Ленин в поезде. Путешествие, которое изменило мир

Глава 6. Пломбированный вагон

После всего этого первые два часа поездки казались отдыхом, по крайней мере по стандартам большевиков. Отъехав от Цюриха, пригородный поезд шел по краю долины, покрытой промерзшими обрубками виноградных лоз. Для большинства пассажиров зрелище серых ферм и далеких альпийских склонов было давно привычным. Но перед Нойхаузеном поезд замедлил ход, и у всех захватило дыхание – прямо под ними шумел Рейнский водопад, самый большой в Европе. Станция Нойхаузен, одна из последних перед границей, заставила пассажиров забыть о романтике: через несколько миль, в пограничном Шаффхаузене, их поджидала целая команда швейцарских таможенников. И пусть немцы обещали этой банде иностранцев свободный проезд через свою территорию – швейцарцы сразу же дали ясно понять, что они-то никаких соглашений не подписывали.

Ленин и его спутники должны были выйти из вагона. Пока они ждали (на платформе № 3), таможенники рылись в их поклаже – пледах, книгах, провизии. Выяснилось, что на время войны введены особые правила вывоза продуктов из Швейцарии. Колбас и сыра оказалось больше разрешенного количества, однако сваренным вкрутую яйцам было дозволено следовать дальше. Потрясенные пассажиры наблюдали, как обращается в ничто их недельный запас еды (от него остались только тщательно пересчитанные бутерброды и таможенные квитанции).

Все и так уже достаточно нервничали, но чуть дальше, в Тайнгене, еще одна группа людей в униформе провела еще один тщательный досмотр. Когда швейцарский поезд достиг конечной станции Готтмадинген, откуда до Германии оставалось всего несколько метров, пассажиры были уже близки к панике. Мало того, на платформе виднелись две мрачные фигуры в серой униформе – именно таких типов присылают, когда планируется внезапный арест.

Эти два немецких офицера и в самом деле были отобраны самым тщательным образом. Младший из них, лейтенант фон Бюринг, понимал по-русски (о чем пассажиры не должны были догадаться). Его командир ротмистр фон дер Планиц получил подробные инструкции лично от заместителя начальника Генерального штаба – обер-квартирмейстера Эриха фон Людендорфа¹. После стерильных швейцарских бюрократов Бюринг и Планиц в своих сверкающих сапогах, отдававшие честь с четкостью часовых механизмов, выглядели точь-в-точь как карикатурные немцы из какого-нибудь пропагандистского военного фильма. Они приказали русским построиться в две шеренги в зале ожидания третьего класса – мужчины по одну сторону, женщины и дети по другую. Мужчины инстинктивно сгрудились вокруг Ленина – словно муравьи вокруг своей гипертрофированно огромной царицы². Шли минуты, никто не решался заговорить, но каждый спрашивал себя: как же мы умудрились сами забраться в этот немецкий капкан.

За время этой паузы немцы могли, вероятно, пересчитать вновь прибывших, присмотреться к ним и еще раз изучить их багаж. Возможно, это был рассчитанный ход, сразу дававший понять русским, кто здесь главный. Когда офицеры решили, что желаемый эффект достигнут, они без каких либо объяснений вновь вывели группу на перрон. Там уже ждал окутанный белым паром локомотив. Берлин до последней запятой соблюдал условия соглашения.

Эта поездка и так уже обошлась немцам настолько дорого, учитывая и деньги, и зеленый свет для поезда через всю Германию (бесценная услуга в военное время!), что они вполне могли бы расщедриться на пуховые перины и бесплатное шампанское для Ленина и его группы, однако русские эмигранты не притязали ни на что, кроме самых дешевых мест. Именно это они и получили: в единственном вагоне этого поезда, деревянном и выкрашенном в зеленый цвет, было три купе второго и пять купе третьего класса, а также две уборные и багажное отделение. Это и был знаменитый впоследствии “пломбированный вагон”. На самом деле все меры безопасности сводились к тому, что, как только все эмигранты заняли свои места в вагоне и были пересчитаны, три из четырех дверей со стороны перрона были заперты³.

Неловкий момент возник, когда русские решали, кто где (и с кем) будет сидеть. Сначала Ленин с женой отнекивались, но потом все же согласились занять первое из трех купе второго класса в передней части вагона. В двух других разместились те, кто ехал с женщинами и детьми. Георгий Сафаров и его жена Валентина вместе с Инессой Арманд, Ольгой Равич и Радеком уселись в купе рядом с ленинским, следующее заняла чета Зиновьевых и еще две семейные пары. Остальные пассажиры разместились в жестких и душных отделениях третьего класса. Немецкие сопровождающие ехали в задней части вагона. Чтобы поддержать иллюзию того, что у русских нет никаких контактов с врагом, на полу между соответствующими частями вагона провели меловую черту. Пересекать эту черту имел право только официальный посредник – швейцарец Фриц Платтен.

Поезд тронулся и медленно двинулся на север. Сгустились сумерки. Ленин стоял у окна своего купе, заложив большие пальцы в кармашки жилета, – скромная фигура в пыльном костюме. За своим отражением в стекле Ленин различал начинавшие зеленеть ольховые рощи. В длинных тенях сумерек еще можно было угадать белое и желтое – анемоны и чистотел, первые полевые цветы наступающей весны. Долина расширялась и переходила в поля, Швейцария исчезла за клубами паровозного дыма, ритмичный стук колес рождал ощущение энергичного импульса, целеустремленности, неуклонного движения вперед. Однако Ленин не успел вполне отдаться этому завораживающему, гипнотическому чувству: заскрипели тормоза, и поезд снова замедлил ход.

В темноте ночи едва можно было различить крутой утес потухшего вулкана Хоэнтвиль, который, словно гигантская пирамида, возносился на 700 метров над окружающими холмами. Гора, увенчанная средневековой крепостью, были единственной достопримечательностью городка Зинген, в котором пассажирам поезда предстояло провести ночь. Рядом с железной дорогой громоздилась фабрика – воплощение эпической мощи капиталистического способа производства. Из ее огромного, похожего на крепость здания с утра до вечера лился неиссякаемый поток пакетиков с прославленным порошковым супом “Магги”.

На ночь вагон с русскими эмигрантами отогнали на запасной путь, а немецкая паровозная бригада отправилась ночевать в город. Ночная фабрика молчала, луга и леса погрузились в тишину, уснул и городок Зинген. Словно для контраста, в “русском” вагоне стоял дым коромыслом. Особенно шумным оказалось купе рядом с ленинским (раньше этот факт несколько заглушался стуком колес): от самой швейцарской границы пассажиры пели “Марсельезу”, а теперь из купе доносились взрывы смеха, прерываемые баритоном Радека и звонким голосом Ольги Равич. Настроение пассажиров в особенности поднялось после того, как Планиц и Бюринг отправились в город, притащили оттуда немецкое пиво и гору бутербродов и переправили все это через меловую черту⁴.

Ленин был не из тех, кто готов долго терпеть утомительных соседей. Он ворчал и даже несколько раз стучал в стенку купе. Однако шум не стихал, а деваться было некуда – у Ленина даже не было возможности выйти из вагона и размять ноги. Именно в эту ночь в Зингене он начал сочинять свои знаменитые впоследствии правила поведения в поезде. Первое правило гласило, что определенные часы, отведенные на сон, суть часть коммунистической дисциплины. Таким образом, сон переставал быть частным делом того или иного товарища, он становился партийной обязанностью каждого большевика. Кроме того, Ленин сделал попытку отселить Равич в другой конец вагона. Однако вопиющая несправедливость этого решения была очевидна всем, так как больше всего шума производил Радек. Итак, Равич была спасена, а Ленину ничего не оставалось, как вернуться в свое купе и поплотнее притворить за собой дверь. По мере того как бутерброды постепенно заканчивались, соседи перешли на шепот, а хохот сменился сдавленным смехом.

Кроме того, они курили! Ленин с самого начала запретил курение в купе и коридоре вагона, а поскольку возможность на минутку выскочить на перрон и сделать пару затяжек была совершенно исключена, единственным местом для курения оказался туалет на “русской” половине вагона (второй туалет остался на немецкой территории). Очень скоро в туалет выстроилась длиннющая очередь, причем тем пассажирам, которые намеревались использовать туалет по его первоначальному назначению, приходилось занимать места за толпой курильщиков. Решение Ленина (которое Радек назвал “примером организационной партийной работы”) состояло в том, чтобы выдавать билеты в туалет: курильщикам вручались билеты “второго класса”, а некурящие получали билеты “первого класса”, дававшие приоритет на посещение туалета. В результате шумная очередь под дверью ленинского купе быстро рассосалась, однако Радек и компания продолжали громогласно обсуждать сравнительную ценность, с философской точки зрения, двух типов физического императива⁵.

Поспать так никому и не удалось. Наутро все сидели с красными глазами, разбитые, раздраженные и с отвратительным вкусом во рту. Когда в пять часов утра раздался свисток локомотива, а шипение выпускаемого пара заглушило песню скворцов, все испытали облегчение.

В это второе утро путешествия, во вторник 10 апреля (28 марта по русскому календарю), поезд шел вверх по долине Неккара, между Шварцвальдом и Швабскими Альпами. Миновали готический городок Ротвайль и древний замок Хоэнберг в Хорбе… Пассажиры дремали. Тихие холмы настраивали на покой. Лишь время от времени глаз развлекался зрелищем очередной игрушечной деревушки с непременной маленькой церковью, увенчанной куполом-луковкой.

Поражало почти полное отсутствие людей; поля лежали в запустении, а мужчин трудоспособного возраста, которые могли бы их обработать, и вовсе не было видно. Редкие прохожие выглядели изможденными и передвигались очень медленно. Когда поезд замедлял ход, крестьяне провожали взглядом пассажиров, жевавших у окна свои бутерброды, но значение этих голодных взглядов русские поняли только потом, когда узнали, что белого хлеба в Германии практически не видели с самого 1914 года⁶. Немецкая пресса предусмотрительно оповестила население о том, кто именно едет в поезде (у Берлина появилась, наконец, возможность выказать доброжелательность), но враждебность местных жителей объяснялась именно тем, что проезжающие были сыты, – а не тем, что они были социалисты или русские.

В немецких пейзажах для пассажиров было мало интересного: они их хорошо знали по поездкам на конференции довоенного времени. Знакомы были и станции: Тутлинген, Херренберг, затем Штутгарт. Даже Ленин уже не стоял у окна, пока другие спали или болтали друг с другом в очереди курильщиков. Все пытались подавить тягостное впечатление от зрелища истощенной Германии, которую они привыкли видеть великой и процветающей державой, вдохновляющим образцом для всех других стран.

В городах мужчин тоже почти не было. На некоторых станциях люди на перроне грозили пассажирам в окнах вагона кулаками и разворачивали перед ними газеты с карикатурами на свергнутого царя. Елена Усиевич вспоминала впоследствии, что полиция пыталась отогнать зевак от поезда, но образ голодных злых призраков преследовал ее еще много лет⁷. Более восторженные члены русской группы предпочитали видеть в гневе немцев доказательство того, что Германия и сама стоит накануне революции, – и на просторах Баден-Вюртемберга вновь и вновь звучала “Марсельеза”, пока немецкие офицеры охраны не указали Платтену на неуместность исполнения на территории Германии гимна враждебной державы. Певцам ничего не оставалось, как опять впасть в дрему.

В середине дня вдруг появилась возможность развлечься. Началось с того, что Платтена вызвали в немецкую часть вагона: ротмистр фон дер Планиц желал знать, согласится ли Ленин принять нового пассажира – Вильгельма Янсона, который, оказывается, уже находился в поезде. От плана внедрить его в группу русских (“в качестве представителя немецких профсоюзов”) в самом начале поездки, в Готтмадингене, немцам пришлось отказаться, однако они все же посадили Янсона в вагон в Карлсруэ в надежде, что Ленин даст согласие.

Но сначала нужно было куда-то спрятать Радека. Будучи австрийским подданным, он вряд ли мог сойти за русского эмигранта, мирно возвращающегося в Петроград. Недоброжелательный наблюдатель мог бы указать, что Радек – военнообязанный и вообще-то должен в настоящую минуту находиться на фронте. Кроме того, сразу несколько деятелей немецкого профсоюзного движения очень хотели бы задать Радеку пару вопросов по поводу его довоенных делишек: речь шла о краже личных вещей товарищей (несколько книг, чье-то пальто и какая-то шляпа), а также о присвоении денег из партийной кассы. Чтобы Радек не попался Янсону на глаза, его спрятали в багажном отделении, выдав ему для развлечения кипу газет и наказав сидеть тихо. Только после этого Ленин передал через Платтена свой официальный ответ на товарищеский запрос Янсона:

Скажите ему, что, если он проникнет на нашу половину вагона, мы его поколотим⁸.

Пусть ленинский вагон не был особенно комфортабельным, но во всяком случае в нем хватало места. Другие революционеры, которые в настоящий момент добирались в Петербург из своей сибирской ссылки, и мечтать не могли о таких сиденьях, как в немецком третьем классе. После того как петроградский Совет разрешил солдатам пользоваться гражданским транспортом, каждое путешествие по железной дороге в России превратилось в нескончаемую битву за места. Поезда были забиты мужчинами в серых шинелях – солдаты ехали на фронт, в отпуск или из отпуска, были среди них и небольшие группы дезертиров⁹. Самые отчаянные пассажиры гроздьями висели снаружи, уцепившись за двери. Колесные рессоры протестующе скрипели под весом перегруженных вагонов. Британский дипломат с купейным билетом до Баку, прибыв к поезду на вокзале в Петрограде, обнаружил, что все места в его купе заняты солдатами и матросами.

Начальник вокзала <…> сказал, что попытка выдворить их вон может кончиться кровопролитием, – сообщал генерал Нокс в Лондон. – Пришлось отказаться от идеи ехать в тот вечер.

В некоторых городах стало совершенно невозможно пользоваться трамваями, поскольку все они тоже были набиты пассажирами в солдатских шинелях, не собиравшимися платить за проезд¹⁰.

Но политических ссыльных в России не пугали все эти неудобства, они ехали и ехали. Среди первых в Петроград вернулись два видных большевика: многолетний помощник Ленина Лев Каменев и Иосиф Сталин; оба они прибыли в столицу 12 / 25 марта. Но первая настоящая звезда явилась в Петербург чуть позже, 18 / 31 марта. Этому человеку предстояло сыграть ведущую роль в революции. Как и Ленина, его ожидали в Петербурге с величайшим благоговением; как и Ленин, он провел свое путешествие в напряженных размышлениях.

Грузин Ираклий Церетели обладал манерами князя и вкусами поэта. Тридцатишестилетний красавец, в пышных усах которого почти не было седины, он словно сошел с портрета работы Пиросмани: знаменитому грузинскому примитивисту наверняка понравились бы его пепельное лицо и бархатные, словно у лани, темные глаза. Он совсем не был похож на рябого Сталина с его волчьим оскалом.

Церетели происходил из привилегированного класса, но с ранней юности со всей своей энергией и темпераментом отдался делу революции. В 1907 году Церетели стал депутатом Думы, однако после ее разгона в том же году был осужден на несколько лет тюрьмы и длительную ссылку, в результате чего его моральный авторитет в стане левых был необычайно высок. В отличие от Ленина, Церетели всю свою жизнь провел в пределах Российской империи. В 1917 году, когда началась революция, он жил на поселении под Иркутском. Географически он в этот момент находился вдвое дальше от Петрограда, чем Ленин, и это с самого начала во многом определило реакцию Церетели на революционный кризис.

Известие о Февральской революции достигло Иркутска на одном из последних почтовых поездов царского времени¹¹ Заголовок в газете, которую 2 / 15 марта кто-то беззаботно оставил на столе в губернском управлении, вызвал в городе целую бурю. Солдаты местного гарнизона почти сразу перешли на сторону революции, и старый режим в Иркутске прекратил свое существование. Созданный тут же местный комитет самоуправления, в который вошел и Церетели, немедленно арестовал губернатора, выпустил заключенных из городской тюрьмы и провозгласил наступление эры свободы в Иркутске.

Несколько дней в городе царила ничем не сдерживаемая эйфория, тем более что никакого сопротивления революции никто не оказывал. Однако даже в далеком Иркутске, почти за 5000 километров от фронта, революционеры вынуждены были считаться с тем, что война продолжается. Как бывший член Думы и прагматик, Церетели был убежден, что Россия не может просто бросить поле боя. Как и Чхеидзе и другие члены петроградского Исполкома, Церетели боялся прусской агрессии так же сильно, как желал скорейшего мира.

Революция должна найти в себе силы закончить ее [войну] так, – писал он, – чтобы не поступиться идеей свободы и спасти страну. В противном случае она сама должна была стать жертвой внешнего врага и внутренней контрреволюции¹².

Случай проверить эту теорию представился очень скоро. Иркутск был важнейшим перевалочным центром на Транссибирской магистрали. Пули и винтовки, муку и сталь, каучук и взрывчатые вещества – все это везли через Иркутск из Владивостока. Церетели вовсе не был ястребом, он еще с 1914 года выступал против военных кредитов правительству. Но теперь, в одно прекрасное утро революционного марта, к нему обратились иркутские железнодорожники с вопросом о том, как им теперь поступать с военными грузами. Разрешить их транспортировку означало бы поддержать войну, но Церетели не мог обречь на верную гибель русских солдат – возможно, сыновей иркутских матерей, – оставив их без оружия и боеприпасов. Не мог – даже ради общеевропейского мира¹³.

Этот момент Церетели впоследствии вспоминал как психологически переломный¹⁴. Мучительно трудно было совместить теорию марксизма и практику управления. Через десять дней подобного напряжения нервы Церетели не выдержали. Садясь в поезд до Петрограда, он надеялся за время долгой поездки прийти в себя.

Его путешествие оказалось более коротким, чем у Ленина, но оно не было таким же гладким и спокойным. Ленин и его спутники были ограждены от любых контактов с немецким населением, в то время как Церетели и других политических ссыльных, ехавших на том же поезде, то и дело дергали с места и просили выступить с речью перед местными жителями, толпы которых собирались на каждой станции. Сам Церетели, от переутомления начавший кашлять кровью, мог только слушать, но публика, перед которой выступали его товарищи, была возбуждена, полна энтузиазма и смутных идей. “Было впечатление, что народ искал вождей”, – вспоминал Церетели¹⁵.

Престиж Петроградского совета здесь, в провинции, был необычайно высок и далеко превосходил авторитет Временного правительства, но никто не понимал, каким образом эти две институции планируют поделить между собой власть. Церетели казалось, что он это понимает, и он считал, что обязан объяснить это и другим – причем с учетом политической неискушенности аудитории. Из его подробных заметок видно, что он считал революцию буржуазной, рассматривал ее как первую стадию длительного процесса и был убежден, что рабочие должны признать Временное правительство. По мысли Церетели, петроградский Совет, как и все советы, возникшие в городах провинции, призван быть

не органом, который борется за власть с правительством, а центром сплочения и политического просвещения трудящихся классов, гарантией того, что эти классы сохранят свое влияние на ход революции¹⁶.

Сформулировав эту мысль, он взялся за газеты. Чем ближе поезд подходил к столице, тем больше вырастала темная тень войны. Из газет можно было понять, что положение Временного правительства становится все более трудным. У его буржуазных лидеров были серьезные разногласия в том, что касалось обязательств России перед союзниками, но все они, кажется, были уверены, что народ, освобожденный революцией, найдет в себе достаточно свежей энергии, чтобы воевать до победы. Даже “Известия” держались в целом патриотического направления. В одном из свежих выпусков был напечатан манифест Совета от 14 / 27 марта; некоторые пассажи этого документа наполняли сердце Церетели гордостью.

Мы будем стойко защищать нашу свободу, – читал он, – от всяких реакционных посягательств как изнутри, так и извне. Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой¹⁷.

В следующем выпуске газета сообщала о демонстрации Семеновского резервного батальона, который в парадной форме и с военным оркестром явился к Таврическому дворцу, чтобы заявить свои требования. “Война до победного конца!” – было начертано на красных полотнищах, “Да здравствует свободная Россия!” и “За свободу и победу над Вильгельмом!”. Этот репортаж мало что говорил о настроениях более широких кругов общественности, но к моменту, когда поезд подходил к петроградскому перрону, Церетели был уже искренне убежден, что солдаты в целом категорически против любого постыдного и поспешного мира.

Ленин также использовал свое путешествие для того, чтобы еще раз уточнить некоторые идеи. Он непрерывно работал, делая заметки в линованном блокноте или приглашая к себе в купе кого-нибудь из доверенных спутников для обсуждения того или иного вопроса¹⁸. Его стратегическая догма диктовала, что ведущую роль в революции будет играть Европа, а Россия с ее отсталым крестьянским населением обречена плестись в хвосте¹⁹. Однако, размышляя о будущем революции, он не имел возможности оценить степень готовности немецких товарищей к восстанию.

Непосредственно соприкоснуться с местным населением ему удалось лишь однажды, да и то случайно. Ранним вечером 28 марта / 10 апреля поезд сделал остановку во Франкфурте. Так как “русский” вагон мог привлечь к себе ненужное внимание (в утренний час пик на вокзале было особенно многолюдно), то его отогнали на отдаленный запасной путь, а немецкие стражи вместе с Платтеном снова ушли на ночь в город – повидаться с друзьями, выпить пива, да и просто размять кости. Именно в тот момент, когда никакой охраны не было, в одинокий вагон через незапертые двери вломилась группа немецких солдат. “В каждой руке у них было по бутылке пива, – вспоминал Радек, – и они набросились на нас с небывалым рвением, желая немедленно узнать, будет ли заключен мир и когда”.

Немецкие власти не хотели, чтобы столь возмутительное общение повторилось. Русские несколько выбились из расписания во Франкфурте, так что на следующее утро в Галле, чтобы пропустить поезд Ленина, пришлось задержать личный поезд самого кронпринца²⁰. Прибыв в Берлин 29 марта / 11 апреля, ленинский поезд все еще сильно опаздывал, и когда вагон вновь отогнали на ночь на дальние пути, охране пришлось позабыть и о пиве, и о развлечениях в городе (хотя несколько тарелок с тефтелями и другими закусками немцы все же раздобыли). Даже Платтену было запрещено покидать поезд без сопровождения. Насколько смог разглядеть Радек, на перроне были одни шпионы²¹.

Двадцать часов они просидели взаперти в Берлине, и никто не знает точно, чем путники занимались все это время. Позднейшие домыслы о том, что в эти часы Ленин якобы встретился с представителями германского Министерства иностранных дел²², не подкрепляются никакими фактами. Задержка объяснялась тем, что путешественники опоздали на паром, уходивший в Швецию в среду. И когда они прибыли в Берлин, выбор был такой: либо ожидать здесь, либо сразу отправляться на балтийское побережье. Однако порт Засниц, откуда паромы в Швецию отправлялись ежедневно после полудня, немцы сочли недостаточно безопасным местом для ожидания: городок находился на острове Рюген – в стратегически важной, но малонаселенной лесистой местности. Меловые скалы Рюгена были изрезаны множеством бухт, удобных для тайной высадки, и укромными пещерами. В определенный момент чиновники дипломатического ведомства даже сняли там “запирающуюся комнату”, в которой русские могли бы переночевать, но Берлин все же казался более надежным²³, да и следить за путешественниками здесь было легче. Итак, пока русские в Берлине жевали свои унылые тефтели, “запирающаяся комната” в Заснице была отменена, и министерские клерки отправились закупать три десятка билетов на завтрашний паром.

До Засница было пять часов неторопливого железнодорожного хода, и 12 апреля группа прибыла в порт. Если бы Ленин хоть на секунду оторвался по дороге от своего блокнота, который он безостановочно заполнял ровными строчками, и выглянул в окно, он увидел бы плоскую равнину цвета хаки, только что освободившуюся от зимних снегов, и северный лес, в котором дубы и клены Южной Германии уступили место березам. День теперь был более бледным, свет – холодновато-серым, а лужи в колеях мокрой дороги отражали набухшее дождем небо. Видны были вороны, такие же, как в России, и первые стаи вернувшихся с юга журавлей – они бродили по раскисшим полям, жадно выклевывая что-то во влажной земле. Крестьянские дворы и деревни так же пустовали, как и на юге; и лошади, и хозяева были на фронте.

Вид настраивал на меланхолический лад, но времени на меланхолию уже не оставалось – поезд приближался к Штральзунду, старому ганзейскому городу на Балтике. Крики чаек были знаком того, что путешественники добрались, наконец, до моря, хотя Штральзунд был не последней их остановкой на немецкой территории. Моста через пролив Штрелазунд, отделяющий Рюген от материка, в те времена еще не было, поэтому вагон погрузили на паром, а на острове по местной одноколейной дороге потихоньку дотащили до Засница.

На день позже, чем предполагалось, группа русских эмигрантов во главе с Лениным взошла на борт парохода “Королева Виктория”, чтобы уже через четыре часа оказаться в Швеции. Их игра с врагом стоила свеч. Лесистые мысы Рюгена, походившие на лапы гигантской амфибии, запустившей когти в Балтику, постепенно терялись вдали. Большинство из этих людей никогда больше не увидит Германию.

С точки зрения союзников России, более неподходящий момент для революции трудно было выбрать. В дни, когда Ленин покидал Цюрих, главной новостью стало вступление в войну Соединенных Штатов. Париж и Лондон завершали подготовку к весеннему наступлению на реке Эна в Северной Франции. Командующий операцией французский генерал Нивель убедил англичан в том, что именно эта кампания победоносно завершит войну.

Британская Третья армия начала свою часть операции 9 апреля, как раз тогда, когда товарищи Ленина собрались на прощальный обед в кафе “Церингерхоф”. В момент, когда ленинский поезд двигался на север в сторону Штутгарта, французские части атаковали немецкие наблюдательные посты в Сен-Кантене. Тайные агенты во Фландрии и в бассейне Рейна внимательно наблюдали за всеми поездами, однако их интересовали в первую очередь перемещения солдат и вооружений, а не какие-то русские эмигранты. К чести британской разведки нужно сказать, что отъезд ленинской группы был все же замечен – о нем сообщил бернский агент SW5. При этом, по словам агента, выехавшие революционеры “составляли меньшинство среди русских в Швейцарии” и “были носителями фанатичных и узких взглядов”.

По моему личному мнению, – доносил агент, – эти люди были бы абсолютно безвредны, если бы другим русским тоже разрешили вернуться, что, к сожалению, не так²⁴.

Несколько британских агентов были более отчетливы в формулировках; они нисколько не сомневались в том, что Ленин опасен при любых обстоятельствах. Если вспомнить о том, с какой готовностью такие же офицеры согласились принять участие в убийстве Распутина, остается только удивляться, что ни один из этих проницательных агентов не выхватил свой служебный “уэбли” и не последовал рекомендации, которую шеф шпионов “R” у Сомерсета Моэма (на самом деле “К”) дает в похожей ситуации одному из своих агентов:

Пристрелите его и, черт возьми, сделайте это побыстрее!²⁵

В целом надо сказать, что в тогдашней переписке как британских дипломатов, так и разведчиков бросается в глаза их нежелание признать окончательность (и тем более легитимность) Февральской революции. Это отрицание иногда выглядело как фарс. В конце марта, когда Троцкий сделал попытку морем вернуться в Россию из Нью-Йорка, он был задержан каким-то британским офицером во время остановки в порту Галифакс в канадской провинции Новая Шотландия. “Для этого человека русская революция не существовала”, – вспоминал позднее Троцкий. Его вместе с пятью его спутниками доставили в лагерь для немецких военнопленных в Амхерсте и, по словам Троцкого,

подвергли в конторе лагеря обыску, какого мне не приходилось переживать даже при заключении в Петропавловскую крепость.

Раздев догола в присутствии других, каждого задержанного обыскали, допросили, а затем заперли в камерах на неопределенное время²⁶. Так местные власти отреагировали на сообщение британского агента в Нью-Йорке, передавшего в Лондон (ошибочную) информацию о том, что Троцкий, “выдающий себя за русского социалиста”, на самом деле немец²⁷.

Путешествие Ленина вызвало у британцев сходное замешательство. В Петрограде Бьюкенен обсудил “пломбированный вагон” с Павлом Милюковым, и министр иностранных дел выразил мнение, что, согласившись на немецкую помощь, Ленин безнадежно скомпрометировал себя в глазах всех русских. Эти слова не вполне удовлетворили Бьюкенена, но он ничего больше не мог сделать, не нарушив свои собственные правила дипломатического этикета. Английский посланник в Стокгольме, сэр Эсме Ховард, был настроен более реалистически, в частности, потому, что в его посольство обращалось много русских эмигрантов и он наслышался самых разных историй. Ховард был бы рад каким-нибудь образом остановить Ленина, в идеале – еще до того момента, как этот тип ступит на шведскую землю.

Наиболее остроумное предложение сделал Александр Кескюла, который надеялся, что англичане окажут помощь его любимой свободной Эстонии. В одном частном разговоре Кескюла высказал мысль о том, что Ленина можно было бы задержать под предлогом карантина. Ведь группа большевиков въезжала из Германии, а там, согласно шведской прессе, недавно было отмечено 32 тысячи случаев оспы²⁸. Идея казалась заманчивой, но никто не был уверен в том, что столь грубое вмешательство не испортит дела еще больше.

Пока союзники тайно взвешивали все pro и contra, кайзеровская Германия с тем же напряжением сил помогала Ленину. Как выяснилось, никто из членов его группы не озаботился тем, чтобы запросить у шведов транзитные визы. И вновь всё устроили немцы. Еще 10 апреля, когда поезд Ленина шел на северо-восток через германскую землю Гессен, между Министерством иностранных дел и Стокгольмом происходил напряженный обмен телеграммами. Лишь поздним вечером, когда лампы на канцелярских столах были потушены, а усталые чиновники отерли пот со лба, в Берлине было получено разрешение от шведов на транзит русских эмигрантов. Это был трудный день, и в течение нескольких часов казалось, что в план транспортировки Ленина в Россию в последнюю минуту потребуется внести серьезные коррективы. Одна из служебных записок от 12 апреля допускала, что если Швеция откажется пропустить русских,

то главное командование германской армии должно быть готово к тому, чтобы переправить эту группу в Россию непосредственно через немецкие фронтовые линии²⁹.

Морская болезнь стала для всех неожиданностью. По словам Радека и Платтена, лишь немногие члены группы смогли избежать недомогания, в том числе Ленин, Зиновьев и сам Радек. Когда паром отошел от Засница, эти трое оставались на палубе. Чтобы отвлечься от холода, они пели песни, включая ленинскую любимую “Нас венчали не в церкви…”. Радек развлекал товарищей непрерывной болтовней – этот талант ему никогда не отказывал. Но истории о том, что Ленин и его товарищи якобы всю дорогу через Балтику провели на палубе, – чистая фантазия³⁰. Море было неспокойно (хотя самые тяжелые штормы окончились неделей раньше), от холода не было спасения. Каким бы тесным и неуютным ни казался пассажирский салон (к тому же окутанный, вне всякого сомнения, сизыми клубами русского папиросного дыма), он оставался единственным местом на пароме, где можно было укрыться от ветра.

Ленин смирился с еще несколькими часами сидения на одном месте; в конце концов, это почти последний этап пути. Он, однако, вздрогнул, когда судовой репродуктор вдруг ожил и хрипло произнес его настоящую фамилию. Еще в Заснице, садясь на паром, русские заполнили обычные бумаги для пассажиров. Большинство эмигрантов, по указанию Ленина, указали вымышленные имена, чтобы сохранить конспирацию, которую они установили еще в Цюрихе. Теперь же кто-то хотел знать, есть ли на борту некий Ульянов, и каждый нерв в теле Ленина напрягся, словно у зверя, загнанного в угол. Может быть, это шведы хотят его здесь арестовать? А может быть, на пароме есть британский агент?

Мгновение он соображал, как бы уйти от судьбы, которая явно его настигала, но потом с тяжелым сердцем поплелся на капитанский мостик. Ленин ожидал ареста или даже смерти – но это было всего лишь сообщение от Якуба Фюрстенберга! Друг и верный помощник Ленина желал их встретить, но вчера напрасно прождал группу в Треллеборге. Деловитый как всегда, Фюрстенберг хотел спланировать свое время наверняка и, не желая зря потратить еще одну ночь, отправил радиограмму на паром³¹.

От облегчения Ленин чуть не расхохотался, и до самого Треллеборга настроение у него было отличное. Фюрстенберг организовал на причале небольшой торжественный прием (увы, более скромный, чем тот, что он подготовил накануне). С парома заметили даже несколько красных флагов. Согласно первоначальному плану, в церемонии должен был участвовать левый депутат риксдага Фредрик Стрём, но дела задержали его в столице. Зато присутствовали, помимо самого Фюрстенберга, бургомистр Треллеборга и молодой социалист Отто Гримлунд. Ждать паром на ледяном ветру было непросто, и Гримлунд вспоминал, как поднялось настроение у шведов, когда они наконец различили на палубе “Королевы Виктории” “статную фигуру Платтена”³², окруженного русскими товарищами с бледными помятыми лицами. Некоторые из них еще не вполне оправились от морской болезни. Пока русские хлопотали со своим багажом, бургомистр произнес краткую речь. На всю церемонию ушло не более пятнадцати минут. Потом пассажиров проводили к очередному поезду, и под хлопанье флагов в мерцающем свете вокзальных фонарей они тронулись дальше.

Следующим пунктом назначения был Мальмё и его восхитительный отель “Савой”. Ближайшая к вокзалу гостиница оказалась при этом лучшей в городе. Там Фюрстенберг, всегда склонный к театральным эффектам, организовал гастрономическую интермедию в декорациях ярко освещенного обеденного зала в стиле модерн. Официанты “Савоя”, знаменитые своей вышколенностью, выстроились у шведского стола, ломившегося от закусок. После трех дней и ночей в третьем классе усталые и укачавшиеся русские путешественники вдруг оказались на настоящем пиру: лососина, ветчина, копченая лосятина под клюквенным соусом, маринованные огурцы, судак, сыр, сметана, горы красной и черной икры, чудесный ржаной хлеб)… Меньше чем за четверть часа всё было сметено. Один только Ленин не обратил никакого внимания на еду: с самого момента прибытия в Треллеборг он непрерывно пытал Фюрстенберга о новостях и никак не мог утолить свое любопытство, а уж тем более поесть.

Этот допрос часами продолжался и в ночном поезде из Мальмё в Стокгольм. Гримлунд, деливший купе с Лениным и Фюрстенбергом, сохранил воспоминания об этих разговорах. Вождь большевиков, вспоминал он, интересовался буквально всем. В Швеции только что был отправлен в отставку премьер Яльмар Хаммаршёльд – отчасти в наказание за то, что он строго соблюдал правила торговой блокады. Его преемник был еще более консервативным; но за стенами верхней палаты парламента и невзирая на лишения военного времени, триумф русской революции породил в Швеции какую-то новую атмосферу надежды. Скоро и Фюрстенберг, и Ленин сошлись на том, что больше всего выиграет от этого Яльмар Брантинг – социалист, патриот и один из самых проницательных политиков Швеции³³. Проблема была в том, что Брантинг вряд ли поддержит большевиков, когда дело дойдет до настоящей драки. Будучи депутатом риксдага, он всегда будет под подозрением (предположил бы тут какой-нибудь немецкий агент), что он не социалист, а просто замаскированный буржуа. К тому же Брантинг богат, любит хорошее шампанское и вообще живет на широкую ногу³⁴.

Ленин жадно слушал. Он восхищался Брантингом, который когда-то помог ему уйти от царской полиции. В то же время для него было жизненно важно составить мнение о шведских левых в целом. Он знал, что интернационалистов считают не патриотами, они постоянно подвергаются нападкам, а друг Ленина Цет Хёглунд сейчас сидит в тюрьме. Фредрика Стрёма, как и других циммервальдских левых, теперь не подпускали к социал-демократической фракции в шведском парламенте, которую возглавлял Брантинг.

Ленин хотел знать, что теперь намереваются делать его соратники, и он засыпал Фюрстенберга вопросами о профсоюзах и их ресурсах. Есть ли в них молодежные движения и кто ими руководит? Что изменилось за последние два месяца? Почему эти люди, его добрые друзья, не в состоянии понять, что революция должна взять в руки оружие?

Примерно через час после начала разговора Гримлунд, журналист по профессии, больше не мог удержаться: он взял блокнот и начал записывать. Ленин как раз обрисовывал план действий для будущего Заграничного бюро большевиков, которое обоснуется в Стокгольме, однако, заметив карандаш в руках Гримлунда, разглядел в молодом человеке потенциального нового ученика. И пока поезд шел на север сквозь шведскую ночь, Ленин дал Гримлунду мастер-класс по предмету “политика”. Гримлунд вспоминал:

Ленину необязательно нужна большая аудитория, о своих идеях он готов говорить с каждым.

Не выказывая ни малейших признаков усталости, Ленин развивал тезисы, о которых он непрерывно размышлял от самого Цюриха. Между соображениями Церетели, которые тот обдумывал неделю назад на пути из Сибири в Петербург, и нынешней программой Ленина лежала пропасть. Ленин видел в Совете не орган просвещения рабочих в рамках Временного правительства, а будущего хозяина революции. Любое сотрудничество с буржуазией (а тем более с гнидой Керенским) было совершенно исключено. Власть должна перейти к советам рабочих депутатов.

На тактику, которую Церетели называл тогда “революционным оборончеством”, у Ленина просто не было времени. Народ, вместо того чтобы идти на немцев с примкнутыми штыками, должен был обратить эти штыки на класс угнетателей. В войне виноваты империалисты, и они должны заплатить за это. В качестве первого шага самое разумное – требовать немедленного мира. Мир, хлеб и земля крестьянам³⁵.

В ушах Гримлунда этот лозунг звучал как музыка, как подтверждение великих надежд, порожденных российским Февралем. Если бы их в этот момент подслушал какой-нибудь немецкий шпион, ему бы эти идеи чрезвычайно понравились. Но впереди был еще долгий путь.