Лекарь Империи 15

Глава 10

Я дождался, пока его шаги затихнут за поворотом, и только тогда осторожно сдвинул одеяло.

Тело отозвалось на попытку встать примерно так, как отзывается старый автомобиль на поворот ключа в зажигании зимним утром — неохотно, с жалобным скрежетом и полным неверием в то, что от него сейчас требуют ехать.

Голова закружилась сразу, стоило мне приподняться на локтях, а в глазах поплыли мутные разноцветные пятна. Ноги, когда я наконец спустил их на пол, оказались ватными и чужими — как будто кто-то заменил мои вполне работоспособные конечности на два мешка, набитых мокрым песком.

Ничего. Я бывал в состояниях и похуже. В прошлой жизни однажды отработал тридцатичасовую смену в реанимации с температурой тридцать девять и два — просто потому, что сменщик застрял в пробке, а пациенты не имели привычки умирать по расписанию.

По сравнению с тем подвигом, прогулка по больничному коридору казалась пустяком.

Теоретически.

Практически я чуть не рухнул, едва оторвав пятую точку от матраса, и был вынужден вцепиться в край койки обеими руками. Постоял так секунд десять, пережидая приступ головокружения и тошноты.

Сглотнул. Выпрямился. Моргнул, фокусируя расплывающийся мир в нечто более пригодное для навигации.

Палата была пуста. Вероника, которая дежурила у моей койки ушла. Семён, испарился.

Вставил ноги в тапочки, выпрямился, постоял мгновение, балансируя, как канатоходец, который вдруг обнаружил, что канат под ним — не канат, а мокрая верёвка. Потом сделал первый шаг. Второй. Третий. Шатаясь, но не падая.

Тишина в голове была оглушительной. Вот где раньше раздался бы возмущённый визг: «Двуногий, ты рехнулся⁈ Ты еле живой, а лезешь из койки, как какой-нибудь зомби из дурного романа! Ляг обратно! Немедленно! Или я сам тебя уложу! Ухо откушу!» — вот тут, в этом самом месте, на правом плече, где обычно материализовывался маленький синий комочек шерсти и возмущения… было пусто.

Тихо.

Так тихо, что хотелось заорать.

Я добрёл до двери и выглянул в коридор, залитый казённым дневным светом, с рядами одинаковых дверей по обе стороны. На сестринском посту, метрах в двадцати справа, сидела дежурная медсестра — пожилая женщина с кудряшками и очками на цепочке, уткнувшаяся в толстый журнал учёта.

Она сидела ко мне вполоборота и была так поглощена записями, что, казалось, мир за пределами её журнала просто перестал существовать. Медсестринский дзен. Я позавидовал — мне бы такую сосредоточенность.

Влево коридор был пуст. Совершенно. Ни души.

Сейчас или никогда.

Я выскользнул из палаты и прижался к стене, ощущая лопатками прохладу штукатурки. Двинулся влево, к лестничной клетке, стараясь ступать как можно тише. В больничных тапочках это было не так уж сложно — мягкая подошва глушила шаги, превращая меня в подобие привидения. Ирония судьбы: в этой больнице и так уже было одно привидение. Которого больше нет.

Не думать. Не сейчас.

Мимо первой палаты — тихо, дверь закрыта. Мимо второй — тоже. Мимо процедурного кабинета, из-за двери которого доносилось тихое бряканье инструментов. Мимо кладовки уборщицы с вечно приоткрытой дверью, из которой пахло хлоркой и мокрыми тряпками.

Я двигался как Фырк учил. Как он сам двигался по больнице, когда не хотел, чтобы его заметили — хотя, казалось бы, его и так никто, кроме меня, не видел. «Двуногий, — наставлял он с видом бурундука-спецназовца, — запомни: в любом коридоре есть слепые зоны. Углы, где камеры не достают. Моменты, когда медсёстры смотрят в другую сторону. Ритм у каждого этажа свой, как пульс. Если поймаешь ритм — пройдёшь незамеченным. Если нет — будешь торчать посреди коридора как…»

Как что именно, он обычно описывал долго, красочно и с использованием не менее пяти метафор, каждая абсурднее предыдущей. Бывало, увлекался настолько, что забывал, с чего начал. Я по привычке мысленно усмехнулся — и тут же осёкся, потому что усмешка провалилась в пустоту, как камень в колодец, и отзвука не последовало.

Коридор перед ординаторской.

Я замер, прижавшись к стене, потому что из-за прикрытой двери доносились голоса. Семён — его мягкий, чуть встревоженный тенор я узнал бы из тысячи. И смех. Тихий, приглушённый, но определённо женский.

Вероника? Нет, не может быть.

Хотя… зная Веронику, она вполне могла заглянуть к команде по пути и задержаться на чашку чая. Она вообще обладала удивительным даром появляться именно там, где я меньше всего ожидал её встретить.

Сердце дёрнулось и заколотилось быстрее. Если кто-нибудь из них выйдет сейчас — спалюсь. Вернут в палату, привяжут к койке, а Семён ещё и лекцию прочитает о безответственном поведении пациентов.

Он в последнее время освоил этот нравоучительный тон, и надо признать, получалось у него неплохо. Растёт мальчик. Скоро будет отчитывать меня с той же убедительностью, с какой я отчитывал его самого ещё месяц назад.

Я проскользнул мимо ординаторской на одном длинном выдохе, вжимаясь в стену и чувствуя себя участником какой-то абсурдной стелс-миссии.

Заведующий Диагностического центра прячется от собственных подчинённых. Что дальше? Проползу по вентиляции? Переоденусь санитаром? Надену накладные усы?

По пути к лестнице я невольно отмечал следы недавних событий. Лампа в конце коридора мигала — не ровным ритмом, а с какой-то нервной аритмией, будто у неё развилась экстрасистолия.

Профессиональная деформация: даже неисправную лампочку я мысленно диагностировал. На стене, чуть ниже подоконника, виднелась трещина, замазанная свежей шпаклёвкой — белое пятно на фоне бежевой краски, как пластырь на лице боксёра.

Плохая работа, между прочим. Дилетантская. Настоящий маляр замазал бы так, что и не заметишь, а тут — как будто ребёнок зубной пастой стену мазнул.

Дальше, у поворота к лестнице, пожилой санитар со шваброй методично оттирал тёмное пятно на линолеуме. Копоть. Или нагар. Или ещё какое-то вещественное доказательство того, что здесь недавно произошло нечто, не укладывающееся ни в один больничный протокол.

Санитар работал неспешно, основательно, с выражением лица человека, который видал на своём веку и не такое. Ментальная атака на больницу — просто ещё одна строчка в его богатой биографии. Ещё одно пятно, которое нужно оттереть.

Больница залечивала свои раны быстро. Быстрее, чем люди. Трещины штукатурили, копоть оттирали, мигающие лампы заменяли. Жизнь шла своим чередом — пациентов привозили и увозили, капельницы меняли, обходы проводили.

Ничего не изменилось. Мир не остановился. Мир даже не заметил, что произошло.

И это бесило.

Бесило тупой, ноющей злостью, которая сидела где-то под рёбрами и отказывалась рассасываться. Потому что мир должен был остановиться. Хотя бы на секунду. Хотя бы на мгновение.

Фырк заслуживал этого мгновения. Маленький, наглый, несносный дух больницы, который раздражал меня каждый день, — он заслуживал хотя бы того, чтобы мир заметил его отсутствие.

А мир не заметил. Мир оттирал копоть шваброй и менял лампочки.

Я обогнул санитара, кивнув ему мимоходом — тот кивнул в ответ, не отрываясь от своего занятия, — и вышел к лестничной клетке.

Дверь на минус первый этаж была приоткрыта. Новый замок — блестящий, явно установленный недавно — висел на петлях, не запертый. Кто-то был внизу.

Спускаться по лестнице оказалось сложнее, чем идти по коридору. Ноги, которые на ровной поверхности ещё кое-как слушались, на ступеньках превращались в желе.

Каждый шаг вниз отдавался в голове тупой пульсацией, а перила под ладонями казались единственной надёжной вещью во всей вселенной.

Я хватался за них так, как, наверное, хватаются за канат альпинисты в пургу — судорожно, побелевшими пальцами, отказываясь верить, что можно разжать хватку.

Внизу пахло озоном, от которого щипало в носу. Запах перегоревшей энергии, запах ментальных руин. Аварийное освещение работало — тусклое, красноватое, достаточное, чтобы не споткнуться, но недостаточное, чтобы чувствовать себя уютно. Хотя «уют» — это вообще не про подвал больницы. Тем более не про этот подвал. И уж тем более не сейчас.

Коридор был пуст. Тела магов спецгруппы убрали — Семён упоминал, что их эвакуировали в московский госпиталь в первые же часы после инцидента. Пол вымыт, но местами всё ещё виднелись тёмные разводы, которые не взял ни один моющий раствор. Бурые, как засохшая кровь. Или чёрные, как нагар.

Дверь изолятора была открыта настежь.

Я остановился на пороге.

Помещение было почти пустым. Койку, на которой лежал Орлов, убрали. Стены, ещё недавно покрытые трещинами и подпалинами, кто-то обработал, но не восстановил полностью — под свежим слоем краски проступали неровности и вмятины, как шрамы под тональным кремом. На потолке всё ещё виднелось тёмное пятно — след от фиолетовой окружности, которая крутилась здесь, пока Архивариус пытался нас уничтожить.

Посреди этого выпотрошенного пространства, на раскладном стуле, спиной ко мне, сидел Игнатий Серебряный.

Похоже прям от меня он пошел сюда.

И выглядел. Слишком обычно.

Просто уставший мужчина на раскладном стуле посреди пустой комнаты. В руках он держал предмет, напоминавший гибрид компаса и прибора ночного видения — какая-то конструкция из тёмного металла и кристаллов, которые мерцали приглушённым голубоватым светом. Кристаллы подрагивали, как стрелка сейсмографа.

Серебряный медленно водил прибором из стороны в сторону, не отрывая взгляда от показаний. Его повязанная рука — левая, та, что была вывихнута — лежала на колене. Бинты свежие, белоснежные.

— Так и знал, что ты припрёшься, — произнёс он, не оборачиваясь.

Голос был спокойным, даже будничным.Словно он констатировал нечто столь же неизбежное и предсказуемое, как закон гравитации. Мне почему-то стало обидно. Я-то считал свой побег из палаты если не шедевром конспирации, то хотя бы достойной попыткой.

— Иди отдыхай, упёртый, — добавил он, всё так же не поворачивая головы. — Ты ещё должен лежать и не шевелиться. Ментальная контузия — штука коварная. Полежи тихо двое суток, и, глядишь, через неделю начнёшь соображать нормально. А будешь бегать по подвалам — свалишься где-нибудь на лестнице, расколотишь свою гениальную голову, и что тогда?

— Не могу лежать, — я привалился плечом к дверному косяку, потому что ноги уже откровенно тряслись, и стоять без опоры было выше моих нынешних возможностей. Косяк оказался занозистым и жёстким, но сейчас годилась любая опора. — Мне нужно знать, Игнатий. Ты что-то нашёл?

Серебряный наконец обернулся. Выглядел он, мягко говоря, не блестяще. Окинул меня быстрым, профессионально оценивающим взглядом. Я видел, как его глаза фиксируют: бледность лица, дрожь в руках, ноги в больничных тапках на холодном бетоне, больничную рубашку, из-под которой торчат бинты. Наверное, зрелище было то ещё.

— Сядь, — сказал он тем тоном, которым обычно разговаривают с буйными больными или упрямыми детьми. Потом, видимо, решил, что «сядь» — это слишком мягко, и добавил: — Нет, серьёзно. Сядь, пока не упал.

— Ты не ответил на вопрос.

Он вздохнул. Тяжело, с присвистом, как вздыхают люди, смирившиеся с неизбежным.

— Фон грязный, — сказал он, откладывая прибор на пол рядом со стулом. Кристаллы мигнули и погасли, как будто обиделись, что их перестали использовать. — Слишком много энергии выплеснулось за короткое время. Тут было как в эпицентре ядерного взрыва — всё фонит. Стены, пол, потолок, даже воздух. Мои приборы с ума сходят, показания скачут. Пиковые значения в три раза выше нормы. Я пытаюсь отделить остаточный шум от реальных аномалий, и скажу тебе честно — это всё равно что искать одну конкретную каплю воды в океане.

Он замолчал, потёр переносицу здоровой рукой. Я ждал. Я видел по его лицу, что это ещё не всё. Что за словом «но» прячется нечто, ради чего стоило карабкаться по лестнице на трясущихся ногах.

— Но, — сказал Серебряный (а я мысленно поставил себе галочку за верный прогноз), — есть аномалии. Которые я не могу объяснить обычным остаточным фоном. Несколько точек на карте помещения, где энергетический рисунок не совпадает ни с профилем Архивариуса, ни с моим собственным профилем. Что-то третье. Другая частота, другая тональность. Как… — он пощёлкал пальцами, подбирая сравнение. — Как если бы в оркестре из двух инструментов вдруг послышалась третья мелодия.

Сердце стукнуло так, что отозвалось в висках.

— Давай я посмотрю, — сказал я. — Сонаром.

— У тебя сил нет, — Серебряный покачал головой. — Твои резервы на нуле. Ментальная контузия — это не шутка, Разумовский. Сонар требует энергии, а у тебя её столько же, сколько у выжатой тряпки — то есть ноль целых, хрен десятых. Активируешь его сейчас — свалишься без сознания. В лучшем случае. В худшем — повредишь собственные нейронные связи, и никакой Сонар тебе больше не понадобится. Потому что ты будешь овощем.

— Плевать, — я оттолкнулся от косяка и шагнул к нему. Ноги подогнулись, но я устоял. — Мне нужно увидеть. Самому. Своими глазами. Не через твои кристаллы, не через чужие приборы. Я должен увидеть, что от него осталось. Если осталось что-то… я это найду. Больше никто не сможет. Никто, кроме меня, не знает, как он выглядит. Какой у него след. Какая у него… частота.

Серебряный молча смотрел на меня секунд пять. Потом хмыкнул — коротко, без иронии, скорее с каким-то невесёлым уважением.

— Упёртый, — повторил он. Встал со стула, отодвинул его на полшага назад и жестом указал на сиденье. — Ладно. Садись. Но не геройствуй. Я буду проводником, ты — линзой. Подрублю твой Сонар к своему каналу восприятия, дам энергии для одного сканирования. Одного, Разумовский. Не двух. Не трёх. Одного. Потратишь больше — вырублю.

Я сел. Раскладной стул оказался жёстким, с провисшим полотном сиденья и металлическими подлокотниками, холодившими ладони. Зато устойчивым, а устойчивость в моём нынешнем состоянии ценилась на вес золота.

Серебряный встал у меня за спиной. Я слышал его дыхание — ровное, глубокое, размеренное. Профессиональное дыхание человека, который умеет контролировать каждый аспект своего тела.

— Готов? — спросил он.

— Да.

Его ладони легли мне на плечи.

Ощущение было таким, будто кто-то вылил мне за шиворот ведро ледяной воды — только вода текла не снаружи, а изнутри, по позвоночнику, от затылка к копчику, заливая каждый нервный узел, каждый позвонок пронзительным обжигающим холодом. Я стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Пальцы сами собой впились в подлокотники, побелев на суставах.

Из меня уходило что-то. Тепло. Тяжесть. Вязкая муть, которая заполняла голову с момента пробуждения. Как будто промывали засорившуюся трубу — ледяным потоком, грубовато, болезненно, но эффективно.

А потом пришла ясность.

Резкая, звенящая, почти хрустальная. Мир перестал расплываться и обрёл чёткость, которой я не чувствовал с тех пор, как очнулся на полу. Сонар активировался сам — без моего сознательного усилия, как вторая пара глаз, которая просто открылась.

Подвал раскрылся передо мной, как развёрнутая карта, — только вместо линий и обозначений я видел энергетические следы, наложенные друг на друга, как слои старой масляной живописи.

Первый слой — чёрные пятна, маслянистые, с фиолетовым отливом на краях. Архивариус. Его присутствие въелось в стены, в бетон, в саму ткань пространства, как дёготь в древесину.

Мерзкий, тяжёлый след — от него тянуло тоской и безнадёжностью, тем самым чувством, который я испытал, когда его воля навалилась на моё сознание.

Второй слой — холодный голубоватый отпечаток, строгий и геометричный, как чертёж. Серебряный. Его энергия оставила здесь рисунок, похожий на кристаллическую решётку — упорядоченный, симметричный, красивый в своей выверенности.

Я впервые видел ментальный профиль менталиста со стороны и невольно отметил, что структура впечатляет. Как хорошо построенная операция — каждый элемент на своём месте, ничего лишнего, ничего случайного.

А потом я увидел третий слой.

И затаил дыхание.

Среди чёрных пятен Архивариуса и голубых линий Серебряного, среди хаоса остаточных энергий и грязного фона, среди всей этой мешанины цветов и текстур — мерцал золотистый след.

Тонкий, как царапина на стекле. Еле заметный, на грани восприятия, как далёкая звезда, которую видишь только боковым зрением, а стоит посмотреть прямо — и она исчезает. Но он был. Определённо был.

Золотой.

Тёплый.

Живой.

Я узнал бы этот след из миллиона других.

Фырк.

Его след.

— Он… — горло перехватило, и пришлось сглотнуть, прежде чем голос обрёл достаточную плотность для слов. — Он не исчез. Его выбросило. Куда-то… выбросило.

Ладони Серебряного сжались на моих плечах — коротко, предупреждающе.

— Опиши, что видишь. Точнее.

— Золотистая линия. Начинается в центре помещения, примерно там, где была койка Орлова. Идёт вверх и в сторону, как росчерк кисти по холсту. Потом истончается, размывается… и обрывается. Не затухает постепенно, а именно обрывается. Как оборванная нить. Конец уходит в… — я замолчал, потому что слов для того, что я видел, в русском языке просто не существовало. Конец следа уходил не в стену, не в потолок, не в какое-либо физическое пространство. Он уходил в щель. В трещину между «здесь» и «не здесь». В место, которое я мог ощутить, но не мог назвать. — … в пустоту. Но не пустоту в привычном смысле. Скорее… в складку. Как будто реальность в этом месте сложилась, как ткань, и между складками есть пространство. И след ведёт туда.

Серебряный убрал ладони. Холод ушёл, и вместе с ним ушла кристальная ясность — Сонар погас, мир снова стал обычным, плоским, тусклым. В глазах потемнело, я качнулся на стуле, и если бы не подлокотники, наверное, свалился бы.

— Похоже на то, — сказал Серебряный, обходя стул и останавливаясь передо мной. Он смотрел на меня с выражением с осторожного, сдержанного интереса, за которым пряталось нечто более человеческое. — Межмирье. Или астральный карман. Пространство между слоями реальности, куда иногда затягивает сущностей при мощных энергетических выбросах. Это как… — он помедлил. — Представь взрыв. Ударная волна разносит всё вокруг, но некоторые предметы не разрушаются, а забрасываются далеко от эпицентра. В щели, в углы, в места, куда при обычных обстоятельствах никогда бы не попали. Твой фамильяр, когда ударил по каналу Архивариуса, выплеснул столько энергии, что его самого откинуло. Не уничтожило. Откинуло. Вопрос — куда именно и в каком состоянии он сейчас находится.

Я поднялся со стула.

Ноги держали — еле-еле, но держали. В голове шумело, перед глазами плыли остаточные образы от Сонара, но всё это было неважно, потому что золотая нить существовала. Фырк не рассыпался в прах. Его не стёрло из реальности. Его закинуло куда-то — далеко, глубоко, в какую-то межпространственную щель, — но он был. Пусть в виде бледного следа, в виде оборванной линии, уходящей в складку бытия, — но был.

— А Архивариус? — спросил я, и собственный голос прозвучал хрипло, как после долгого крика. — Где он?

— Бежал, — Серебряный поморщился от боли в повязанной руке и засунул здоровую в карман. — Нить оборвалась в момент, когда твой дух закрыл канал. Архивариус отступил, рассеял своё присутствие, ушёл в тень. Стандартная тактика — когда понимаешь, что проиграл раунд, отползаешь зализывать раны и планировать следующий ход. Но теперь…

Он сделал паузу. Не для эффекта — я видел, что он формулирует мысль, подбирает слова с той же тщательностью, с какой хирург подбирает инструменты перед операцией.

— Теперь у нас есть зацепка, которой раньше не было, — продолжил он. — Связь с твоим фамильяром. Золотой след, который ты видел. Он ведёт в карман, куда выбросило Фырка, но этот же карман граничит с каналом, через который действовал Архивариус. Геометрия межмирья — сложная штука, но общий принцип прост: если две сущности столкнулись в одной точке, их следы переплетаются. Значит, если мы найдём твоего фамильяра — мы найдём и тот узел, из которого Архивариус управлял Орловым. А от узла ниточка потянется дальше, к нему самому.

Что-то вспыхнуло внутри — яркое, горячее, как первый глоток воздуха после долгого ныряния. Надежда. Настоящая. А не та блёклая тень, которую я носил в себе последнее время.

— Я готов, — выдохнул я. — Что делать? Куда ехать? Есть план? Нужна экспедиция в межмирье? Ритуал? Артефакт? Специалисты из Академии? Скажи — и я…

— Знал, — Серебряный улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то отеческое. — Знал, что ты именно так скажешь. Слово в слово. Ну, может, без «куда ехать» — но общий посыл угадал.

Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отступил — в его движении было что-то от кошки, которая подкрадывается к добыче. Плавное, целенаправленное, без лишних жестов.

— Поэтому, — продолжил он, и голос его стал мягче, почти ласковым, что для Серебряного было примерно так же естественно, как для волка — мурлыкать, — единственное, что тебе нужно делать прямо сейчас…

Его ладонь легла мне на плечо.

Что за нежности у…

Вспышка.

Не боль. Просто свет — белый, ровный, обволакивающий, как тёплое одеяло. И мгновенная, абсолютная тишина, в которой растворились и шум в голове, и дрожь в коленях, и золотой след, который горел перед мысленным взором.

Я услышал слова Серебряного…

…это отдыхать, — договорил он и после небольшой паузы добавил. — Упёртый

Но теперь это прозвучало почти как комплимент. И последним, что я услышал был звук набора номера на телефоне.

— Величко? Это Серебряный. Ваш начальник в подвале. Спит. Забирайте. И привяжите к кровати, что ли. Я серьёзно.