Ленин в поезде. Путешествие, которое изменило мир

Глава 8. Ленин в Лапландии

Ленин велел им игнорировать журналистов – он, как всегда, сам позаботится о прессе. Трудность была в том, что теперь в поезде появились десятки новых пассажиров. Они толпились у дверей “русских” купе и забрасывали их обитателей вопросами. Целая свора репортеров, хором говоривших чуть ли не на всех языках Северной Европы, разом ввалилась в поезд, шедший из Мальмё, когда он, едва рассвело, сделал короткую остановку на пригородной станции под Стокгольмом.

Была пятница, 13 апреля (в этот день Плеханов и его спутники прибыли в Россию), и кое-кто из цюрихской группы уже с ностальгией вспоминал о пломбированном вагоне и спокойном путешествии по немецким равнинам. В это раннее утро им нисколько не улыбалась перспектива стать знаменитостями. Нервы эмигрантов и так были на пределе, они не выспались, белье на пятый день дороги, казалось, приклеилось к телу, они давно не умывались теплой водой и не знали ни минуты уединения.

В таком кислом настроении путешественники прибыли в Стокгольм и, выйдя из вагона, тут же обнаружили очередной приветственный комитет. На перроне их поджидал левый социалист Фредрик Стрём, который накануне не смог прибыть в Треллеборг. Рядом с ним стояли другие представители шведского риксдага и влиятельный бургомистр Стокгольма Карл Линдхаген. Собралась и немногочисленная группа зевак, в которую затесались по крайней мере двое агентов шведской тайной полиции и несколько иностранных шпионов¹. Большую часть дня русские проведут в столице Швеции, и кто-то же должен за ними присмотреть.

Ленин предпочел бы сразу ехать дальше, но до вечера не было ни одного поезда на Норланд. Чтобы с толком использовать проволочку, он загодя составил детальную программу. Прежде всего нужно было добиться от шведов, чтобы они недвусмысленно одобрили его решение проехать через Германию в пломбированном вагоне. Кроме того, он хотел услышать мнения шведских товарищей о войне, мире и революции. Наконец, Ленину нужны были деньги, а кроме того, он надеялся организовать в Стокгольме Русское бюро – большевистское представительство с местным адресом и местным персоналом, которое будет продвигать интересы Ленина на международной арене. Если после всего этого еще останется время, Ленин планировал навестить в расположенной неподалеку тюрьме Лонгхольмен своего старого товарища по Циммервальду Цета Хёглунда.

Наступило пасмурное, но тихое весеннее утро – идеальные условия для фотографов. Кто-то из них и сделал один из самых известных визуальных образов во всей нашей истории. Ленин, не глядя в камеру, в окружении спутников быстрым шагом идет по улице Стокгольма. На вожде тяжелые горные ботинки, и, хотя в целом он выглядит достаточно респектабельно, что-то в его одежде, в том числе и плохо сидящее шерстяное пальто, делает Ленина немного похожим на пугало.

В правой руке Ленин сжимает зонт, выставив его перед собой, словно альпеншток. Даже если он знает, что его фотографируют, он ничем этого не показывает. Ленин полностью поглощен серьезной беседой (этот человек не тратил времени на пустую болтовню) с Туре Нерманом – еще одним шведским циммервальдцем. Нерман на целую голову выше Ленина и одет гораздо более элегантно, однако именно Ленин, этот сгусток энергии, приковывает к себе внимание зрителя.

За этими двумя нестройной группой следуют Крупская и другие товарищи. Фредрику Стрёму приходится почти бежать, чтобы поспеть за остальными. Шведы наняли для своих гостей шесть комнат в отеле “Регина” на улице Дротнингатан. “Горячая и холодная вода в каждом номере. Новейшие усовершенствования, максимальный комфорт”, – сулит железнодорожный путеводитель Брэдшоу за 1913 год².

“В отель Ленин почти бежал, – вспоминал Стрём, – он думал только о том, как бы наконец добраться до комнаты”. Однако башмаки с железными подковками, прочно сработанные сапожником, у которого Ленин с Крупской снимали квартиру в Цюрихе, выглядели не слишком уместно на ногах будущего вождя мирового пролетариата. По словам Стрёма, более привычного к столичным гостиным, Ленина можно было скорее принять за “рабочего, собравшегося на воскресную прогулку в плохую погоду”³. Служащие гостиницы, окинув взглядом неприглядную группу помятых гостей, наотрез отказались впустить хоть кого-то из них. Лишь после того как Стрём удостоверил, что комнаты оплачены вперед, русские получили свои ключи – и блаженную возможность наконец воспользоваться горячей водой.

Но если кто-то собирался отдохнуть и как следует умыться, то у Ленина день уже был в разгаре. Другие еще завтракали, когда он поспешил в забронированный заранее конференц-зал гостиницы, где бургомистр Линдхаген должен был произнести приветственную речь (в качестве темы он выбрал “Свет с Востока”). Затем прозвучало краткое приветствие от лица шведских профсоюзов. Ленин выслушал все это достаточно терпеливо, но на самом деле он ждал, когда, наконец, сможет поговорить с хозяевами о своей поездке.

Ему предстояло заверить шведов, что за все время путешествия у него не было никаких контактов с возможными немецкими шпионами. Он должен быть убедить всех и каждого, что это империалистическая Британия вопиющим образом перекрыла все дороги из Швейцарии и, таким образом, именно британцы несут ответственность за то, что он, Ленин, вынужден был ехать через Германию. Ленин признал, что немцы и в самом деле надеялись извлечь из его возвращения выгоду, однако они просчитались.

Большевистское руководство революцией, – заключил Ленин, – намного опаснее для немецкой империалистической власти, чем руководство Керенского и Милюкова⁴.

В приватных разговорах со Стрёмом Ленин рассказал о своих планах подробнее. Он беспокоился о будущем шведских левых и о том, что его союзник Стрём недотягивает до уровня Брантинга, своего коллеги по риксдагу (“он умнее вас”). Ленин снова и снова подчеркивал необходимость взять в руки оружие, но эту идею шведские товарищи совершенно не разделяли. “Против царской армии с молитвами не пойдешь, – пояснял Ленин, – нужно оружие”. Когда ошарашенный Стрём спросил, как же после этого можно будет избежать военной диктатуры (Керенский представлялся ему кем-то вроде русского Бонапарта), Ленин ответил, что будущую свободу может обеспечить только диктатура пролетариата⁵.

Это были волнующие, страшные и жесткие слова, однако в то же время Ленину была нужна и помощь. Он уже попросил шведских левых одобрить его путешествие через Германию, и Стрём отметил, что Ленин испытал явное облегчение, когда узнал, что Брантинг согласился подписать соответствующую бумагу. Теперь нужны были средства: “Проехать по вашей стране стоит больших денег”, – объяснил он шведам. Во второй половине дня Стрём раздобыл кое-какие деньги у профсоюзов, депутат риксдага Фабиан Монссон также собрал среди коллег некоторую сумму наличными. Говорят, что правый министр иностранных дел Арвид Линдман согласился пожертвовать деньги при одном условии: “Ленин уедет сегодня же”⁶.

Пока Монссон ходил по парламенту с шапкой, Радек сопровождал Ленина в походе по магазинам. Имея при себе некоторую сумму, собранную одной благотворительной организацией, помогавшей русским беженцам, они отправились в настоящий оплот буржуазии: универмаг PUB войдет в историю через три года после визита Ленина, когда в нем стартует еще более блистательная карьера – юной продавщице по имени Грета Гарбо предложат принять участие в рекламной съемке женских шляпок.

Для Ленина настало время сменить свои горные башмаки с подковками на что-нибудь более уместное. Он купил себе городские туфли и выбрал костюм, в котором теперь будет появляться на всех публичных мероприятиях ближайший год с лишним. Двух этих предметов было совершенно достаточно. Предложение Радека купить новое пальто (а заодно и немного белья) было отвергнуто: Ленин едет в Россию делать революцию, а не открывать магазин мужской одежды⁷.

Все эти приветственные речи и утомительный шопинг поглотили всё то время, которое Ленин мог бы провести с Цетом Хёглундом. Плотность ленинского расписания не позволила ему сделать и некоторые другие визиты вежливости. При этом Ленину было хорошо известно, что Парвус сейчас в городе. Толстяк пристально наблюдал за всеми передвижениями Ленина, не в последнюю очередь потому, что всегда был убежден, что всё это ленинское путешествие – его, Парвуса, идея. В ожидании прибытия Ленина (и с благословления своих кураторов из берлинского Министерства иностранных дел) Парвус еще в начале апреля направился в Стокгольм⁸.

Хотя вождь большевиков наверняка отказался бы от встречи, всё же эти два человека весь день находились на расстоянии каких-нибудь двух-трех улиц друг от друга. Публично Ленин избегал малейших контактов с Парвусом, которого клеймил предателем и пешкой в руках немцев; за кулисами, однако, он поддерживал связи с самым видным русским спекулянтом на службе Германии. В последние два года эти связи осуществлялись через Фюрстенберга; на этот раз Ленин решил отправить к Парвусу Карла Радека (как только тот выполнит свои функции в универмаге PUB).

Нагуляв аппетит, Ленин вернулся в “Регину”, где заказал в ресторане бифштекс и съел его, обильно сдобрив перцем и обмениваясь шутками со шведскими товарищами (которые платили за этот обед). А Радек, пока его вождь вкушал сочное мясо, где-то в городе встретился с Парвусом. Беседа была совершенно секретной, и никаких ее записей не сохранилось, однако Ленин никогда не позволил бы такому разговору состояться, не определив заранее в деталях его содержание.

Ленину в первую очередь нужны были деньги на масштабную революционную работу, и Парвус точно знал, где эти средства добыть. Благодаря связям в германском Министерстве иностранных дел Парвус, по словам его биографов,

мог пообещать большевикам огромную поддержку в предстоящей борьбе за политическую власть в России, Радек же был уполномочен принять предложение. События последующих месяцев в достаточной мере свидетельствуют в пользу того, что именно такая сделка была заключена 13 апреля в Стокгольме⁹.

Ленин все это, разумеется, всегда и упорно отрицал. Однако он признавал (потому что это был общеизвестный факт), что попросил Радека остаться в Стокгольме и работать совместно с Фюрстенбергом. Будучи австрийским гражданином, Радек так или иначе не мог рассчитывать, что его впустят в Россию, а перспектива устроиться в ухоженном пригороде шведской столицы по соседству с состоятельным деловым партнером вполне примиряла с тем, что он пропустит какую-то часть революционной драмы. Задачей (по крайней мере официальной) Радека и Фюрстенберга было управление заграничной деятельностью большевиков – пропагандой, сбором информации и постепенной организацией зачатков Социалистического интернационала. Шведская полиция с самого начала была настороже, а вскоре финансовые дела Фюрстенберга оказались и под наблюдением русских властей.

Расставшись с Радеком, русские эмигранты, умытые, сытые и отдохнувшие, отправились на вокзал к вечернему поезду. Известие о визите Ленина в Стокгольм успело распространиться, и, хотя было уже почти темно, около сотни доброжелателей с красными флагами собрались в просторном зале ожидания. Еще больше флажков развевалось над паровозом, пока кочегар бросал в топку уголь. Под пение “Интернационала” Ленина и его спутников проводили к спальному вагону поезда 18:37 на Брекке¹⁰. Им предстояла длинная, почти в тысячу километров, дорога к Полярному кругу – самый долгий отрезок их пути. Благодаря финансовым усилиям Фюрстенберга, не говоря уже о деньгах, собранных шведскими друзьями (и врагами), ленинская группа могла позволить себе нужное количество купе, по четыре жестких полки в каждом (согласно тщательным бухгалтерским записям большевиков, их дорожные расходы в Швеции составили в пересчете на русские деньги 424 рубля 65 копеек)¹¹. Кто-то преподнес Ленину цветы, дамы также получили букеты. Раздался еще один свисток, и шведская столица стала уплывать назад в паровозном дыму навсегда исчез еще один этап пути¹².

Разбудили их затемно: в 5:30 предстояла пересадка в Брекке. После сонного завтрака русские путешественники погрузились в медленный местный поезд, направлявшийся на дальний север. Весь субботний день они наблюдали, как леса и холмы снова погружаются все глубже в зиму. Снега с каждым часом становилось все больше. Местами его было так много, что ветки под тяжестью сгибались почти до земли, превращаясь в экзотические арки, походившие на ребра каких-то гигантских доисторических животных. Лес был так близко, что из окна вагона внимательный глаз замечал то оленя, то полярного зайца, а то и рыжую лисицу, пробирающуюся домой через сугробы. Лосей в этих краях обитало явно больше, чем людей. Редкие городки вдоль железной дороги имели недостроенный вид, характерный для всех приграничных селений. Здания вокзалов на более крупных станциях – Виндельн, Бастутреск, Йорн – казались слишком городскими для такой глуши, а за ними тянулись ряды деревянных домиков и складов. Ближе к одиннадцати часам вечера они прибыли в Боден, впереди была еще целая ночь пути. Вскоре после полуночи они перетащили свой багаж в поезд, который через семь часов должен был доставить их в Хапаранду.

Так далеко на севере солнце встает рано, и сразу после завтрака, как только путешественники управились со своими сэндвичами и чаем, Ленин созвал группу на совещание. Прошедшая ночь была не из лучших, однако он все же выкроил время на чтение. В Стокгольме он скупил все русские газеты, которые только смог найти, и все 36 часов дороги потратил на то, чтобы внимательно их изучить. Везде на первых полосах была декларация Временного правительства о целях в войне и новости о единодушной поддержке этой декларации со стороны Исполнительного комитета. “Предатели! – раздраженно вскрикивал Ленин, не отрываясь от газеты. – Свиньи!” Эта жгучая ненависть была направлена против социал-демократов – в первую очередь Чхеидзе, Церетели и их сторонников¹³. Проведя ночь в подобном раздражающем чтении, перемежавшемся беспокойным сном, наутро Ленин был зол и резок.

Ход совещания был занесен в протокол. На повестке стояло три вопроса: как вести себя на русской границе, дальнейшие планы для Фрица Платтена и ответы, которые должны давать члены группы в случае, если в Петрограде их станут допрашивать агенты буржуя Милюкова. По последнему пункту Ленин продемонстрировал свои юридические познания, хотя его педантичное изложение русского иммиграционного законодательства было небольшим утешением для людей, вполне допускавших, что на границе их могут запросто взять и повесить. В случае каких-либо допросов, решил Ленин, группу станет представлять комитет из пяти человек (с ним самим во главе); остальные должны молчать и ни в коем случае ничего не подписывать.

Но до Петрограда были еще добрые сутки пути. Насущной же проблемой был пограничный пункт в Торнио. Швейцарца Платтена, весьма вероятно, в Россию не впустят, но ведь и с русскими могут поступить так же. Ровно в тот же самый день (чего ленинская группа не знала) на пограничном переходе Торнио завернули датского социалиста Борбьерга, который вез в Петросовет проект неких мирных предложений. По информации немецких агентов, которые оказывали поддержку Борбьергу,

решение было принято Временным правительством в Петрограде и вызвано нотой протеста со стороны Англии¹⁴.

Британцы, похоже, и были главным врагом Ленина в этой глуши. Но возможно, до русских пассажиров доходили также слухи о том, что немецкие офицеры погружают подозрительных путешественников в ванну с какими-то химикалиями, чтобы проверить, нет ли у них на коже секретных записей¹⁵. Страх перед неведомыми опасностями, которые, возможно, грозят на границе, отравил последние часы дороги. В воскресенье в четыре часа утра с небольшим русская группа пересела на очередной медленный поезд, отправлявшийся по новой железнодорожной ветке на юг, к стоящей среди болот прибрежной Хапаранде.

Три часа спустя поезд подполз к дебаркадеру еще не вполне достроенного вокзала, стоящего на высоком берегу реки, над крутым обрывом. Внизу тянулась серая лента Торнион-Йоки. Скованная льдом и припорошенная снегом река была границей того мира, в котором путешественники, как они теперь понимали, существовали в безопасности и относительном комфорте. На другом берегу видна была красивая церковь, ее купол ее чуть возвышался над обнаженными кронами деревьев. Чуть дальше можно было различить красный флаг над крышей русского вокзала в Торнио. Пришло время покинуть уютный кокон. Холод в импровизированном зале ожидания недостроенной конечной станции пронизывал до костей, единственным утешением оказался киоск, в котором продавали неаппетитный кофе и бутерброды. “Но нам было не до еды”, – вспоминала Елена Усиевич¹⁶.

Если бы у русских было время изучить обстановку, они бы заметили, что британцы теперь ближе, чем когда-либо. Каким бы отдаленным и диким ни был этот приграничный городок, он имел стратегическое значение. В момент, когда для союзников было критически важно сохранить (и усилить) свое влияние на русскую политику и русскую армию, пограничный переход Хапаранда-Торнио оставался единственным надежным сухопутным мостиком между Востоком и Западом¹⁷. Елене Усиевич Хапаранда запомнилась как “рыбацкая деревня”, но это ошибка. Городок бурлил разнообразной торговой деятельностью. Только за первые шесть месяцев 1917 года почтовое отделение таможни обработало 27 миллионов писем и посылок¹⁸. Если допустить (весьма оптимистически), что таможенные служащие проводят на рабочих местах по 12 часов в день, это значит, что они обрабатывали в среднем три письма или посылки в секунду (не считая крупногабаритных отправлений). Склад на шведской стороне был доверху набит готовыми к отправке товарами, причем на некоторых грузах значились такие далекие пункты назначения, как Токио или Пекин. Громоздились ящики, бочки, коробки и даже мешки с апельсинами, распространявшими совершенно неуместный в этих краях аромат. Таможенный пункт Хапаранды, как и зимняя санная переправа через реку, давно уже не справлялся с таким потоком товаров. Поскольку железнодорожного моста через Торнион-Йоки пока не существовало, была устроена канатная грузовая переправа, которую поддерживали шаткие мачты, установленные на плавучих понтонах. В апреле 1917 года эта переправа работала безостановочно¹⁹.

Еще одна мысль, которую Усиевич, возможно, пыталась отогнать, сводилась к тому, что туманные арктические сумерки, опускавшиеся на реку, служат идеальной маскировкой. В окрестных лесах и в самом деле процветала оживленная контрабандная торговля самыми разными товарами военного назначения, а туман, в котором растворялись даже громоздкие ящики с грузами, уж точно мог скрыть и человека²⁰.

Разумеется, здесь было полным-полно иностранцев, род занятий которых вряд ли кто-нибудь смог бы точно определить. С первой военной зимы международный Красный Крест использовал деревянный пешеходный пограничный мост для обмена пленными. Летом больных и раненых переправляли через реку на специальной лодке-лазарете, но зимой те, кто мог хотя бы ковылять на костылях, переходили через мост самостоятельно под пристальным взглядом пограничников. Сколько всего пленных прошло таким образом через этот северный пограничный переход, сказать трудно, но, вероятно, не меньше 75 000 – главным образом австрийцы, венгры и турки. Обмен пленными никогда не был безопасным предприятием, и незадолго до прибытия Ленина и его группы в Хапаранде была отмечена вспышка брюшного тифа. Многие странники военного времени нашли здесь свой конец, на кладбище непрерывно появлялись всё новые могильные холмики, и, конечно, одному-другому иностранцу здесь ничего не стоило исчезнуть без следа.

Ленин не поддавался сомнениям. Он и тут, в снежной глуши, вдали от больших городов, затерянный в архипелаге ящиков и мешков, думал только о революции²¹. О безопасности приходилось беспокоиться его спутникам: группу проводили на берег реки и усадили по двое в пятнадцати небольших санях. Эти импровизированные такси, запряженные коренастыми пони, по нескольку месяцев в году сновали взад и вперед по речному льду, покрывая за каждую ездку два с лишним километра. Их нынешние пассажиры, которые сейчас кутались в одеяла, пытаясь спастись от ледяных порывов арктического ветра, каких-нибудь шесть дней назад любовались лазурью швейцарских озер. По мере приближения русской границы некоторые путешественники (в том числе Елена Усиевич) были уже на грани паники – настолько реальной казалась угроза, что сейчас их всех арестуют. Зиновьев вспоминал, что откинулся на спинку саней и любовался небом. Но большинство остальных думали о границе и об ожидавшей их неизвестности.

У англичан в Петрограде составилось неблагоприятное мнение о большевиках. В течение нескольких недель революции Фрэнк Линдли наблюдал их риторику, их программу и их газету.

“Правда” <…> занимает предвзятую позицию непримиримой вражды по отношению к членам Временного правительства и к войне, – записывал он в конце марта. – Первых газета представляет как опаснейших реакционеров, а последнюю – как результат махинаций их и подобных им за границей <…>. Своими безжалостными нападками эта газета вызывает заметную нервозность в среднем классе Петрограда.

Хорошо, что “правительство своевременно обнаружило, что один из издателей газеты находится на службе в тайной полиции”, однако газета устояла²². По-видимому, добавлял Линдли, никто не знает ни имен новых издателей, ни финансовых источников “Правды”.

Такого рода недостаток конкретных данных был в этот период постоянной проблемой. Единственный политик в составе Совета, имя которого Линдли мог назвать с уверенностью (хотя и в неточной транскрипции), был Чхеидзе. Кто были другие активисты и ораторы, оставалось неясным, и скептики испытывали самые мрачные предчувствия по поводу всех без исключения. Тем не менее Линдли казалось, что он может быть уверен в прочности Временного правительства. Оно “не оставляет желать лучшего”, писал Линдли из Петрограда в начале апреля²³. Более проницательный генерал Нокс был, однако, другого мнения, и в Лондоне не знали, кому верить. В любом случае было ясно, что большевики (которых в Лондоне называли не иначе как “экстремисты” и “максималисты”) превратятся в нечто гораздо более опасное, чем просто источник раздражения, если им удастся настроить Россию против войны.

В то воскресное утро, когда Ленин собирался пересечь российскую границу, вопрос о союзнической солидарности уже перестал быть чисто теоретическим. Наступление Нивеля на Западном фронте было назначено на раннее утро понедельника. Согласно первоначальному плану, одновременно и Россия должна была атаковать немцев, но теперь Франция и Англия вынуждены были смириться с задержкой на Востоке. Они были довольны уже тем, что русские солдаты хотя бы не бросают свои позиции, заставляя врага удерживать на Восточном фронте свои дивизии и обеспечивать их всем необходимым. Союзникам казалось, что это минимум, которого они вправе требовать от России, но даже это положение было под угрозой из-за гражданской смуты в Петрограде.

Даже Керенский, и тот, кажется, начал заигрывать с крайне левыми²⁴. Министр юстиции вдруг высказался о неприемлемости аннексий и контрибуций, поставив под сомнение заветные цели союзников в войне и напомнив им, что Петросовет находится в руках социалистов. Единственным рычагом давления, который оставался у Лондона и Парижа, было ограничение экономической помощи. В апреле 1917 года англичане задержали партию тяжелой артиллерии, первоначально предназначавшейся для России, на том основании, что это оружие сейчас нужнее на других участках фронта. Правительство США, только что вступившее в игру, рассматривало возможность удержания обещанного военного кредита в случае, если Россия уступит пацифистам²⁵.

За неделю до начала наступления Нивеля все союзники, следившие за событиями в России, с облегчением отметили, что левые, настроенные против войны, кажется, несколько сдали назад. “Правда” (под влиянием Каменева) смягчила тон, а Церетели творил настоящие чудеса в Петросовете. Локкарт в Москве по-прежнему оценивал большевиков как “наименее удовлетворительный элемент”. В их рядах, писал он, “кажется, есть немецкие провокаторы, и [они], возможно, опираются на немецкие деньги”:

Хотя на такой ранней стадии революции было бы весьма преждевременно высказывать определенное мнение, но у меня такое впечатление, что кампания социалистов теряет почву под ногами. Их газеты читают не так, как в начале революции, и так как свежесть их нападок теряется, им, вероятно, будет труднее добыть достаточно средств для своей пропаганды. Против них уже действует контрпропаганда, и один из результатов действий социалистов состоит в том, что вместе соединились теперь все умеренные элементы общества²⁶.

Бьюкенен из Петрограда вполне соглашался с Локкартом²⁷.

Итак, последнее, чего желали союзники, было неожиданное появление Ленина собственной персоной. У британского правительства не имелось какого-то цельного образа этого человека (в одной из служебных записок он был назван через запятую с другими “иностранными мошенниками”), однако досье Ленина, составленное в ходе его довоенных визитов в Лондон, намекало на некоторые его опасные таланты²⁸.

В последнее время о нем ходили самые дикие слухи. Согласно сообщению Генри Стеннинга, представителя британских социалистов в Копенгагене, во время своего однодневного пребывания в Стокгольме Ленин “высказывал чрезвычайную враждебность по отношению к Великобритании”. Это заставляло поверить и другому слуху, пришедшему через Амстердам и наделавшему там много шума: Ленин якобы заявил, что “через две недели между Россией и Германией должен быть заключен мир”²⁹.

В какой-то момент британцы начали размышлять, не вывести ли им на поле собственного троянского коня: если немцы могут использовать Ленина, почему бы Британии не найти другого русского революционера,

который постарался бы объяснить России, что с ней произойдет, если она будет вести войну недостаточно энергично.

Они уже пропустили в Россию Плеханова, но кое-кто считал, что можно достичь лучших результатов с помощью одного бывшего нигилиста, известного разведке под именем Алексей Федорович Аладьин. Однако у Аладьина не было ни партии, ни даже группы последователей, и неизвестно, чего ждать от этого непредсказуемого неудачника. Резолюция на его досье от 29 марта гласит: “Сохранить в качестве спящего агента”³⁰.

Какая жалость, что эти несчастные швейцарцы вообще разрешили большевикам сесть на поезд! Даже мягчайшему князю Львову пришлось проинформировать официальных лиц в Берне, что отъезд Ленина и его группы из Цюриха – обстоятельство “в высшей степени прискорбное”³¹. Ходили также слухи, что Павел Милюков составил некий список персон нон-грата и пытался убедить своих коллег, чтобы этим лицам запретили въезд в Россию³². Если это правда, размышляли британцы, то Ленин и его друзья вряд ли смогут создать особые проблемы на Востоке.

С точки зрения союзников, лучшая возможность для того, чтобы остановить Ленина, несомненно, представлялась в Торнио. У британцев там был собственный военный представитель. Этот офицер вполне мог провести тайную операцию под прикрытием общей неразберихи и хаоса на границе – не говоря уже о столь удобном тумане. Надо было всего лишь сделать так, чтобы один конкретный большевик больше никогда не вернулся домой.

Сани русских путешественников подтянулись к караульному посту на финской стороне. Приметы границы – лающие приказы, стойки паспортного контроля, железные решетки – были знакомы путникам наизусть: это была часть жизни любого европейского революционера. По впечатлениям Шляпникова, раньше пограничники в Торнио были необычайно придирчивы, но теперь, когда на крыше появился красный флаг, тон персонала (а возможно, и сам персонал) сменился. Немцы тоже рассчитывали на то, что при новом режиме нравы на границе смягчатся. В одном из рапортов говорилось:

Раньше в Торнио было 65 чиновников, всех проезжающих тщательнейшим образом проверяли. Сейчас осталось лишь 16 солдат, и досмотр проводится очень быстро³³.

Группа местных зевак, собравшихся у пограничного поста, забрасывала вновь прибывших вопросами. Волоча за собой свои чемоданы и крепко держа за руки двух детей, спутники Ленина вошли в здание таможни.

Они ожидали чего угодно, но точно не того, что женщин сразу отделят от мужчин. Последовал основательный и пристрастный допрос. Тщательная проверка багажа длилась несколько часов; внимательно изучили даже детские книжки. Некоторые пассажиры должны были раздеться до белья. В прошлом, в годы царистских репрессий, революционерам и в самом деле приходилось иногда зашивать тайные бумаги в одежду, но теперь-то речь шла о свободной России.

Как и ожидалось, Фрица Платтена на границе сразу же завернули назад. Верный швейцарец проторчит в Хапаранде еще три бессмысленных дня в напрасной надежде на то, что решение будет изменено³⁴. Однако российские граждане, конечно, имели другие права. Ленина допрашивали несколько часов подряд, и было похоже, что процедуру затягивают специально. Снова и снова Ленину приходилось рассказывать свою историю: он просто журналист, который возвращается на родину. Время шло, но никто не решался спросить у пограничников, что же будет дальше. За одной из дверей затрещал телеграфный аппарат: британский военный представитель в Торнио пытался связаться с Милюковым.

Весь этот эпизод остается не вполне ясным, хотя множество людей впоследствии заявляли, что были свидетелями происходящего. В 1919 году в довольно бессвязной статье в New York Times бывший американский военнослужащий по имени А. В. Клифот заявлял, что именно он разрешил Ленину пересечь российскую границу. Антисоветские настроения в его стране к этому времени настолько накалились, что мнение Клифота, будто бы большевистскую группу “везли в пломбированном вагоне, чтобы большевистская пропаганда не просочилась в Германию”, кому-то из читателей, возможно, и показалось правдоподобным.

Очевидно, что на самом деле Клифот представлял себе дело весьма смутно, однако он утверждал, что в апреле 1917 года работал в Торнио на паспортном контроле в качестве офицера союзной армии.

Первыми появились патриоты, – писал он. – Они приезжали поодиночке, по двое или по трое, чтобы присоединиться к армии и сражаться против немцев.

Ленин и его группа – это было совершенно другое дело. Клифот сообщает, что один из его коллег телеграфировал Керенскому в Петроград, чтобы уточнить, нет ли здесь какой ошибки: быть не может, чтобы такому типу, как Ленин, позволили перейти границу. Министр юстиции (с присущим ему пафосом, который его в конце концов и погубит) якобы ответил, что демократическая Россия не запрещает своим гражданам въезд в страну. После этого, пишет Клифот, не оставалось другого выхода, как пропустить эти подрывные элементы через границу³⁵.

Есть, однако, и другая версия событий, согласно которой роковую роль сыграл не американский, а британский офицер. По свидетельству полковника Бориса Никитина, главы импровизированной контрразведывательной службы, наспех организованной при Временном правительстве, его британский коллега майор Стивен Элли в начале апреля обратился к Никитину за помощью со “списком из тридцати изменников во главе с Лениным”, которые “через пять дней” должны пересечь границу. Никитин позвонил в Министерство иностранных дел, где надеялся найти Милюкова, но того не было в городе. Заместитель министра Анатолий Нератов отказался подписать приказ об аресте³⁶. У Элли оставался единственный выход: его подчиненный в Торнио, Гарольд Грунер, имевший среди коллег прозвище Шпион, займется Лениным на границе, что бы по этому поводу ни думали русские.

Грунер сделал все возможное. Он тщательно обыскал Ленина и допросил его; чтобы выиграть время, он перерыл его книги и бумаги. Но в конце концов, уже около шести вечера, ему пришлось кивнуть русскому чиновнику, который орудовал резиновым штемпелем. Ничего другого Грунеру не оставалось, так как он был всего лишь младшим офицером и к тому же иностранцем. Но он никогда потом не мог забыть, что именно он “на самом деле впустил Ленина в Россию”.

Будь он японцем, – замечает товарищ Грунера Уильям Герхарди, – он бы совершил харакири³⁷.

Но и Ленин не забыл этот обыск и допрос. Вскоре после прихода к власти он заочно приговорил Грунера к смерти. Этот приговор, однако, так и не был приведен в исполнение, и Шпион позднее даже успел повоевать с большевиками в составе Британского экспедиционного корпуса в Сибири, потерпев, таким образом, не одну, а целых две эпические неудачи, за что благодарный Георг V наградил его орденом Британской империи³⁸.

Ленинская группа ликовала. В Финляндии Ленину всегда легче дышалось, а теперь местные жители толпились вокруг него с расспросами о том, что же будет с Великим княжеством в новую эпоху, наступившую после падения царизма. Несколько дней назад открылась внеочередная сессия Эдускунты – финского парламента. Социалисты здесь были в большинстве, дебаты внушали финскому народу надежду на лучшее, поэтому даже в этих северных краях крестьяне жадно ловили новости. Невзирая на усталость, Ленин сказал несколько вдохновляющих слов о грядущей финской свободе, тактично умолчав о мировой гражданской войне. Затем он направился на почту (которая удачным образом работала в пасхальное воскресенье), чтобы отправить телеграмму своим сестрам в Петроград:

Приезжаем понедельник 11 вечера. Сообщите “Правде”. Ульянов.

Его спутники были так счастливы, что не обращали внимания на жесткость деревянных сидений. Вагоны были полупустыми – в одном из них Ленин даже смог устроиться в полном одиночестве, – но удобства в русском третьем классе были минимальными. Однако о лучшем никто и не мечтал. Позднее они будут вспоминать, как, двигаясь вдоль побережья Финского залива, они словно распрямлялись и начинали дышать привольнее, словно широкая русская колея дала им новое чувство свободы. Несколько часов подряд они двигались на юг в тряском вагоне сквозь кромешную тьму, болтая со случайными попутчиками-крестьянами, или дремали.

На рассвете выяснилось, что снег исчез, хотя серо-бурый ландшафт, казалось, еще не почувствовал весны. Умиротворяющий перестук колес на пару часов прервался чуть севернее Гельсингфорса, где они пересели на поезд, который должен быть доставить их через Териоки в Петроград. Ленин почти не отрывался от чтения. Удалось поговорить с какими-то солдатами (блаженное уединение в пустом вагоне оказалось недолговечным), но главное было – газеты.

Как только они въехали в Финляндию, Ленин сразу купил несколько выпусков “Правды”. Газету все еще было непросто найти, тем более так далеко от Петрограда, так что это была чрезвычайная удача. Развернув номер уже на пограничном пункте в Торнио, он испытал мгновенное удовлетворение от мысли о том, что газета его партии выходит в свободной России, но затем начал вчитываться внимательно. Как и многие литераторы, он, вероятно, прежде всего попытался найти собственные тексты: он заранее послал в Россию, на адрес Александры Коллонтай, две статьи – два первых “Письма из далёка”. Но обнаружилась только одна из них. Статью напечатали в выпусках от 21 и 22 марта / 3 и 4 апреля, в “подвале” на одной из внутренних полос, и не на первой странице, к тому же пассаж с призывом к бойкоту буржуазного правительства был вычеркнут³⁹. С возрастающим беспокойством он внимательно перечитал статью, и его подозрения подтвердились: в тексте было сделано еще несколько купюр, редактура была систематической и последовательной. Кроме того, по мере чтения Ленину стало ясно, что некоторые петроградские большевики всерьез подумывают о союзе с идеологически близкой частью меньшевиков. Именно так и только так можно было понять критическую статью левого большевика Молотова в выпуске от 28 марта / 10 апреля.

Ленин стал готовиться к битве. Его телеграмма, отправленная в начале марта, была недвусмысленной: никакой поддержки Временному правительству, никакого сотрудничества с другими партиями. В “Письмах из далёка” он требовал передачи власти от буржуазных “агентов английского капитала” к рабочей милиции или советам. Кооперация с меньшевиками в его планы категорически не входила. Война, подчеркивал он, есть кровавая капиталистическая авантюра, а никак не революционная самозащита, о которой теперь вел речь Каменев.

Скоро Ленин дочитал до фразы о том, что Россию необходимо защищать от немецких пушек. Ленин знал мягкость профессорской манеры своего старого товарища; сам он никогда не согласился бы с тем, что в военное время обязанность революционера состоит в “усилиях по сохранению фронтовой дисциплины в войне против гуннов”. Политические позиции газеты, очевидно, сдвинулись, тон ее был слишком мягок. Чем дальше Ленин читал, тем яснее ему становилось, насколько его партия (или по крайней мере его ближний круг в партии) отклонилась от идей, которые он им внушал. Ленин был страстным агитатором и мастером “мертвой хватки”; теперь он был намерен одолеть своих колеблющихся сторонников с их мягкими речами и статьями. Он будет стучать кулаком по столу, вычеркивать формулировки, собирать вокруг себя самых верных и воздействовать на Каменева. И вдруг – как гром с ясного неба (Зиновьев вспоминал, что лицо Ленина сделалось пепельно-серым): Малиновский все же оказался провокатором⁴⁰.

Это был удар личного свойства: “Предатель, – бесновался Ленин, – расстрелять мало!” Когда он читал в “Правде” уничтожающий комментарий о сношениях Романа Малиновского со старой охранкой, Ленин не мог не вспомнить о том, как сам он в 1914 году счел слухи о Малиновском злобной инсинуацией – и после краткого расследования в Поронине снял с Малиновского все обвинения. Теперь “Правда” отступилась от предателя. А ведь Ленин совсем недавно послал Малиновскому письмо из Швейцарии, дружеское письмо с новостями и приветами от жены…⁴¹

Теперь перед ним были черным по белому изложенные доказательства того, что Малиновский – двойной агент. Более того, Ленин видел и обвинения в адрес Мирона Черномазова, издававшего “Правду” до войны. Оба, как выяснялось, годами сотрудничали с Охранным отделением. В апреле вся история уже не была новостью, но издателям “Правды” (судя по статье Еремеева в выпуске за 29 марта / 11 апреля) все еще приходилось платить по этим счетам.

В действительности ситуация была намного серьезнее, чем Ленин мог знать в то время. Ряд журналистов плели паутину инсинуаций, распуская слухи о том, что партия большевиков и их газета финансируются “немецкими миллионами”⁴². В Петрограде ходили многочисленные анекдоты на эту тему, в известных кругах “Правду” предлагали переименовать в газету “Провокатор”. Нетрудно было представить, в каком виде будут поданы прессой приключения самого Ленина в его путешествии сквозь немецкие земли.

Когда поезд остановился в Белоострове, уже стемнело. Финляндия, хотя и была частью Российской империи, все же сохраняла определенные внутренние свободы. Реальная же Россия, со всеми ее тюрьмами, жандармами и репрессивными законами, начиналась в Белоострове, поэтому и здесь тоже требовался надежный контрольно-пропускной пункт. Согласно воспоминаниям Бориса Никитина, местная полиция просила патриотически настроенных пассажиров сообщать о подозрительных попутчиках⁴³. Оторвавшись от “Правды”, Ленин настроился на очередной долгий допрос. Вместо этого вагон едва не взяла штурмом восторженная толпа почитателей. Лев Каменев предупреждал встречающих товарищей: “Надо знать Ильича, он так ненавидит всякие торжества”, – но слова его, как обычно, не возымели никакого действия⁴⁴.

Организовать подобающий случаю прием было непросто. Телеграмма, в которой Фюрстенберг сообщал о времени прибытия ленинского поезда, была задержана, так что новость пришла поздно, только в понедельник утром, когда Мария Ульянова сообщила ЦК о телеграмме брата из Торнио. У Шляпникова оставалось меньше пятнадцати часов, чтобы подготовить встречу на Финляндском вокзале, а тем временем небольшая делегация (в которую входили, в частности, Каменев и Раскольников) выехала к финской границе, за сорок километров от столицы, чтобы уже там приветствовать Ильича. Вечерним поездом в Белоостров отправилась и группа рабочих активистов. Но основная масса встречающих прибыла на пограничную станцию из Сестрорецка. Эти люди, заслуженные большевики, рабочие местного Оружейного завода, прошли пятнадцать километров пешком, чтобы своими глазами увидеть прибытие своего вождя.

Перрон одинокой станции был погружен во тьму, шел дождь. Ожидавшие едва могли разглядеть лица друг друга, не говоря уже о самодельных знаменах, которые они принесли с собой.

Наконец, – вспоминал Ф. Раскольников, – быстро промчались три ослепительно ярких огня паровоза, а за ним замелькали освещенные окна вагонов – все тише, все медленнее. Поезд остановился, и мы тотчас увидели над толпой рабочих фигуру В. И. Ленина.

Проводник указал рабочим, где найти Ленина, и они бросились в вагон еще до полной остановки поезда. “Высоко поднимая Ильича над своими головами, сестрорецкие рабочие пронесли его в зал вокзала”⁴⁵. Он был так рад вновь быть на родине, что расцеловался со всеми, даже с Раскольниковым, с которым не был знаком:

Мы все, видевшие Ильича впервые, на равных правах с его старыми партийными друзьями и родственниками целовались с ним, точно давно знали его.

По словам Раскольникова, “он был как-то безоблачно весел, и улыбка ни на одну минуту не сходила с его лица”⁴⁶. Вскоре появился и Каменев, рука об руку с Зиновьевым. Тем временем почти все прибывшие с Лениным большевики собрались в здании вокзала, и Ленин взобрался на стул, чтобы приветствовать собравшихся импровизированной речью. Он еще бодро что-то говорил, улыбаясь и жмурясь на станционные огни, когда раздался звонок к отправлению поезда на Петроград ⁴⁷. Все большевики набились в один вагон, все говорили хором, перебивая друг друга. Ленин повернулся к Каменеву: “Что у вас пишется в «Правде»? Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали...”⁴⁸

В этот радостный вечер в вопросе не ощущалось угрозы.

Теперь Ленин мог доверять Каменеву. Его с товарищами не схватят прямо на Финляндском вокзале. Однако масштабов торжественного приема Ленин представить себе не мог. В понедельник пасхальной недели социалисты задействовали все местные партийные организации, включая и те, которым имя Ленина мало что говорило. На Пасху газеты не выходили, но в рабочих районах столицы “сарафанное радио” работало быстрее газет, и скоро тысячи людей знали о возвращении своего нового вождя.

Фабричные комитеты большевиков отправили на вокзал делегатов. Знамена и полотнища с революционными лозунгами были развернуты, подправлены, а некоторые – сделаны заново. Военный оркестр собрался на репетицию – хотя в последние недели они исполняли одну и ту же музыку настолько часто, что репетиции, собственно, были не нужны. После краткого импровизированного митинга в Кронштадте балтийские матросы направили в Петроград отряд почетного караула⁴⁹.

Исполнительный комитет также был осведомлен о приезде Ленина. Церетели, не желая оказывать поддержку заграничному баламуту, отказался участвовать во встрече на вокзале. Эту обязанность пришлось взять на себя Чхеидзе и Скобелеву, которым не слишком хотелось поздним вечером пасхального понедельника продираться сквозь гигантскую толпу, а потом чинно, словно подружки невесты, восседать в президиуме в зале ожидания Финляндского вокзала. Исполком не возражал против возвращения Ленина и не протестовал против того, что Ленин получил помощь от немцев (хотя это было гораздо более трудным решением). Но Чхеидзе и так уже получил достаточно пинков от Ленина и не хотел получать новых.

К тому же теперь ему было что терять: революция вошла в очень деликатную фазу, отношения с князем Львовым становились все лучше, и появилась надежда на мирные переговоры в Европе. Председатель Петросовета, погруженный в глубокую скорбь о погибшем сыне, в самом мрачном настроении принялся репетировать приветственную речь, а Скобелев, чтобы скоротать время, непрерывно и несмешно шутил.

Не получив официального приглашения, Суханов все же присоединился к встречающим. Потребовалось некоторое время, чтобы добраться до вокзала, а потом проникнуть внутрь. Площадь была запружена толпами народа, солдатами, матросами, автомобилями:

Большевики, умея вообще блеснуть организацией, <…> видимо, готовили самый настоящий триумф ⁵⁰.

Речь шла о чем-то большем, чем просто встреча группы путешественников. Организаторы в первую очередь стремились затушевать то неприятное впечатление, которое произвел факт согласия Ленина на немецкую помощь. Если раньше буржуазная пресса на все лады обсуждала “германские миллионы” “Правды”, то теперь налицо был живой изменник – русский подданный, который только что воспользовался гостеприимством кайзера. Устроенное большевиками торжество по поводу возвращения своей суперзвезды было их ответом на “дышавшую злобой” (даже с точки зрения Суханова) кампанию в прессе.

Большевики Петрограда превзошли самих себя. На платформе, по словам Суханова,

по всей длине шпалерами стояли люди – в большинстве воинские части, готовые взять “на к-раул”; через платформу на каждом шагу висели стяги, были устроены арки, разубранные красным с золотом; глаза разбегались среди всевозможных приветственных надписей и лозунгов революции, а в конце платформы, куда должен был пристать вагон, расположился оркестр и с цветами стояли кучкой представители центральных организаций большевистской партии.

Даже поздний час организаторы сумели обратить к своей выгоде:

В двух-трех местах из толпы высовывались страшные контуры броневиков. А с боковой улицы двигалось на площадь, пугая и разрезая толпу, неведомое чудовище – прожектор, внезапно бросавший в бездонную, пустую тьму огромные полосы живого города – крыш, многоэтажных домов, столбов, проволок, трамваев и человеческих фигур⁵¹.