Лекарь Империи 15

Глава 9

Первое, что я почувствовал — это свет.

Не тот агрессивный, фиолетовый свет из кошмаров, от которого хотелось зажмуриться и спрятаться под одеяло, а мягкий, рассеянный, какой бывает в хороших больничных палатах, где архитекторы подумали о пациентах, а не только о бюджете. Свет лился откуда-то справа, и даже сквозь закрытые веки я ощущал его тепло на лице.

Голова гудела — не сильно, скорее как отголосок вчерашней головной боли, чем как сама боль, — и во рту стояла та характерная сухость, которая бывает после долгого сна или обезвоживания. Я попытался сглотнуть и понял, что горло словно наждачкой изнутри обработали.

Открыл глаза.

Потолок. Белый, ровный, с аккуратными встроенными светильниками и вентиляционной решёткой в углу. Знакомый потолок, хотя я не сразу сообразил, откуда его знаю.

Повернул голову. Осторожно, потому что резкие движения после того, что случилось в подвале, казались плохой идеей. И увидел стены. Светлые, персикового оттенка. Новое оборудование вдоль них: монитор витальных функций, который тихо попискивал в такт моему пульсу, капельница на штативе, какие-то приборы, о назначение которых я сейчас не хотел думать.

Моя палата. Диагностический центр. Я в своём собственном центре, подключённый к своему собственному оборудованию.

Ирония. Лекарь, исцели себя сам. Или хотя бы позволь другим лекарям тебя исцелить, потому что сам ты явно не справился.

Я попытался вспомнить, как оказался здесь, и память услужливо подсунула мне картинку: разгромленный изолятор, тела на полу, исчезающая воронка и… и пустота. Огромная, зияющая пустота там, где должен был быть…

Фырк.

Имя всплыло в сознании, и вместе с ним пришла боль — не физическая, другая, глубже, в том месте, где, по идее, должна располагаться душа, если таковая вообще существует.

Я машинально потянулся к той связи, которая всегда была между нами — невидимой нити, соединявшей меня с маленьким синим засранцем, — и не нашёл её. Там, где раньше было тёплое, ворчливое, бесконечно раздражающее присутствие, теперь была пустота.

Он действительно…

— Очнулся!

Голос вырвал меня из тёмных мыслей, и я повернул голову к двери. На пороге стоял Семён Величко. Помятый, с тёмными кругами под глазами, в мятом халате, который выглядел так, будто в нём спали как минимум пару ночей, но с широкой улыбкой на лице, которая странно контрастировала с его измученным видом.

— Ну ты нас напугал, шеф! — он шагнул в палату и прикрыл за собой дверь. — Серьёзно, я думал — всё, хана. Стоишь там посреди этого бардака, смотришь в никуда, губами шевелишь, а потом — бац! — и падаешь, как подкошенный. Еле успел поймать, между прочим. Чуть спину не надорвал. Ты, оказывается, тяжёлый.

Я попытался сесть, и мир вокруг немедленно качнулся, напоминая, что вставать пока рано.

— Что случилось? — голос прозвучал хрипло, незнакомо, словно я не пользовался им несколько… — Сколько я…?

— Два дня, — Семён подошёл ближе и налил воды из графина на тумбочке. — Держи, выпей. Два дня ты пролежал без сознания. Серебряный сказал — ментальная перегрузка, мозг просто отключился, чтобы восстановиться. Я, честно говоря, до сих пор не очень понимаю, что там произошло, но главное ты жив. И все живы.

Я взял стакан и сделал несколько жадных глотков. Вода была прохладной, чуть отдавала хлоркой — больничная вода, не бутилированная — но сейчас она казалась мне вкуснее любого вина.

— Два дня? — переспросил я, когда горло немного отпустило. — А Орлов? Серебряный? Ордынская?

— Все в порядке, — Семён присел на край кровати, и по его лицу было видно, что он рад сообщить хорошие новости. — Ордынскую откачали почти сразу, она пришла в себя ещё в тот же день. Слабость, головные боли, но ничего критичного. Серебряный… ну, он выглядел паршиво, не буду врать, рука у него была вывихнута, плюс какие-то внутренние повреждения от магического отката, но его подлатали свои — из Москвы прилетел целый борт со специалистами, представляешь? — и сейчас он уже на ногах. Заходил вчера, спрашивал про тебя.

Я кивнул, обрабатывая информацию.

— А Орлов?

Семён улыбнулся шире.

— Пришёл в себя. По-настоящему пришёл, не как раньше, когда он был… ну, ты понимаешь. Говорит, последнее, что помнит — как ехал на какую-то встречу полгода назад, а потом — провал. Спецы Серебряного говорят, это нормально, память может восстановиться частично или полностью, время покажет. Но главное, что он в сознании, он узнаёт Веронику и разговаривает.

Орлов в сознании. Настоящий Орлов, не марионетка Архивариуса. Мы справились. Мы действительно справились.

Но какой ценой?

Я снова потянулся к той связи, которой больше не было, и снова наткнулся на пустоту. Фырк. Маленький синий комок шерсти, который раздражал меня каждый божий день своими комментариями, своим сарказмом, своей манерой совать нос куда не просят. Который стал мне другом — настоящим другом, хотя я так и не успел ему этого сказать. Он пожертвовал собой, чтобы…

— Илья? — голос Семёна вырвал меня из мыслей. — Ты как? Побледнел весь.

— Нормально, — соврал я и попытался встать. По привычке, потому что лежать в койке, когда столько всего нужно сделать, казалось неправильным. — Мне нужно…

Мир качнулся сильнее, чем в прошлый раз, и если бы Семён не схватил меня за плечи, я бы непременно навернулся с кровати.

— Аккуратнее! — он усадил меня обратно с той профессиональной бережностью, которая говорила о том, что парень многому научился. — Серебряный сказал — твою ментальную защиту, которую он поставил, почти взломали. Ещё чуть-чуть, и ты бы стал таким же, каким был Орлов. Тебе нужен покой, отдых, никаких нагрузок минимум неделю.

— Неделю⁈ — я посмотрел на него так, будто он предложил мне отрезать ногу. — Семён, у меня центр, пациенты, работа…

— Центр работает, пациенты в порядке, работу мы распределили, — отчеканил он с такой уверенностью, что я на секунду усомнился, кто тут начальник. — Тарасов взял на себя координацию, Зиновьева — диагностику, Коровин — процедуры. Мы справляемся. А тебе надо лежать.

Я хотел возразить, но в этот момент понял кое-что важное: мне действительно нужно поговорить с Серебряным. Не про работу, не про центр — про то, что случилось в изоляторе. Про Архивариуса. Про Фырка.

— Мне нужен Серебряный, — сказал я. — Срочно. Нужно его увидеть. Так что я пошел.

Я начал вставать, а Семён нахмурился.

— Он сейчас где-то в больнице, допрашивает персонал. Проверяет других «спящих», как он это называет. Но я могу…

Он договорил. Дверь в палату открылась.

Вероника вошла в палату с двумя стаканчиками кофе в руках и телефоном.

— Семён, я и тебе взяла, ты же не завтракал… — сказала она, оторвавшись от телефон и замерла на полуслове, потому что увидела меня.

Не лежащего с закрытыми глазами, как последние два дня. Сидящего. Смотрящего на неё.

Живого.

Стаканчики с кофе полетели куда-то в сторону — кажется, на тумбочку, хотя я не уверен, что она вообще целилась — и в следующую секунду Вероника оказалась рядом, обхватила меня руками так крепко, что рёбра затрещали, и уткнулась лицом мне в шею.

— Как я переживала, — её голос был глухим, сдавленным, и я почувствовал, как что-то тёплое и мокрое течёт по моей коже. — Идиот. Идиот ты мой героический. Я так боялась. Так боялась, что ты не проснёшься. Что ты останешься таким навсегда — как папа был, с открытыми глазами, но пустой внутри. Я сидела тут, держала тебя за руку, разговаривала с тобой, а ты не отвечал, и я думала — всё, я потеряю вас обоих, и папу, и тебя, и что мне тогда делать, как жить…

Я обнял её в ответ. Неуклюже, потому что руки слушались плохо, но как мог. Почувствовал знакомый запах её ненавязчивых цветочных духов и тепло её тела, и это было… правильно. Это было якорем, который удерживал меня в реальности, не давал провалиться обратно в ту темноту, где ждала пустота и горе.

— Я здесь, — сказал я тихо. — Я живой. Всё хорошо.

— Ничего не хорошо! — она отстранилась, и я увидел её лицо: красные глаза, следы слёз на щеках, тёмные круги под глазами не хуже, чем у Семёна. — Ты чуть не умер! Опять! Сколько раз ты собираешься чуть не умирать, а⁈ У меня сердце не казённое!

Я хотел ответить что-нибудь остроумное, но в этот момент вмешался Семен, который все это время наблюдал за сценой воссоединения.

— Я о том же ему твержу! — его голос был полон возмущения. — Скажи ему, что вставать нельзя.

— В смысле, вставать? — Вероника повернулась ко мне с таким выражением лица, что мне захотелось спрятаться под одеяло. — Ты что, пытался встать⁈

— Я просто…

— Он просто порывался бежать к Серебряному, — с готовностью сдал меня Семён, и я мысленно пообещал себе при первой возможности назначить ему дежурство на неделю вперёд без выходных. — Еле удержал.

— Илья Григорьевич Разумовский, — Вероника произнесла моё имя тем тоном, которым обычно матери отчитывают провинившихся детей, и мне стало немного не по себе. — Ты пролежал два дня без сознания после того, как древний менталист чуть не превратил тебя в овощ. Тебе нужен покой. Отдых. Тишина. А не беготня по больнице!

— Но мне действительно нужно поговорить с Серебряным, — попытался я защититься. — Это важно. Речь идёт о…

— Серебряный сам придёт, — отрезала она. — А ты будешь лежать и никуда не дёргаться. Ясно?

Я открыл рот, чтобы возразить, и тут Вероника обернулась к двери и крикнула в коридор:

— Артём! Артём, иди сюда! Срочно!

О нет.

Не прошло и минуты, как в палату ввалился Артём Воронов — анестезиолог, мой друг и, судя по всему, подкрепление, вызванное для усмирения буйного пациента. Он был в хирургическом костюме, видимо, только что из операционной, и выглядел так, будто готов действовать решительно.

— Что случилось? — он окинул меня оценивающим взглядом профессионала. — О, очнулся. Так, дайте угадаю. Только пришел в себя и уже рвется к скальпелю? Не терпится поставить какой-нибудь сложный диагноз. Пациент буйный…

— Буйный, — подтвердила Вероника. — Пытается вставать. Рвётся куда-то бежать.

— Я не рвусь, — запротестовал я. — Я просто хочу…

— Илья, — Артём подошёл ближе и сложил руки на груди, — давай так. Ты либо ляжешь добровольно и будешь вести себя как нормальный пациент, либо я тебя привяжу к койке. И учти, я сейчас сильнее тебя, у меня есть доступ к мышечным релаксантам, и Гиппократ меня простит, потому что это будет во благо пациента.

— Ты не посмеешь.

— Хочешь проверить?

Я посмотрел на них — на всех троих по очереди. Семён стоял у двери со скрещёнными руками, явно готовый перехватить меня, если я рвану к выходу. Вероника рядом с койкой, с тем выражением лица, которое говорило: «Только попробуй». Артём — напротив, с профессиональной невозмутимостью человека, который точно знает, где лежат шприцы с диазепамом.

Друзья. Они были напуганы. Я видел это в их глазах, в напряжённых плечах, в том, как они сбились вокруг моей койки, словно пытаясь защитить меня от меня самого. Они переживали за меня. Они два дня не знали, очнусь я или нет, и теперь, когда я наконец пришёл в себя, они не собирались позволить мне снова рисковать.

Это было… это было чертовски приятно, если честно. И одновременно немного раздражало.

— Ладно, — я поднял руки в жесте капитуляции. — Ваша взяла. Лежу. Не дёргаюсь. Доволен?

— Почти, — Артём чуть расслабился. — Ещё скажи, что не будешь вставать без разрешения.

— Не буду вставать без разрешения.

— И что будешь слушать лекарей.

— Артём, я сам лекарь.

— В данный момент ты пациент. И будешь слушать лекарей. Повтори.

Я закатил глаза, но повторил:

— Буду слушать лекарей.

— Вот и отлично, — Вероника снова присела на край кровати и взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, и я почувствовал, как часть напряжения уходит из моего тела. — А теперь расскажи, что случилось там, в подвале. Семён говорит — ты стоял посреди комнаты и разговаривал сам с собой. О чём ты говорил? С кем?

Я замер.

Фырк. Она спрашивала про Фырка, сама того не зная. Про моего друга, которого больше нет. Про маленького синего духа, который пожертвовал собой, чтобы спасти меня от Архивариуса. Нас всех спасти.

Как ей объяснить? Как рассказать о существе, которое никто, кроме меня, не мог видеть или слышать? Как описать потерю того, о чьём существовании она даже не подозревала?

— Это… долгая история, — сказал я наконец. — И мне нужно сначала поговорить с Серебряным. Он должен знать некоторые вещи.

Вероника нахмурилась, явно недовольная уклончивым ответом, но настаивать не стала. Вместо этого она сжала мою руку чуть крепче.

— Хорошо. Поговоришь. Но потом расскажешь мне. Обещаешь?

— Обещаю.

Семён переглянулся с Артёмом, и тот кивнул.

— Ладно, я вернусь в операционную. У меня там плановая через час. Но если что — звони, прибегу, — сказал он Веронике и посмотрел на меня с лёгкой угрозой в глазах. — И не вздумай вставать. Я серьёзно насчёт релаксантов.

Он вышел, а Семён тоже направился к двери.

— Пойду позову Серебряного, провожу сюда. А вы… — он покосился на нас с Вероникой, — … ну, вы пока побудьте. Вам, наверное, есть о чём поговорить.

И исчез за дверью, оставив нас вдвоём.

Полчаса ожидания растянулись в вечность.

Вероника сидела рядом, держа меня за руку, и рассказывала про отца — как он пришёл в себя, как узнал её, как плакал, когда понял, сколько времени потерял. Я слушал, кивал, задавал вопросы в нужных местах, но мысли мои были далеко. Там, в подвале. Там, где Фырк…

— Илья? — голос Вероники вырвал меня из раздумий. — Ты меня вообще слушаешь?

— Да, конечно, — соврал я. — Ты говорила про отца.

— Я спросила, как ты себя чувствуешь. Физически. Голова болит? Тошнит?

— Нет, я… — я помолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. — Голова немного гудит, но терпимо. Слабость есть. А так, нормально.

Она посмотрела на меня тем взглядом, которым женщины смотрят на мужчин, когда знают, что те врут, но решают пока не давить.

— Ты о работе думаешь, да? О центре? О пациентах?

Артём бы сейчас возмутился: «Ты только о работе и думаешь!» И был бы прав. Но не совсем. Я думал не о работе. Я думал о Фырке. О пустоте внутри. О том, как жить дальше без него.

Он не мог умереть. Он же дух. А это значит он находится где-то в другом месте. Возможно, там темно и ему страшно. И я, во что бы то ни стало, должен его оттуда вытащить.

Но сказать ей об этом я не мог. Пока не мог.

— Просто… много всего случилось, — ответил я уклончиво. — Мне нужно время, чтобы переварить.

Вероника кивнула и хотела что-то сказать, но тут дверь резко, без стука распахнулась и в палату вошёл Серебряный.

Он выглядел лучше, чем я ожидал. Бледный, с тёмными кругами под глазами, с рукой на перевязи. Видимо, вывих оказался серьёзнее, чем я думал. Но глаза были ясными, а спина прямой.

— Все вон, — сказал он вместо приветствия. — Мне нужно поговорить с лекарем. Наедине.

Вероника вскинулась:

— Он только что пришёл в себя! Ему нужен покой, а не допросы!

— Это не допрос. Это необходимый разговор, — Серебряный посмотрел на неё, и в его взгляде не было враждебности, только усталость. — Вероника Сергеевна, ваш отец жив и в сознании благодаря этому человеку. Я не собираюсь причинять ему вред. Но нам нужно обсудить кое-что важное, и это касается только нас двоих.

Вероника посмотрела на меня, ища поддержки.

— Всё в порядке, — сказал я. — Иди. Я справлюсь.

Она колебалась ещё несколько секунд, потом наклонилась и поцеловала меня в лоб — быстро, почти целомудренно.

— Если что — я за дверью. И если он тебя обидит — я его убью.

— Учту, — Серебряный позволил себе тень улыбки.

Вероника вышла, бросив на него последний предупреждающий взгляд, и закрыла за собой дверь.

Несколько секунд мы молчали, глядя друг на друга. Потом Серебряный подтащил стул к моей койке, сел и уставился на меня в упор. Тяжело, как человек, который очень устал.

— А ну рассказывай, — сказал он без предисловий. — Что произошло в конце? Как ты его выгнал?

Что-то внутри меня щёлкнуло.

Может, это было накопившееся напряжение. Может, горе, которое искало выход. Просто усталость от всего этого дерьма, которое свалилось на меня за последние дни. Но я вдруг почувствовал, как внутри закипает злость — настоящая, горячая, которую я так долго сдерживал.

— Сначала ты рассказывай! — я сам удивился тому, как резко прозвучал мой голос. — Что это, нахрен, было⁈ Мы чуть не сдохли там — все, понимаешь⁈ Ты, я, Ордынская, твои спецназовцы! А Орлов⁈ Ты его чуть не убил своими экспериментами! Ты обещал контроль! Обещал, что справишься! А вместо этого устроил мясорубку!

Палата Грача.

Семён Величко вошёл в палату, где лежал Денис Грач, и первое, что он увидел — это Зиновьеву, которая склонилась над капельницей с таким сосредоточенным выражением лица, словно от правильной настройки скорости инфузии зависела судьба всего человечества.

За те несколько дней, что прошли с момента поступления Грача на лечение в Диагностический центр, многое изменилось — и в самом пациенте, и в отношении к нему персонала.

Семён помнил своё первое впечатление от этого человека: высокомерный, который смотрел на лекарей как на обслугу и считал, что они не ровня ему. И в подметки не годятся, так сказать.

Теперь же на койке лежал совсем другой Грач — похудевший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но со взглядом на удивление ясным и каким-то… мягким, что ли.

Зиновьева говорила, что это эффект от лечения: когда аммиак перестал отравлять мозг, когнитивные функции восстановились, и вместе с ними вернулась способность к нормальным человеческим эмоциям. Семён не был уверен, что всё так просто, но спорить с более опытными коллегами не стал.

— Илья пришёл в себя! — выпалил он с порога, не в силах сдержать радостную новость. — Только что очнулся, уже разговаривает. Даже пытается вставать и командовать!

Зиновьева выпрямилась так резко, что чуть не опрокинула штатив с капельницей, и её лицо — бледное, измученное бессонными ночами — просияло такой улыбкой, что Семён на секунду забыл, зачем вообще сюда пришёл.

— Слава богу, — выдохнула она, прижимая ладонь к груди. — Господи, слава богу. Я две ночи не спала толком, всё думала — а вдруг не очнётся? Вдруг останется таким навсегда? Лежит, глаза закрыты, дышит еле-еле, а мы ничего не можем сделать, только ждать и надеяться… Эти ментальные болезни, они не подчиняются никаким законам медицины. Так непредсказуемы…

— Неужели?

Голос раздался с койки, и Семён повернулся к Грачу. Тот смотрел на них обоих с выражением, которое сложно было однозначно интерпретировать — что-то среднее между облегчением и чем-то похожим на уважение.

— Разумовский очнулся, — повторил Грач тихо, почти задумчиво. — Я в него верил. С первой встречи понял — этот не сдастся. Упрямый, как чёрт, и такой же живучий.

Семён и Зиновьева переглянулись, и в этом взгляде было всё: удивление, недоверие, попытка понять — это тот самый Грач говорит? Тот самый, который ещё неделю назад устраивал скандалы и грозил всех уволить?

— Денис, — Зиновьева первой нашла слова, — вы… вы себя хорошо чувствуете? Голова не болит? Может, воды?

Грач усмехнулся — криво, невесело, но без того яда, который раньше сочился из каждого его слова.

— Нет, Александра Викторовна, я в своём уме. Насколько это вообще возможно после того, что со мной случилось. Просто… — он помолчал, подбирая слова, — … просто когда лежишь тут и понимаешь, что твой собственный мозг тебя предавал месяцами, и даже годами, заставлял делать вещи, о которых теперь стыдно вспоминать, начинаешь по-другому смотреть на людей. На тех, кто помог. Кто не бросил, хотя имел полное право послать к чертям.

Зиновьева отвернулась к капельнице, делая вид, что проверяет соединение трубок, хотя на самом деле Семён видел отчётливо, что она просто пыталась скрыть эмоции на лице.

— Неугомонный он всё-таки, — проворчала она, и в её голосе странным образом смешались раздражение и нежность. — Уже все в больнице знают, что Разумовский лезет во все дыры, куда его не просят. Зачем полез в этот подвал? Чуть не погиб. Пунктик у него какой-то — всех спасать, даже если никто не просит. Спасатель хренов.

— Ты сейчас как бабка старая ворчишь, Саша, — Семён не удержался от смеха, хотя внутри что-то сжалось при мысли о том, каким он нашёл Илью в том разгромленном помещении подвала.

— Да ну его! — Зиновьева махнула рукой, но голос её дрогнул. — Вроде только познакомились, несколько дней всего работаем вместе, а он уже как… как родной, что ли. Переживала за него, как за брата старшего. Глупо, наверное.

Семён смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Грача, который лежал на койке и слушал их разговор с выражением человека, который многое переосмысливает в своей жизни. Лекарь, который ещё недавно был готов уничтожить Диагностический центр, а теперь лежит здесь, в этом самом центре, и его лечат люди, которых он пытался подставить.

И Илья, который всё это организовал. Он поставил диагноз, когда никто другой не смог. Который защитил Зиновьеву от инквизиции. Который полез в подвал, где творился натуральный ад, потому что там был отец его невесты.

«Пунктик спасать всех».

Зиновьева сказала это как упрёк, но Семён вдруг задумался: а что если это не просто черта характера? Что если это симптом?

Грач вёл себя агрессивно и неадекватно из-за отравления аммиаком — его мозг работал неправильно, и это проявлялось в поведении. А что если у Ильи тоже что-то не так? Что если его патологический альтруизм, его готовность рисковать жизнью ради других, его неспособность остановиться и подумать о себе — что если это тоже… болезнь?

Мысль была странной, почти абсурдной, но она зацепилась где-то в сознании и не хотела уходить.

— Семён? — голос Зиновьевой вырвал его из раздумий. — Ты чего завис? С тобой всё в порядке?

— Да, — он моргнул, отгоняя непрошеные мысли. — Просто… задумался. Пойду проверю, как там шеф. Вдруг опять пытается сбежать из палаты.

И он вышел, унося с собой странное, тревожное чувство, которому не мог подобрать названия.

Серебряный смотрел на меня молча, и в его глазах не было ни гнева, ни обиды — только какая-то глубокая, застарелая усталость человека, который слишком долго занимается делом, за которое его не благодарят.

Я ждал ответа на свою вспышку, ждал оправданий или контратаки, но он просто сидел и смотрел, как будто давал мне время выговориться, выплеснуть всё накопившееся.

— Закончил? — спросил он наконец, когда пауза затянулась настолько, что стала неловкой.

— Нет, не закончил! Я хочу знать, какого чёрта…

— Я работал аккуратно, — перебил он, и голос его был спокойным, почти мягким, что странно контрастировало с тем, что я о нём знал. — Как и обещал. Каждый удар выверен, каждое действие просчитано. Я мог раздавить Архивариуса в первые пять минут нашего противостояния. У меня хватило бы сил — поверь, хватило бы с избытком. Но тогда ударная волна прошла бы через проводник.

Он замолчал, давая мне время осмыслить сказанное.

— Через Орлова, — добавил он, вскинув одну бровь. — И он бы умер. Мгновенно. Его мозг просто выгорел бы, как перегоревшая лампочка. Красивая, яркая вспышка — и всё, конец. Я бы победил, Архивариус бы отступил, а ты бы объяснял своей невесте, почему её отец превратился в овощ с мёртвыми глазами.

Я открыл рот и закрыл его снова, потому что не нашёл, что сказать. Он меня удивил.

— Ты… ты сдерживался? — проговорил я наконец. — Всё это время? Принимал удары, когда мог ударить в полную силу?

— У меня есть принципы, лекарь, — Серебряный откинулся на спинку стула и посмотрел куда-то в потолок. — Знаю, выгляжу я как бездушная машина для расправы с ментальными преступниками, и репутация у меня соответствующая — сам её создавал, между прочим, очень тщательно. Но раз пообещал — выполняю. Всегда. Это единственное, что у меня осталось после стольких лет этой работы. Не люблю, когда умирают невинные. Тем более те, кого я обещал защитить. Профессиональная гордость, если хочешь.

Я смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри меня перестраивается, меняет конфигурацию, как мозаика, которую собирали неправильно, а теперь наконец сложили как надо.

Серебряный не был циничным ублюдком, которым я его считал. Он был… человеком. Человеком со своим кодексом чести, своими принципами, своей странной, изломанной, но настоящей порядочностью. Он рисковал жизнью, принимал на себя удары, которые мог отразить, — и всё ради того, чтобы сдержать слово, данное лекарю. Мне.

— Каждый раз, когда Архивариус бил по мне, — продолжал Серебряный, — я мог ответить симметрично. Глаз за глаз, удар за удар. Но это означало бы пропустить энергию через Орлова, и каждый такой обмен отнимал бы у него кусочек жизни. Поэтому я блокировал. Гасил удары собой. Превращал свои внутренности в амортизатор, чтобы до него дошло как можно меньше.

Он криво усмехнулся и коснулся перевязанной руки.

— Результат ты видишь. Вывих — это ерунда, вправили за минуту. А вот внутренние повреждения от магического отката… это посерьёзнее. Мои люди из Москвы три часа надо мной колдовали, чтобы остановить внутреннее кровотечение. Весёлое было времяпрепровождение.

Я протянул ему руку.

— Прости, — сказал я. — Прости, что сомневался. Что орал на тебя. Что думал… всякое думал. Спасибо. За Сергея Петровича. За то, что сдержал слово.

Серебряный посмотрел на мою руку, потом на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Как будто он не ожидал извинений или благодарности, похоже привык к совсем другой реакции.

Потом он подошел и пожал мою руку. Крепко, по-мужски, без лишних сантиментов.

— У меня такая работа, Разумовский, — сказал он с усмешкой. — Напускать туман, строить из себя бездушного ублюдка, держать всех на расстоянии. Если буду добрым и понятным — сожрут. В моём деле доброта воспринимается как слабость, а слабых не уважают. Слабых используют и выбрасывают. А ты… Ты спас дочь Императора. Самоотверженно, когда уже никто не верил и все были против тебя. Это достойно уважения.

Он отпустил мою руку и снова сел на стул.

— Орлова мы вытащили. Залатали. Он в порядке, насколько это вообще возможно после того, что с ним сделали. Уже ест суп, ругается на больничную еду — верный признак выздоровления. Память дырявая, последние полгода помнит урывками, но личность цела. Это он, настоящий, не кукла Архивариуса. Твоя невеста может быть спокойна — её отец вернулся.

Я кивнул, чувствуя, как что-то отпускает внутри. Орлов жив и в себе. Вероника не потеряла отца.

Но кое-что я всё-таки потерял.

Серебряный смотрел на меня, и я видел, что он ждёт чего-то ещё. Конечно объяснения и информации, которую я пока не дал.

— А теперь твоя очередь, — сказал он, и его голос стал другим — не командным, не жёстким, а почти просительным. — Расскажи мне, что произошло в конце. Я был в отключке к тому моменту, валялся у стены как мешок с костями, но даже сквозь беспамятство чувствовал всплеск силы. Такой мощный и чистый… Это был не ты. У тебя нет таких резервов, ты лекарь с Сонаром, а не боевой маг. Так что это было?

Я молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Как объяснить? Как рассказать о Фырке человеку, который никогда его не видел и не слышал?

— У меня был… дух больницы, — сказал я наконец, и собственный голос показался мне чужим, надломленным. — Фамильяр. Я назвал его Фырком. Привязался ко мне с первого дня, как я попал в хирургию. Только я мог его видеть и слышать, для остальных он не существовал.

Серебряный подался вперёд, и в его глазах зажёгся огонёк интереса — профессионального, почти научного.

— Дух? Дух больницы? Откуда? Я слышал легенды, что у очень старых лечебниц появляются Хранители — сгустки энергии, порождённые страданием и исцелением, которые копятся в стенах десятилетиями. Но это считалось сказками, бабкиными байками. Я никогда не видел такого вживую, никогда не встречал достоверных свидетельств.

— Он был реальным, — я почувствовал, как голос снова дрогнул. — Более чем реальным. Разумным. Язвительным. Раздражающим до зубовного скрежета. И преданным — настолько, что…

Я замолчал, не в силах продолжать.

— Что он сделал? — спросил Серебряный тихо.

— Метнулся в канал Архивариуса. Прямо в центр окружности, откуда шла вся эта мерзость. Собрал всю свою энергию и врезался туда, как снаряд. После этого… после этого канал схлопнулся. Архивариус отступил. А Фырк…

— Исчез?

— Я больше его не чувствую. Раньше была связь между нами, я всегда знал, где он, что с ним. А теперь там пустота.

Серебряный долго молчал, глядя куда-то сквозь меня, как будто видел что-то, недоступное обычному зрению.

— Духи — странные создания, — сказал он наконец. — Я не специалист именно по ним, моя область — менталистика, работа с человеческим сознанием. Но кое-что знаю. Они не совсем живые в нашем понимании, но и не мёртвые. Они… другие. Существуют по иным законам, чем мы.

— Что это значит? — я подался вперёд, чувствуя, как в груди затеплилась какая-то безумная надежда. — Он может быть жив?

— Не знаю, — Серебряный покачал головой. — Честно — не знаю. Если он действительно пожертвовал своей энергией, чтобы разрушить канал… это могло его уничтожить полностью. Развоплотить, рассеять по пространству. Но могло и… — он помедлил, подбирая слова, — … откинуть куда-то. В какое-то другое состояние. Духи привязаны к местам, к объектам. Если твой Фырк был духом этой больницы…

— То что?

Серебряный посмотрел на меня задумчиво, и в его взгляде было что-то похожее на сочувствие.

— То он может восстановиться. Со временем. Если здание всё ещё стоит, если в нём всё ещё лечат людей, если энергия продолжает накапливаться… теоретически, он может собраться заново. Как разбитая чашка, склеенная по кусочкам.

— Теоретически, — повторил я горько.

— Теоретически, — подтвердил он. — Практически — я не знаю никого, кто бы это наблюдал воочию. Но если хочешь… у меня есть знакомые в Академии. Специалисты по тонким материям, по духам и сущностям. Могу навести справки. Узнать, есть ли способ проверить, существует ли он ещё в каком-то виде.

Я кивнул, не доверяя собственному голосу.

Серебряный встал и направился к двери, но на пороге остановился.

— Разумовский, — сказал он, не оборачиваясь. — Если твой дух действительно сделал то, что ты описываешь… если он пожертвовал собой, чтобы остановить Архивариуса и спасти тебя… то это был очень храбрый поступок. И очень редкий. Духи обычно не привязываются к людям настолько сильно. Ты, видимо, особенный.

И он вышел, оставив меня одного.