. Такие штуки легко проглотить и не заметить.

— Рыбная кость. Острая, как стилет. Вы проглотили её примерно неделю назад. Она застряла в пищеводе, потом начала двигаться дальше. Пробила стенку. Упёрлась в аорту.

Я сделал паузу, давая ему осознать.

— И пропилила её. Медленно, день за днём. Пока не прорвалась насквозь. Вчера в приёмном покое вы потеряли около четырёх литров крови за десять минут. Мы вас буквально с того света достали.

Вересов смотрел на кость в контейнере. Его губы беззвучно шевелились.

— Я помню… — прошептал он наконец. — Банкет… неделю назад… поперхнулся чем-то… думал, просто царапина… в горле першило пару дней…

— Царапина, — я убрал контейнер в карман. — Царапина ценой в пять литров крови, торакотомию и новый кусок аорты из тефлона. В следующий раз жуйте тщательнее, Андрей Михайлович.

Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза, одна-единственная, быстро впитавшаяся в подушку.

— Спасибо, — голос был совсем тихим, почти неслышным. — Спасибо, господин лекарь.

Я кивнул.

— Отдыхайте. Жить будете. Через пару недель начнёте есть сами, через месяц выпишем. Только с костями поосторожнее.

Он попытался улыбнуться, но вышла лишь слабая гримаса.

Я вышел из палаты в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь.

Фырк ждал снаружи, сидя на пожарном гидранте.

— Сентиментальничаешь, двуногий?

— Закрываю гештальт.

— Чего?

— Неважно. Пошли. Меня ждут финалисты.

Холл перед главной аудиторией был пуст и гулок.

Пятеро финалистов сидели и стояли вдоль стен, стараясь не смотреть друг на друга. Тишина давила на уши, нарушаемая только отдалённым гудением вентиляции и шорохом чьих-то шагов за закрытыми дверьми.

Семён Величко не мог усидеть на месте. Он мерил шагами коридор, туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Его ботинки глухо стучали по плитке, отсчитывая секунды до приговора. Правую руку он машинально потирал левой. Она всё ещё ныла, напоминая о вчерашнем безумии.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут он держал чужую аорту голым кулаком, чувствуя, как под пальцами пульсирует чужая жизнь. Пятнадцать минут, которые могли сделать его героем, а могли отправить под суд.

«Меня точно выпрут», — думал он, делая очередной круг по коридору. — «Я нарушил все протоколы, какие только можно. Влез в живот без разрешения. Оперировал без лицензии. Чуть не угробил пациентку своим самоуправством. Какой нормальный человек возьмёт такого в команду?»

— Хватит метаться, — голос Тарасова раздался от окна. — В глазах рябит от тебя.

Глеб сидел на широком подоконнике, привалившись спиной к раме. Его лицо было спокойным, почти расслабленным. Он сосредоточенно чистил ногти кончиком какой-то щепки и выглядел так, будто ждал не решения своей судьбы, а автобуса на остановке.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — Семён остановился напротив него. — Нас же сейчас…

— Что нас? — Тарасов поднял на него глаза. — Выгонят? Ну выгонят. И что? Мир не рухнет. Работу найдём.

— Но ты же… мы же…

— Ты бабку спас, — Тарасов пожал плечами. — Факт. Она жива, а без тебя была бы мертва. Это главное. А я что? Просто стоял рядом и подавал инструменты. Если кого и погонят за отсутствие инициативы, так это меня.

Семён открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. В логике Тарасова была своя правда, грубая и простая, как кувалда.

У другого окна стояла Зиновьева. Спина прямая, подбородок поднят, поза идеальная, как на дворцовом приёме. Но Семён заметил, как её пальцы машинально теребят пуговицу халата. Туда-сюда, туда-сюда. Нервный жест, который она сама, наверное, не замечала.

— Я чуть не опозорилась, — сказала она вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь. Голос был ровным, но в нём слышалась горечь. — Теоретик в полевых условиях. Чуть не вывернуло прямо на пациента. Какой из меня врач после этого?

— Нормальный, — буркнул Коровин из кресла в углу. Старик полулежал там, прикрыв глаза, и все думали, что он дремлет. Оказалось, слушал. — Блевать от крови не стыдно. Стыдно сбежать. А ты не сбежала.

— Это слабое утешение.

— Другого не держим.

Коровин приоткрыл один глаз и обвёл взглядом собравшихся.

— Если мест два, а мне сдаётся, что два, то это Сенька и Леночка. Парень вчера бабку эту спас, а девка… девка бога за бороду ухватила. Такое не каждый день увидишь.

Все повернулись к углу, где сидела Ордынская.

Она забилась туда, как испуганный зверёк, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Маленькая, худенькая, она казалась ещё меньше в этом огромном пустом холле. Её плечи мелко дрожали.

Зиновьева отошла от окна и подошла к ней. Остановилась в двух шагах, глядя сверху вниз.

— Чего трясёшься? — голос был холодным, но в нём слышалось что-то похожее на интерес. — Ты же вчера звездой была. Сердце человеку запустила голыми руками. Или что там у тебя было, руками вообще?

Ордынская подняла голову. Её лицо было заплаканным, глаза красные и опухшие.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, как это вышло. Оно само… Я просто хотела помочь, и оно… оно вырвалось.

— Вырвалось?

— Пожалуйста! — Ордынская вдруг схватила Зиновьеву за руку. Та отшатнулась от неожиданности, но девушка держала крепко. — Пожалуйста, не говорите Разумовскому! А я не знаю как этим управлять! Он решит, что я монстр! Он… он меня выгонит!

— Отпусти.

— Обещайте!

— Я сказала, отпусти.

Зиновьева вырвала руку. Её лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то странное. Не страх. Скорее… понимание?

— Разумовский не дурак, — сказала она наконец. — Он видел то же, что и все. И если он решит, что ты монстр, значит, так оно и есть. А если нет…

Она не договорила.

Двери аудитории распахнулись.

В холл вошёл Илья Разумовский.

Его шаги гулко отдавались от стен, как удары метронома. Он шёл неторопливо, уверенно, и от этой уверенности у Семёна свело желудок. Так ходят люди, которые уже всё решили. Которые знают, что скажут, и знают, как это изменит чужие жизни.

Все замерли.

Коровин открыл оба глаза и выпрямился в кресле. Тарасов слез с подоконника. Зиновьева отступила от Ордынской, приняв свою обычную надменную позу. Семён перестал метаться и застыл посреди коридора.

Разумовский остановился. Обвёл их взглядом, медленно, внимательно, как полководец осматривает войско перед битвой.

— За мной, — сказал он. — Все.

И вошёл обратно в аудиторию.

Аудитория была большой и пустой.

Ряды кресел уходили вниз амфитеатром, к сцене, на которой стояла одинокая кафедра. Окна под потолком пропускали серый зимний свет, отчего всё помещение казалось холодным и неуютным.

Я стоял на сцене, глядя на них сверху вниз.

Они расселись в первом ряду, не решаясь занять места дальше. Пятеро. Помятые, уставшие, напуганные. Они смотрели на меня как кролики на удава, ожидая приговора.

— Тяни, тяни, садист, — хихикнул Фырк у меня на плече. — Им полезно понервничать.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Едва заметную, самыми уголками губ.

— Вчера, — начал я негромко, но голос разнёсся по пустой аудитории как колокол, — вы показали мне свои слабости.

Зиновьева опустила глаза. Её пальцы снова потянулись к пуговице.

— Брезгливость. Страх. Агрессию. Неумение работать в команде. Неспособность принимать решения. Всё то, что делает лекаря беспомощным перед лицом смерти.

Ордынская сжалась в комок, как будто пытаясь стать невидимой.

— Но.

Я сделал паузу. Долгую, томительную.

— Вы показали и силу. Вы не сбежали. Когда кровь хлестала фонтаном, когда пациенты умирали у вас на руках, когда всё шло к чёрту, вы остались. Вы боролись. Каждый по-своему, но боролись.

Семён поднял голову. В его глазах загорелся слабый огонёк надежды.

— Семён Величко взял скальпель и оперировал аорту, хотя не имел на это права. И спас человека.

Семён сглотнул.

— Глеб Тарасов работал ассистентом так, как будто делал это всю жизнь. Без паники, без лишних вопросов.

Тарасов едва заметно кивнул.

— Александра Зиновьева преодолела своё отвращение и сделала то, что было нужно. Катетер она поставила идеально, между прочим.

Зиновьева подняла глаза. На её лице читалось удивление.

— Захар Коровин в свои годы ассистировал на операции, которая и молодого хирурга в могилу свела бы.

Коровин хмыкнул и пожал плечами.

— А Елена Ордынская…

Девушка вздрогнула, как от удара.

— Елена сделала то, чего не могут даже магистры Гильдии. Она запустила остановившееся сердце силой воли. И держала его, пока я зашивал свищ.

Ордынская смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них стояли слёзы, но это были уже не слёзы страха.

Я выдержал ещё одну паузу. Последнюю.

— Я обещал выбрать двоих лучших из вас.

Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно резать ножом.

— Но я передумал.

Кто-то судорожно вздохнул.

— Вы все остаётесь. Все пятеро. Добро пожаловать в Диагностический центр Центральной Муромской больницы.

Секунда абсолютной тишины. А потом всё взорвалось.

Семён издал какой-то странный звук, среднее между смехом и всхлипом, и буквально осел на своё кресло, как будто у него разом подкосились ноги. Ордынская закрыла лицо руками и затряслась, на этот раз от облегчения. Коровин откинулся на спинку и пробормотал что-то вроде: «Ну вот, а ты боялся». Даже Тарасов, невозмутимый как скала Тарасов, позволил себе коротко улыбнуться.

Только Зиновьева осталась неподвижной. Она смотрела на меня, и в её взгляде читался вопрос: «Почему? Почему всех?»

Я ответил на этот вопрос, хотя она его не задала.

— Хватит соплей!

Мой голос хлестнул как удар хлыста. Все вздрогнули и выпрямились.

— Марш в отдел кадров. Оформляйтесь, получайте форму, заполняйте бумажки. Жду вас в ординаторской нового корпуса через час. Мы открываемся.

Я развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь.

За спиной слышались шорохи, скрип кресел, торопливые шаги. Кто-то что-то говорил, кто-то смеялся нервным смехом. Но я уже не слушал.

Дело сделано. Команда собрана. Теперь начинается настоящая работа.

Новый корпус пах краской и новой мебелью. О, этот неповторимый аромат ДСП…

Я шёл по коридору, «наслаждаясь» этим запахом. Свежие стены, блестящий линолеум, новенькое оборудование за стёклами кабинетов. Всё это ещё вчера было чертежами и сметами, а сегодня стало реальностью.

Моей реальностью.

— Разумовский!

Я обернулся на голос.

Барон фон Штальберг шёл мне навстречу, и его широкая улыбка могла осветить весь коридор. Он был в своём обычном дорогом костюме, но галстук ослаблен, а рукава закатаны. в одной руке планшет. Рабочий режим.

— Сказали? — он подошёл ближе, едва сдерживая возбуждение.

— Сказал. Пятеро. Все, кто остался после вчерашнего.

— Отлично! Это правильное решение, Илья. Они лучшие. Остальные бы не выдержали.

— Бюджет потянет? — я поднял бровь. — Я рассчитывал на двоих, а беру пятерых. Это зарплаты, это оборудование, это…

— Потянет, потянет, — барон отмахнулся, как от назойливой мухи. — Деньги не проблема. Проблема была найти людей. А ты их нашёл.

Он развернул экран планшета ко мне. Как-то незаметно мы с ним перешли на «ты». И когда успели?

— Смотри. Штат укомплектован полностью. Медсёстры, звери, а не медсёстры. Выцарапал из Губернского госпиталя, они там до сих пор рыдают. Лаборанты, фанатики своего дела, двое из столицы переехали. Техники, администраторы, даже уборщицы. Всё по высшему разряду.

Он листал списки, и в его глазах горел азарт игрока, который поставил всё на одну карту и выиграл.

— Завтра режем ленточку. Официальное открытие. Пресса, чиновники, всё как положено. Ты готов?

Я посмотрел на него. На этого странного человека, который вложил целое состояние в безумную идею провинциального врача. Который поверил мне, когда не верил никто.

— Всегда готов, — сказал я.

И впервые за долгое время почувствовал, что это правда.

Машина запущена. Теперь остаётся только не дать ей сломаться.

Коридор перед отделом кадров был тесным и душным.

Пятеро новоиспечённых сотрудников Диагностического центра толпились у окошка, заполняя бесконечные бланки и расписываясь в бесконечных журналах. Бюрократия не знала пощады даже к героям.

Семён стоял чуть в стороне, уставившись в своё заявление о приёме на работу. Буквы расплывались перед глазами, но он продолжал смотреть, не в силах поверить в реальность происходящего.

Он сделал это. Он прошёл. Он теперь часть команды Разумовского.

Глупая улыбка сама собой расползалась по лицу, и он ничего не мог с ней поделать.

В углу Коровин что-то тихо говорил Ордынской. Старик положил ей руку на плечо и склонился к уху, бормоча что-то ласковое и успокаивающее. Она слушала, кивая, и постепенно её плечи переставали дрожать. Дедушка и внучка, иначе не скажешь.

Тарасов и Зиновьева стояли у противоположной стены, о чём-то переговариваясь вполголоса. Их лица были серьёзными, почти хмурыми. Странно, подумал Семён. Только что всех приняли, повод для радости, а эти двое выглядят так, будто на похоронах.

Тарасов отделился от стены и двинулся к Семёну. Подошёл близко, слишком близко, наклонился к самому уху.

— Ну что, коллега, — его голос был тихим и каким-то неприятно вкрадчивым, — мы своего добились. Поздравляю.

— Спасибо, — Семён улыбнулся. — Ты тоже…

— Только вот, — Тарасов не дал ему договорить. Его глаза скользнули в сторону Ордынской. — Некоторые тут лишние. Незаслуженно попали.

Семён нахмурился.

— В смысле?

— В прямом, — Тарасов скривил губы. — Магия. Лекарь должен лечить головой и руками, а не фокусами. А эта… видел, что она вчера вытворяла? Это не магия медицины. Это чертовщина какая-то.

— Она спасла человека.

— Она сделала что-то, чего сама не понимает. Это опасно. Сегодня она сердце запустила, а завтра? Что если завтра она его остановит? Случайно, от испуга, от злости? Твое сердца может также пострадать… Поссоришься с ней и она ненароком — херак!

Семён молчал. Он не знал, что ответить.

— Разумовский зря её взял, — продолжал Тарасов. — Помяни моё слово, она нам ещё проблем доставит. И немало.

Он хлопнул Семёна по плечу, как будто они только что обсудили погоду, и отошёл обратно к Зиновьевой.

Семён остался стоять с бланком в руках.

Он смотрел на Тарасова, потом на Ордынскую. Девушка что-то отвечала Коровину, слабо улыбаясь, и выглядела почти счастливой. Она не знала, что о ней говорят за спиной. Не знала, что внутри команды, которая только что родилась, уже появилась первая трещина.

Семён почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Это было неправильно. Всё это было неправильно.

Но он не знал, что с этим делать.

Переход между корпусами был длинным.

Я шёл расслабленной походкой, позволяя себе несколько минут покоя между суетой утра и суетой вечера. Рядом летел невидимый Фырк, что-то бормоча себе под нос.

— Надо купить еще один томограф, — размышлял я вслух. — Тот, что есть в больнице барахлит на низких разрешениях. И вентиляцию в седьмом кабинете проверить, там тянет из-под двери. И расписание дежурств составить, пока они не передрались…

— Двуногий, — перебил Фырк, — ты когда-нибудь отдыхаешь?

— Когда сплю.

— А когда спишь, тебе снятся пациенты и диагнозы.

— Откуда ты знаешь?

— Ты разговариваешь во сне. Очень познавательно, между прочим. Вчера бормотал что-то про перфузионное давление и коллатеральное кровообращение.

Я хмыкнул. Даже во сне не могу отключиться. Профессиональная деформация.

Телефон в кармане завибрировал.

Я достал его, глянул на экран. Вероника.

— Да?

— Илья! — её голос был странным. Высоким, срывающимся, как будто она не могла решить, плакать ей или смеяться. — Срочно! Папа… приходи! В реанимацию! Быстрее!

— Что случилось? Что с ним?

— Просто приходи! Ты должен это видеть!

Гудки.

Я замер посреди коридора.

Холод разлился по животу, знакомый, липкий холод плохих предчувствий. Сергей Петрович. Реанимация. Срочно.

Он умер? Остановка сердца? Отказ органов?

— Фырк, — я сорвался на бег. — Вперёд. Разведка.

Фамильяр исчез, просочившись сквозь стену.

Я бежал по коридору, расталкивая попадавшихся навстречу людей. Лестница, поворот, ещё один коридор. Ноги несли сами, голова была пуста, только одна мысль билась внутри черепа: «Только не сейчас. Только не так. Вероника этого не переживёт».

Реанимационное отделение. Знакомые двери с кодовым замком. Я набрал код твердыми пальцами, рванул на себя створку.

Фырк вылетел мне навстречу. Его глаза были огромными, как блюдца.

— Двуногий! — его голос звенел от потрясения. — Там такое… Я такого никогда не видел!

— Что⁈ Говори!

— Сам посмотри!

Я ворвался в палату.

И замер на пороге.

Сергей Петрович Орлов, отец Вероники, человек, который ещё вчера «умирал» от черной дыры в голове и полиорганной недостаточности, полусидел в кровати, обложенный подушками. Его лицо было… розовым. Не серым, не землистым, не восковым, а нормальным, здоровым, розовым. На щеках играл румянец. Глаза блестели.

В руках он держал тарелку с кашей и сосредоточенно ел, орудуя ложкой с энтузиазмом голодного человека.

Вероника сидела рядом на стуле. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась. Улыбалась так широко и счастливо, как я не видел уже очень давно.

— Илья! — она вскочила, бросилась ко мне, повисла на шее. — Это чудо! Он очнулся утром, сам! Говорит, голодный как волк! Врачи в шоке, они не понимают, они говорят, что такого не бывает, но он же вот, он ест, он живой!

Я машинально обнял её, но смотрел мимо. Смотрел на Сергея Петровича.

Он поднял на меня глаза и улыбнулся. Спокойно, доброжелательно, как улыбаются старые знакомые при встрече.

— А, Илья. Добрый день. Не хотите каши? Вкусная, между прочим. Давно такой не ел.

Я не ответил.

Я смотрел на мониторы у изголовья кровати. На цифры, на кривые, на показатели.

Давление сто двадцать на восемьдесят. Пульс семьдесят два. Сатурация девяносто восемь процентов. Взял лист с анализами которые если верить времени проставленному на них, были сделаны полчаса назад. Креатинин в норме. Билирубин в норме. АЛТ, АСТ, всё в норме.

Идеальные показатели.

Вчера у этого человека сердце едва справлялось. Мы поддерживали его жизнь искусственно, аппаратами и препаратами, и все понимали, что это вопрос времени.

А сегодня он ест кашу.

Чудо? В медицине чудес не бывает. Ткани не регенерируют за ночь. Печень не восстанавливается от желания. Почки не начинают работать, потому что пациенту так захотелось.

Это невозможно. Физически, биологически, магически невозможно.