Лекарь Империи 15

Глава 16

Сердце колотилось так, что я слышал его не в груди, а в ушах.

Гулко, ритмично, как шаги по пустому коридору.

Я стоял у стола, упершись ладонями в столешницу, и смотрел на полупрозрачную кошку, которая сидела в тарелке с пирожными и облизывала лапу с видом существа, оскорблённого качеством местной кондитерской продукции.

Шипа. Хранитель Владимирской больницы.

Последний раз я видел её… когда? Месяц назад? Полтора?

Тогда я попросил её найти Ворона, она пообещала «подумать об этом» и растворилась в воздухе, оставив после себя запах озона и ощущение, что кошки в любом агрегатном состоянии ведут себя одинаково.

И вот она здесь. На моей кухне. В моих пирожных.

— Ты нашла Ворона? — спросил я, когда голос наконец перестал хрипеть и обрёл достаточную плотность для связной речи. — Нашла?

Шипа перестала вылизывать лапу. Зелёные глаза уставились на меня, и в них мелькнуло что-то, чего я раньше у неё не видел. Тревога, которую она тут же попыталась замаскировать равнодушным выражением морды, но не успела.

— Нет, — сказала она. — Не нашла.

Короткое слово. Ни тебе комментариев, ни тебе язвительных добавок. И фирменного шипящего сарказма тоже нет. Похоже она и правда искала.

— И не только его, — продолжила Шипа. Хвост обвился вокруг лап, кончик подёргивался. Нервная привычка, которая у живых кошек означает беспокойство, а у призрачных, видимо, то же самое. — У нас была Сходка. Великое собрание Духов. Раз в полгода, в полнолуние, на нейтральной территории. Обычно собираются все, кто может покинуть свою больницу хотя бы ненадолго. И нас всегда приходило достаточно много. Я никогда не считала, двуногий. Но много. И это история, традиция. Нас несколько сотен….

Она замолчала. Хвост дёрнулся резче.

— Знаешь сколько пришло на днях? Пришли пятьдесят, может чуть больше.

Я выпрямился. Пятьдесят из сотен? Как такой возможно?

— Многие не пришли, — Шипа смотрела на меня в упор, и зелёные глаза горели ровным, холодным огнём. — Пустые места, двуногий. Слишком много пустых мест. Кто-то не явился впервые за десятилетия. Кто-то пропал недавно, кто-то давно. Ворона давно никто не видел. Старый крыс из Суздаля не пришёл. Две болонки из Ярославля, два мотылька, привязанные к детской больнице, их не было. Дед Филин из Костромы. Змейка из Рязани. Никого.

— И никто не знает, где они?

— Никто, — подтвердила Шипа, и в её голосе прозвучало нечто непривычное для существа, привыкшего к вечности. Страх. — Те, кто пришёл, тоже напуганы. Каждый чувствует слабость. Каждый ощущает, что связь с больницей истончается, как будто кто-то вытягивает из стен энергию. Как будто нас… собирают. Или уничтожают.

Пауза. Центрифуга плазмафереза гудела в моей памяти, тарасовский скальпель блестел, кровь текла по рукам. Всё это было два часа назад, и теперь, поверх этого слоя, ложился новый: пропадающие духи, пустые места на великом собрании, страх хранителей, которые существовали веками и вдруг обнаружили, что могут исчезнуть.

Шипа оглянулась по сторонам. Повела ушами, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышал. Потом посмотрела на меня с выражением, которое я без труда прочитал: она хотела спросить, но боялась ответа.

— Кстати, — произнесла она тоном нарочитой небрежности, — а где твой мелкий и назойливый хомяк? Он тоже не был на Сходке. Я думала, он просто загулял или обиделся на кого-нибудь. Он вечно на кого-нибудь обижался, характер у него, сам знаешь… Но обычно он не пропускает собраний. Обожает болтать перед публикой. Однажды два часа рассказывал историю про какого-то ординатора, который перепутал мазь с зубной пастой, и к концу даже Старый Пень хохотал, а он вообще никогда не смеётся. Так где он?

— Он исчез, — сказал я. — После ментальной атаки Архивариуса. Закрыл меня собой. Собрал всю энергию и ударил в канал, через который Архивариус пытался захватить пациента. Канал схлопнулся. Архивариус отступил. А Фырк…

Я не договорил. Не потому что не мог. Потому что на морде Шипы отразилось нечто такое, отчего слова стали ненужными. Зелёные глаза потускнели, уши прижались к голове, полупрозрачное тело вжалось в тарелку с пирожными, и она вдруг стала маленькой. Не физически маленькой, а внутренне. Как будто из неё выпустили воздух.

— Дурак, — прошептала она. — Бестолковый, безмозглый, самоотверженный дурак. Говорила ему. Сколько раз говорили ему: «Не лезь к людям слишком близко. Не привязывайся. Мы духи, они двуногие. Мы вечные, они нет. Привяжешься, и потеряешь. Или потеряешь себя». Говорила. Не слушал. Он никогда не слушал.

Она вытянула лапу и посмотрела на неё с такой пустотой, какой я не ожидал от призрачной кошки.

За моей спиной стояла Вероника, и я вдруг вспомнил, что она здесь, что она всё это время смотрит на меня, на стол, на тарелку с пирожными, на пустоту над тарелкой, и видит сумасшедшего, который разговаривает с воздухом.

Я обернулся.

Она прижимала руки к груди. Глаза большие, настороженные, с тем выражением медицинского работника, который наблюдает симптомы и составляет дифференциальный диагноз в реальном времени.

— Илья, — произнесла она медленно, осторожно, тем тоном, которым фельдшеры разговаривают с пациентами в остром психозе, — с кем ты говоришь?

— С кошкой, — ответил я. — Из Владимира. Это фамильяр. Дух-хранитель Владимирской городской больницы. Её зовут Шипа. Она сидит на столе. В пирожных.

Вероника перевела взгляд на стол. На пирожные. Никакой кошки она не видела. Для неё стол выглядел так, будто по нему прошёлся сквозняк.

Она подошла ко мне. Положила ладонь на лоб. Проверила температуру. Потом заглянула в глаза, наклонившись, и я понял, что она смотрит на зрачки. Ищет асимметрию. Признак повреждения мозга, инсульта, внутричерепного кровоизлияния.

— Ты перегрелся, — сказала она, и в её голосе смешались нежность и решимость. — Это последствия переутомление после операции. Тебе нужно лечь. Или…

Она замолчала, подбирая слово. Я знал, какое.

— Или галоперидол, — договорил за неё. — Ты собираешься колоть мне нейролептик?

— Илья, пожалуйста, — она взяла меня за руки, и в её голосе задрожала паника. — Ты разговариваешь с пустым столом. И жестикулируешь. Ты называешь имена. Ты только что пережил тяжелейший стресс. Позвони Серебряному, он специалист по ментальным последствиям. Или давай я сама позвоню.

— Она сейчас тебе укол влепит, — заметила Шипа с подоконника, куда успела перебраться, пока я отвлёкся. Кошка вылизывала заднюю лапу с тем сосредоточенным безразличием, которое коты демонстрируют в самые неподходящие моменты. — Докажи ей, что ты не псих. А то свяжет. У неё лицо решительное. Я таких видала в приёмном покое: мягкий голос, ласковые руки, а потом бац, и ты уже в вязках.

— Слезь с подоконника, — буркнул я. — И перестань лизаться. Это негигиенично.

— Я дух, — фыркнула Шипа. — Мне всё гигиенично. И подоконнику ничего не будет, я же бесплотная. Почти.

Вероника отшатнулась. Потому что со стороны это выглядело так: её парень, только что переживший тяжелейшую операцию и ментальную контузию неделю назад, стоит посреди кухни в полотенце и разговаривает с подоконником. Ругает его за негигиеничность. Машет рукой в пустоту.

Бред. Галлюцинации. Психоз. Начинающаяся шизофрения. Посттравматическое стрессовое расстройство с психотическим компонентом. Всё это, наверное, проносилось у неё в голове, и каждый диагноз был страшнее предыдущего.

Мне нужно было доказательство. Быстрое, наглядное, неопровержимое.

— Фырк умел двигать предметы, — сказал я, глядя на Шипу. — Он был привязан ко мне и мог трогать вещи в физическом мире. Ты можешь?

Шипа прекратила вылизываться и посмотрела на меня с тем кошачьим высокомерием, которое означает «ты только что спросил, умею ли я ловить мышей».

— Пфф, — произнесла она. — Он еще и привязался к тебе, дурной бурундук. Стал почти материальным. Полез в ваш мир всеми четырьмя лапами, наплевал на правила, нарушил десяток духовных протоколов. А я свободная. Я не привязываюсь к двуногим. Принципиально. Ваша реальность для меня как чужой язык: понимаю, но говорить не могу. Или, точнее, могу, но с акцентом.

— Можешь сдвинуть предмет? Хоть что-нибудь?

— Может быть. Если дашь импульс. Чуть-чуть Искры, самую малость. Мне нужен мостик между моим миром и твоим, так сказать толчок извне. Попробуем. Даже интересно.

Я повернулся к Веронике. Она стояла у стены, бледная, с телефоном в руке, готовая то ли звонить Серебряному, то ли вызывать «Скорую». Я мягко перехватил её ладонь, опустил телефон.

— Смотри на ложку, — сказал я. — Чайную ложку на столе. Просто смотри.

Она посмотрела. На столе, рядом с чашкой остывшего чая, лежала ложка. Обычная, металлическая, с завитком на ручке. Неподвижная. Мёртвая, как любой предмет, которому не полагается двигаться самостоятельно.

Я потянулся к Шипе ладонью вверх. Она подошла по подоконнику, осторожно понюхала мои пальцы, фыркнула и ткнулась холодным носом в ладонь.

Контакт.

Ощущение было непохоже на Фырка. Фырк был тёплым, пушистым, его энергия ощущалась как мягкий электрический ток, покалывание, щекотка.

Шипа была другой. Холодной, колючей, как горсть инея, которую сунули за шиворот. Её энергетический профиль звенел на высокой частоте, жёсткой и острой, как кошачий коготь по стеклу.

Я влил Искру. Каплю, не больше. Крохотный импульс, искра от зажигалки, ничтожное количество энергии, которое в обычной ситуации не хватило бы даже на диагностический Сонар. Но Шипе хватило.

Мостик встал. Я почувствовал его: тонкий, хрупкий, вибрирующий, как натянутая нить между двумя мирами. На одном конце я, на другом она. Между нами — щель, через которую можно просунуть палец. Или лапу.

Шипа ударила.

Быстро, точно, по-кошачьи. Правая лапа мелькнула, полупрозрачные когти сверкнули зелёным, и на долю секунды, на одно мгновение, они стали почти плотными.

Дзынь!

Чайная ложка взлетела со стола, описала короткую дугу и со звоном грохнулась на кафельный пол. Закрутилась, забренчала и замерла.

Тишина.

Вероника вскрикнула. Коротко, сдавленно, прижав ладонь ко рту. Её глаза метнулись от ложки на полу к столу, к тому месту, где ложка лежала секунду назад, потом ко мне, потом обратно к ложке. Потом она посмотрела на подоконник, на то пустое (для неё) место, где сидела Шипа.

И я увидел, как у неё в голове переключается тумблер. Медленно, со скрежетом, с сопротивлением, но переключается. Из позиции «мой парень сошёл с ума» в позицию «мой парень не сошёл с ума, и это, возможно, ещё страшнее».

— Я не сумасшедший, — сказал я. — Видишь?

— Вижу, — прошептала Вероника. — Господи…

Она медленно опустилась на стул. Посмотрела на ложку. Посмотрела на стол. Потом повернулась к подоконнику и долго, пристально всматривалась в пустоту, как будто надеялась, что если смотреть достаточно внимательно, то кошка проявится, как фотография в растворе.

Кошка не проявилась. Шипа сидела на подоконнике, облизывала лапу, которой только что совершила вторжение в физический мир, и выглядела при этом абсолютно довольной собой.

— Она всё ещё там? — спросила Вероника, кивнув на подоконник.

— На подоконнике. Лижет лапу. С видом победительницы.

— Передай ей, что я… — Вероника запнулась, подбирая слова для ситуации, к которой никакая фельдшерская подготовка не могла подготовить. — Что я рада знакомству. Нет, неправильно. Что я… что я верю. Тебе. Ей. Этому. Всему.

— Она слышит тебя. Духи слышат всех. Просто не все слышат их.

Мы сидели за столом. Чай давно остыл, пирожные были съедены.

Шипа перебралась с подоконника на спинку свободного стула и сидела там, обвив хвостом перекладину, как горгулья на карнизе собора.

Вероника адаптировалась быстрее, чем я ожидал. Впрочем, эта девушка за последний месяц только всего узнала. После такого списка призрачная кошка на кухне была уже не столько шоком, сколько очередным пунктом.

— Так, давай по порядку, — сказала Шипа, устроившись поудобнее. Зелёные глаза горели в полумраке кухни двумя крохотными маяками. — Духи пропадают. Массово. Это не случайность и не совпадение. Некоторые не появлялись месяцами. Другие пропали недавно, буквально на днях. И никто, никто из оставшихся не может объяснить, что происходит. Мы просто чувствуем… убывание. Как будто нас становится меньше. Как будто мир выдавливает нас, как воду из губки.

Я слушал и одновременно переводил для Вероники. Выглядело это, наверное, странно: я смотрел на пустой стул, кивал, потом поворачивался к невесте и пересказывал услышанное своими словами.

— Она говорит, что пропадают духи больниц, — сказал я. — Хранители. Древние фамильяры, привязанные к лечебницам. У каждой старой больницы есть свой, как Фырк был у нашей.

— У каждой? — Вероника округлила глаза. — Их так много?

— Сотни в центральном округе. Были. Теперь пятьдесят. И Фырк среди пропавших.

— Что с ними случилось?

— Никто не знает. В том-то и проблема.

Вероника замолчала, переваривая. Потом сделала то, что делают все практичные люди, столкнувшиеся с проблемой, которая выходит за рамки их компетенции: предложила позвать специалиста.

— Нужно звать менталистов, — сказала она. — Они же работают с этим. С тонкими материями, с астралом, с духами. Серебряный, ты же говорил, он обещал навести справки про Фырка. Где он?

— Хороший вопрос. Он мне СМС написал. Жди, мол. И пропал. Не берёт трубку.

— Тогда напиши ему. Так, чтобы он не мог проигнорировать.

Я достал телефон. Набрал сообщение, подбирая слова так, чтобы менталист, который привык пропускать мимо ушей всё, что не считал приоритетным, обратил внимание.

«Магистр. У нас свидетель. Пришёл ещё один дух, Хранитель из Владимира. Сообщает о массовой пропаже фамильяров по всему центральному округу. Это не только Фырк. Дело серьёзное. Жду звонка».

Отправил. Экран мигнул: «Доставлено». Прочитано или нет — неизвестно. У менталистов, подозреваю, свои отношения с мобильной связью.

Шипа наблюдала за моими манипуляциями с телефоном с тем выражением, которое бывает у кошек, наблюдающих за аквариумными рыбками: любопытство, приправленное лёгким презрением.

— Написал своему ментальному приятелю? — спросила она.

— Написал.

— Толку-то. Менталисты как вороны: когда нужны, их не дозовёшься. А когда не нужны, появляются без приглашения и начинают рыться в чужих мозгах.

— Ты знакома с менталистами?

— Я существую триста лет, двуногий. Я со всеми знакома. С менталистами, с пиромантами, с некромантами, с тем занудой из Академии, который пятьдесят лет назад пытался поймать меня в банку и «изучить». Банка, между прочим, до сих пор стоит у него на полке, пустая. Я тогда нагадила ему в ботинок и ушла через вентиляцию. Достойный финал научной экспедиции.

Вероника, которая слышала только мою половину диалога, смотрела на меня с выражением человека, наблюдающего сеанс спиритизма.

— Она рассказывает о своей биографии, — пояснил я. — В подробностях. Ей триста лет. Сейчас она дошла до ботинка.

— До чьего ботинка?

— Длинная история.

Я убрал телефон. Посмотрел на Шипу. Она свернулась на стуле, обвив хвостом нос, и зелёные глаза слегка потускнели. Устала. Путь из Владимира зимней ночью, вдали от своей больницы, от источника энергии, — это для духа примерно как для человека пробежать марафон с рюкзаком камней.

— Мы разберёмся, — сказал я ей. — Обещаю. Найдём, что происходит с духами. Найдём Фырка. Найдём Ворона и остальных. Что бы это ни было, мы докопаемся.

Шипа приоткрыла один глаз.

— Надеюсь, — пробормотала она сонно. — А то мне спать негде. Знаешь, каково это, остаться без больницы? Как тебе без дома. Только хуже, потому что дом можно купить новый, а больницу нельзя.

— Спи здесь, — сказал я. — На стуле, на подоконнике, где хочешь. Утром поговорим.

— Угу, — она закрыла глаз. Полупрозрачное тело вздрогнуло, контуры чуть размылись, и через секунду она уже выглядела как дымчатое пятно на спинке стула, едва заметное, если не знать, куда смотреть.

Я повернулся к Веронике.

Она сидела за столом и смотрела на меня. В её глазах была усталость, удивление, принятие и нежность, и всё это смешалось в такой коктейль, который я не мог разложить на составляющие.

— Ложись, — сказала она. — Пожалуйста.

Я хотел ответить. Хотел сказать что-то умное, или хотя бы осмысленное, или хотя бы благодарное. Но организм, который последние двенадцать часов держался на адреналине, кофеине и упрямстве, решил, что с него хватит.

Всё, что он копил, всю усталость, всё напряжение, весь стресс, он выплеснул разом, как центрифуга плазмафереза выплёскивает отработанную плазму.

Еле успел дойти до кровати и рухнуть без сил.

Утро началось с кофе и кошки.

Точнее, с отсутствия кофе и присутствия кошки, потому что, когда я добрёл до кухни в одних трусах и первое, что я увидел, была Шипа. Она сидела на подоконнике, умывалась, и в утреннем свете, пробивающемся сквозь стекло, выглядела почти настоящей.

Контуры, размытые ночью, уплотнились. Сине-дымчатая шерсть приобрела серебристый оттенок. Зелёные глаза горели ровным светом, без ночного лихорадочного мерцания.

Если бы не лёгкая прозрачность, через которую угадывался подоконник, её можно было бы принять за обычную кошку. Красивую, ухоженную, слегка надменную, из тех, что живут у профессоров филологии и презирают весь мир с высоты книжного шкафа.

— Ты ещё здесь? — спросил я, наливая воду в чайник. Кофемашину мы ещё не купили, не успели, хотя Вероника обещала «как переедем в новый дом». Пока обходились туркой или растворимым.

Шипа прекратила умывание и посмотрела на меня с тем выражением, которое у живых кошек означает «а ты ожидал чего-то другого, двуногий?».

— А куда мне деться? — ответила она. Голос утренний, хрипловатый, словно она тоже не выспалась. Хотя понятие сна для духа, вероятно, условное. — Обратно во Владимир? Ночью?

Она отвернулась к окну. За стеклом белел зимний двор, деревья в снегу, детская площадка, скамейки. Мирный вид, совершенно не подходящий к разговору о пропадающих духах.

— Там пусто, — продолжила Шипа, и в её голосе проступило то, чего я не ожидал. Уязвимость. Кошачье высокомерие, колючий сарказм, привычная маска «мне плевать на весь мир» дали трещину, и из-под неё выглянуло существо, которому триста лет и которому впервые за эти триста лет по-настоящему страшно. — И холодно. Не физически, другое. Будто кто-то смотрит из углов. Из тех мест, где раньше была только стена, а теперь… тень. Пустота с глазами. Я не знаю, как объяснить это на двуногом языке. Ваш язык слишком грубый для таких вещей.

Я поставил чайник на плиту. Щёлкнул конфорка. Голубое пламя загудело, и его привычный уютный звук показался неуместным рядом с тем, что она рассказывала.

— Оставайся, — сказал я. — Сколько нужно. Здесь безопасно.

— Я и не спрашивала, — фыркнула она, мгновенно возвращая на место маску. Переключение было таким резким, что я почти восхитился. Триста лет практики. — Буду пока шарахаться с тобой. Ты забавный. И у тебя на кухне есть подоконник, на котором солнце по утрам. С тобой как-то… спокойно. Понятно почему хомяк ходит за тобой хвостом.

Она произнесла это между делом, как незначительную мелочь. Но я услышал.

Чайник засвистел. Я снял его с плиты, насыпал кофе в чашку, залил кипятком. Растворимый, дрянной, но горячий. Сделал глоток. Горечь обожгла язык и язвительно напомнила, что жизнь продолжается, нравится мне это или нет.

Она не Фырк. Она другая. Холодная, колючая, без его безумной тёплой энергии. Но она ниточка. К нему, к пропавшим духам, к тому, что происходит. И пока эта ниточка не оборвалась, я буду за неё держаться.

В больницу я пришёл к девяти. Привычным маршрутом: мимо стоянки, через главный вход, по центральному коридору, который за последние месяцы стал для меня таким же знакомым, как собственная квартира. Каждая трещина в линолеуме, каждый выступ подоконника, каждый поворот были вписаны в мышечную память.

Что-то было не так.

Я понял это не сразу, а через полминуты, когда рассеянный утренний взгляд наконец сфокусировался на деталях. Персонал двигался быстрее обычного.

Не бежал, нет. Бег в больничных коридорах — признак экстренной ситуации, и за него Кобрук нещадно выговаривала. Люди шли. Но шли так, как ходят, когда хочется бежать, а нельзя.

Быстрым, целеустремлённым шагом, с напряжёнными лицами и прижатыми к телу папками. Медсёстры перешёптывались у сестринского поста, и шёпот затихал при моём приближении, что всегда служило верным признаком новостей, которые персонал знает раньше начальства.

Санитарка, протиравшая перила лестницы, проводила меня взглядом, в котором читалось сочувствие. Сочувствие санитарки — это плохой знак. Это значит, что информация просочилась до самого низа, а когда она доходит до санитарок, значит, весь мир уже в курсе.

— Разумовский!

Голос Кобрук я узнал бы из тысячи. Высокий, звонкий, с характерными металлическими обертонами, которые появлялись, когда Анна Витальевна нервничала. А нервничала она, судя по этим обертонам, сильно.

Она вылетела из-за поворота, как торпеда в белом халате. Причёска, обычно безупречная, была наспех скреплена заколкой, и выбившаяся прядь болталась у виска, придавая ей вид учительницы, которую разбудили среди ночи и заставили принимать экзамен. Щёки пунцовые, в руках папка с документами, зажатая так, что костяшки пальцев побелели.

— Слава богу! — она схватила меня за локоть, и хватка у неё была удивительно цепкая для женщины, которая выглядела как фарфоровая статуэтка. — Ты где ходишь⁈ Я звонила! Трижды! Абонент не абонент!

Телефон. Я вспомнил, что оставил его на тумбочке, где он благополучно разрядился ночью. А потом взял даже не проверив. Замечательно. Который раз я оказываюсь недоступен, когда меня ищут. Ещё пару таких случаев, и на моей могиле напишут: «Здесь лежит Илья Разумовский. Абонент не абонент».

— Что случилось? — я подстроился под её шаг, и мы двинулись по коридору вместе, в направлении нового корпуса.

— У нас гости, — Кобрук произнесла это слово так, будто оно означало «у нас чума». — Начальство из Владимира. Приехали утром без звонка. Просто явились. Чёрный автомобиль, три человека в мантиях Гильдии, прямиком в новый корпус, как к себе домой. Охрана пропустила, потому что у одного из них жетон Магистра, а жетон Магистра открывает любую дверь. Никто мне не сказал! Я узнала от уборщицы, представляешь? Уборщица пришла и говорит: «Анна Витальевна, там в центре барона какие-то важные люди сидят, я пол мыть побоялась».

Комиссия. Опять. Я мысленно вздохнул с такой тоскливой обречённостью, какую обычно испытывают школьники перед внеплановой контрольной.

Журавлёв. Наверняка он. Глава Владимирской Гильдии целителей, человек, с которым наши отношения проделали путь от холодной войны до вооружённого нейтралитета.

Что ему понадобилось на этот раз? Ревизия? Аудит? Поиск повода закрыть Диагностический центр, который раздражал его одним фактом своего существования? Или что-то новое, что-то, чего я ещё не успел предусмотреть?

Мы прошли через переход между старым корпусом и новым. Двери Диагностического центра были открыты, коридор освещён, на ресепшене сидела медсестра с лицом человека, на которого направили прожектор.

— Где они? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— В кабинете его благородия, — медсестра ответила шёпотом, хотя от кабинета её отделяло полкоридора и две закрытые двери. — У барона фон Штальберга. Пришли час назад. Барон с ними. Никого больше не пускали.

Я кивнул и двинулся по коридору.

Кобрук шла рядом, и я чувствовал исходящее от неё напряжение, как чувствуют тепло от костра. Она нервничала. Не просто нервничала: боялась.

Перед массивной дверью кабинета Штальберга мы остановились. Кобрук глубоко выдохнула, набрала воздуху и потянулась к ручке. Рука дрогнула. Мелко, едва заметно, но я увидел.

Я накрыл её ладонь своей.

— Спокойно, Анна Витальевна, — сказал я тихо. — Я здесь.

Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнула благодарность, быстрая и горячая, как искра от кремня. Кобрук не привыкла быть слабой. Она привыкла быть главной, сильной, несгибаемой. Но сейчас, на секунду, она позволила себе быть просто женщиной, которой страшно.

Я мягко отодвинул её плечом и открыл дверь первым.

Кабинет Штальберга был залит солнечным светом. Панорамные окна, которые барон установил при ремонте, впускали утро целиком, без остатка, и кабинет выглядел как аквариум, заполненный золотистым сиянием.

За столом сидел барон. И улыбался. Улыбка была такой широкой и такой довольной, что я на секунду заподозрил подвох. Штальберг улыбался так, когда дела шли хорошо. Исключительно хорошо. Настолько хорошо, что у окружающих возникал законный вопрос: за чей счёт.

По обе стороны от него, в тяжёлых гостевых креслах, сидели три человека.

Первого я узнал сразу. Магистр Аркадий Платонович Журавлёв, глава Владимирской Гильдии целителей.

Второго я тоже знал, хотя виделись мы лишь несколько раз — когда я сдавал на Подмастерье и уже при комиссии здесь в Муром. Магистр Павел Андреевич Демидов, заместитель Журавлёва.

Он улыбался, и улыбка эта была из тех, от которых хочется пересчитать пуговицы на пиджаке, чтобы убедиться, что все на месте. Лис. Журавлёв — стратег, Демидов — тактик. Один планирует, другой исполняет. Классическая связка.

Третьего я не знал.

Массивный мужчина лет шестидесяти, с квадратной челюстью, коротко стрижеными волосами и военной выправкой, которую невозможно спрятать ни под каким костюмом.

Весёлая компания.

Штальберг поднялся из-за стола, разводя руки с жестом гостеприимного хозяина, принимающего долгожданных гостей.

— О! — воскликнул он, и голос его звенел тем особенным радушием, которое у аристократов служит одновременно приветствием и предупреждением. — А мы как раз вас и ждём! Проходите, коллеги! Присаживайтесь!

Он указал на два свободных кресла напротив гостей. Расстановка мебели напоминала шахматную партию: Штальберг — ферзь во главе стола, три магистра — фигуры по одну сторону, мы с Кобрук — по другую.