Лекарь Империи 15

Глава 8

Потолок надо мной плыл и двоился, расплываясь в серое пятно с редкими вкраплениями мигающих ламп, и я никак не мог сообразить, почему он вообще оказался у меня перед глазами, пока не понял, что лежу на спине посреди разгромленного изолятора.

Голова раскалывалась так, будто кто-то решил проверить прочность моего черепа кувалдой, причём проверял долго и с энтузиазмом, а во рту стоял отвратительный привкус железа — то ли прикусил язык при падении, то ли это кровь из разбитого носа стекала по задней стенке глотки.

Я попытался активировать Сонар, чтобы понять, насколько всё плохо с моим собственным организмом, но вместо привычной чёткой картинки получил какое-то мельтешение, словно телевизор с плохой антенной — помехи, рябь, обрывки образов. Контузия, подумал я отстранённо, ментальная контузия после такого выброса энергии, неудивительно, что всё сбоит.

И тут я услышал голос.

Не ушами — это было что-то совсем другое, как будто слова возникали прямо внутри черепной коробки, минуя барабанные перепонки и слуховой нерв, формируясь непосредственно в сознании. Холодный голос, спокойный, с той особенной властностью, которая бывает у людей, привыкших, что им подчиняются без вопросов и промедлений.

«Вы играли. Пытались. Проявили определённую изобретательность, должен признать — не каждый день встречаешь таких упрямцев. Но вы слабы, как и все смертные. И через вас я доберусь до своей цели. Это было неизбежно с самого начала».

Архивариус. Он никуда не делся. Это было ясно. Он просто затаился, дал нам почувствовать вкус победы, а потом ударил в тот момент, когда мы расслабились и опустили защиту.

— Двуногий!

Голос Фырка ворвался в мою голову, перекрывая холодный шёпот Архивариуса…

— Двуногий, ты чего разлёгся посреди комнаты, как какой-нибудь половик⁈ Вставай немедленно! Поднимай своё бренное тело! Шевели конечностями! Он лезет в мозги, понимаешь ты это своей контуженной башкой⁈ Всем сразу лезет — и тебе, и менталисту этому полудохлому, и девчонке! Вставай, кому говорю!

Он дёргал меня за ухо своими маленькими лапками, и это было неожиданно больно — оказывается, у духов больницы на удивление крепкая хватка, — но боль почему-то помогала. Она была якорем, точкой опоры в реальности, которая расплывалась и грозила утечь сквозь пальцы, как вода.

Как он вообще так надолго материализовал руки?

Я повернул голову. Медленно, осторожно, потому что любое резкое движение отзывалось новой волной тошноты и звона в ушах. И увидел то, чего лучше бы не видел никогда в жизни.

Над койкой, где лежал Орлов, закручивалась окружность из фиолетового света, медленно расширяясь с каждой секундой и захватывая всё больше пространства, словно водоворот, который вот-вот затянет в себя всю комнату.

Голос вернулся, и на этот раз он был адресован лично мне — я чувствовал это так же отчётливо, как чувствуешь чужой взгляд на затылке, когда идёшь по тёмной улице.

«Талантливый лекарь Разумовский…»

Пауза, словно Архивариус смаковал моё имя, перекатывал его на языке, как гурман — редкое вино.

«Я наблюдал за тобой с того самого момента, как ты появился в поле моего зрения. Сначала — с любопытством. Потом — с интересом. А теперь — с уважением, если это слово вообще применимо к отношениям между нами. Твой диагностический дар уникален, твои знания обширны, твоя воля значительно сильнее, чем у большинства тех, кого я встречал за долгие годы. Ты будешь полезен. Очень, очень полезен».

Ещё одна пауза, и я почувствовал, как что-то меняется — как будто воздух вокруг меня сгустился, стал плотным и вязким.

«Ведь теперь ты будешь под моим контролем».

А потом чужая воля навалилась на моё сознание, как бетонная плита на грудь, и я понял, что такое настоящий страх. Не тот страх, который испытываешь перед экзаменом или сложной операцией, а первобытный, животный ужас существа, которое вот-вот перестанет быть собой. Это было похоже на то, как если бы кто-то пытался влезть в мою голову через слишком узкую дверь, раздвигая стены моего разума, ломая защитные механизмы, которые я даже не знал, что имею.

Я хотел закричать, но не мог пошевелить губами; хотел ударить, но руки не слушались; хотел хотя бы отвернуться, закрыть глаза, спрятаться — но даже веки отказывались подчиняться, словно всё моё тело уже принадлежало кому-то другому, а я остался только зрителем в собственной голове.

Фырк метнулся ко мне, завис перед лицом, и в его глазах — обычно таких насмешливых и ехидных — плескалась настоящая паника.

— Держись, двуногий! Слышишь меня⁈ Держись! Не пускай его! Думай о чём-нибудь своём, о чём угодно! О Веронике думай! О том, как вы познакомились! О её улыбке! О чём угодно, только не отпускай себя!

Потом он развернулся и вылетел в центр комнаты, прямо навстречу расширяющейся окружности, и его маленькая фигурка на фоне этого фиолетового кошмара выглядела до абсурда нелепо. Как если бы муравей решил остановить паровоз.

— Эй ты! — заорал Фырк, и голос его звенел от ярости. — Да, ты, псина блохастая! Кукловод хренов! А ну отвали от моего двуногого! Он мой! Понял⁈ Мой напарник, мой человек, моя ответственность! И я не позволю какой-то развалине лапать его своими грязными ментальными щупальцами!

Архивариус не ответил, потому что, конечно, он не слышал Фырка — духа больницы мог слышать только я. Окружность продолжала расширяться, её край подполз уже совсем близко, и я чувствовал, как давление на моё сознание усиливается с каждым мгновением, как трещины разбегаются по моей ментальной защите.

Серебряный лежал у стены, и я видел, что он тоже в сознании, но абсолютно беспомощен — его губы шевелились, словно он пытался произнести какое-то заклинание или выстроить защиту, но сил не осталось, все резервы были исчерпаны ещё до этого удара. Ордынская скрючилась рядом с койкой, без сознания, с бледным как мел лицом. Помощи ждать было неоткуда.

Я понял это с той кристальной ясностью, которая иногда приходит в самые паршивые моменты жизни: мы проиграли. Сделали всё, что могли, выложились по полной, почти победили — и всё равно проиграли, потому что противник оказался сильнее, хитрее, опытнее.

Столетия практики против нескольких месяцев моего пребывания в этом мире. Смешно было надеяться на другой исход.

Давление усилилось ещё, и я почувствовал, как что-то внутри меня начинает сдаваться, как последние бастионы моего «я» готовятся капитулировать перед превосходящими силами противника…

— Нет! — голос Фырка разорвал тишину, и в нём было что-то новое, что-то, чего я никогда раньше не слышал. Решимость Это была она. — Нет, нет, нет! Не позволю! Слышишь ты, тварь⁈ Не позволю! Он мой! Мой двуногий! И пока я существую, ты его не получишь!

Я хотел крикнуть ему, чтобы остановился, чтобы не делал того, что он явно собирался сделать, но проклятое тело по-прежнему не слушалось, и я мог только смотреть, как маленький синий комочек шерсти — мой друг, мой напарник, существо, которое раздражало меня каждый день и без которого я уже не представлял своей жизни — начинает светиться.

Фырк раздувался, увеличивался в размерах, и свечение становилось всё ярче, пока не стало почти невыносимым для глаз. Он собирал всю свою энергию — энергию духа больницы, накопленную за бог знает сколько лет существования — в один концентрированный заряд.

— Фы-ы-ырк… — мне всё-таки удалось выдавить из себя этот хрип, это жалкое подобие крика. — Нет… не надо…

— Прости, двуногий, — он повернул ко мне мордочку, и на ней была улыбка, настоящая улыбка, которую я никогда раньше у него не видел. — Но это единственный способ. Ты же знаешь, я всегда говорил, что ты безнадёжен без меня. Так вот — я соврал. Ты справишься. Ты сильный. Сильнее, чем думаешь.

И он рванулся вперёд — маленькая ослепительная комета, летящая прямо в сердце окружности, в центр того кошмара, откуда исходила власть Архивариуса.

Взрыв был беззвучным, но от этого не менее страшным — ослепительная вспышка белого света, которая на мгновение затопила всё вокруг, выжигая фиолетовое марево, разрывая окружность на части, обрушивая канал связи. Давление на моё сознание исчезло мгновенно, как будто кто-то перерезал невидимую нить, и я наконец смог вдохнуть полной грудью.

А потом свет погас, и наступила тишина.

Семён Величко бежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и сердце у него колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди и ускачет куда-нибудь в более безопасное место.

Он только что сдал раненого мага санитарам наверху — парень был плох, но жить будет, если вовремя доставят в реанимацию — и теперь мчался обратно вниз, потому что там оставался Илья, там оставались Тарасов и Ордынская, там происходило что-то, чего Семён не понимал, но чувствовал всем своим существом.

На полпути вниз здание содрогнулось.

Не как при тех ментальных ударах, которые вырубали людей, а по-другому — глубоко, основательно, словно сама земля под фундаментом на секунду потеряла плотность и тут же обрела её снова. Семён схватился за перила, чтобы не упасть, и замер, вслушиваясь в гулкое эхо, которое ещё несколько секунд гуляло по лестничной клетке.

А потом тишина.

Странная и неправильная. Не та тревожная тишина, которая бывает перед бурей, а другая — тишина после. Тишина, в которой уже ничего не происходит. Тишина пустого поля, где недавно отгремел бой.

Семён побежал быстрее.

Он влетел в помещение и остановился на пороге, потому что увиденное заставило его ноги приклеиться к полу.

Комната была разрушена — это он видел и раньше, ещё до того, как они с Тарасовым вытаскивали раненых. Но сейчас в ней что-то изменилось. Свечение, которое закручивалась над койкой, исчезла без следа. Фиолетовое свечение погасло. Лампы аварийного освещения мерцали ровно, без того зловещего подмигивания, которое было раньше.

И все лежали.

Серебряный лежал у дальней стены, без сознания, с запёкшейся кровью на лице. Ордынская рядом с койкой, свернувшись в позу эмбриона, бледная до синевы, но грудь поднималась и опускалась, значит, дышит.

Орлов — на койке, неподвижный, но тоже дышащий, и лицо у него было почти спокойным, без той гримасы боли, которую Семён видел раньше.

И только Илья Разумовский медленно, очень медленно поднимался на ноги посреди всего этого разгрома.

Он стоял неуверенно, покачиваясь, как человек, который только что пережил сильнейшее потрясение и ещё не до конца понимает, где находится. Видимо, потерял где-то по дороге — рубашка порвана, на виске кровь, волосы торчат во все стороны.

Но не это заставило Семёна похолодеть.

Лицо. Выражение лица Ильи. Он смотрел в одну точку. Туда, где над койкой Орлова ещё недавно крутилась воронка и в его глазах было что-то такое, от чего Семёну захотелось отвернуться.

Пустота.

— Илья? — Семён сделал осторожный шаг вперёд, не зная, что говорить и как себя вести. — Ты… ты в порядке?

Разумовский не ответил. Он продолжал смотреть в ту точку, где ничего не было, и губы его беззвучно шевелились, словно он разговаривал с кем-то невидимым.