Ленин в поезде. Путешествие, которое изменило мир

Глава 2. Черный рынок

У немцев были собственные планы на создание агентурной сети в России. Но сначала нужно было восстановить утраченные звенья: с началом войны германские дипломаты были высланы из страны, многие немецкие коммерсанты и инженеры депортированы. Министерству иностранных дел Германии оставалось наблюдать, как на глазах тает список контактов в России, а у немногих оставшихся не было связей при дворе. “Полагаете ли вы возможным некоторым не компрометирующим правительство образом, исключительно от себя лично, деликатно послать к Витте голубя с оливковой ветвью?” – вопрошал своего корреспондента немецкий канцлер Бетман-Хольвег в Рождество 1914 года¹. Он полагал, что крупный предприниматель Альберт Баллин все еще мог бы обратиться к своему старому другу Сергею Витте, бывшему министру финансов России. Об отчаянном положении канцлера свидетельствует то, что единственный русский, у которого Хольвег надеялся найти поддержку, был человек на пороге смерти, давно переживший всякое свое влияние.

Любой немец вызывал в России подозрения, поэтому нужно было найти подходящего по убеждениям человека из нейтральной страны. И Швеция, и Дания могли предложить выгодных кандидатов. Посол Дании в Петрограде Гаральд Скавениус в течение войны не раз отправлял депеши в Берлин, пользуясь дипломатической почтой². Немецкие дипломаты обхаживали и датского короля Христиана X, у которого, благодаря родственным узам, был доступ к русскому царю³. Налаживание такого рода связей не раз брал на себя германский посланник в Копенгагене Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, который к тому же был в родстве с датской королевской фамилией. Все это было скрыто от посторонних глаз (немецкие власти не хотели показаться трусами, пытающимися избегнуть сражений), тем не менее в первые два года войны германское посольство в Копенгагене не раз выступало инициатором мирных переговоров с Российской империей. Однако ни одна из инициатив не имела успеха⁴.

В одном случае, как подозревали петроградские либералы, была сделана попытка использовать родственные контакты Александры Федоровны. В феврале 1915 года сын германского императора, кронпринц Вильгельм Прусский, просил о посредничестве брата русской царицы, великого герцога Гессенского. Месяца два спустя немецкий министр иностранных дел Готлиб фон Ягов со своей стороны предложил, чтобы великий герцог напомнил сестре о превосходстве немецкого оружия и о бессмысленности мучений простых русских солдат⁵.

Ягов не ошибся, апеллируя к чувствам Александры, однако он явно недооценил ее верность России. Несмотря на то что императрица искренне страдала от зрелища продолжающегося кровопролития, она не сделала ничего, чтобы положить войне конец. С начала войны и до конца 1916 года Россия потеряла пять миллионов человек – убитых, раненых, пропавших без вести, – но царь по-прежнему оставался опорой Антанты⁶. Даже румынский поход 1916 года, в котором одна из малых союзнических держав была почти уничтожена, не заставил Николая переменить мнение. Еще одним ударом стало для Берлина убийство Распутина: захлопнулась одна из важных дверей во дворец, и антигерманская фракция при дворе ободрилась.

Шансы на то, что Германии удастся организовать дворцовый переворот, были невелики, поэтому специалисты из Министерства иностранных дел на берлинской Вильгельмштрассе, пытаясь найти способ подорвать военную мощь России, рассматривали и альтернативу: разжигание социальной напряженности в тылу врага. Тактика была рискованной и требовала тщательных консультаций. Министерство иностранных дел привлекло к решению задачи таких вдумчивых экспертов, как Курт Рицлер и Карл-Людвиг Диего фон Берген. Оба они кое-что понимали в России, однако в выработке общей стратегии участвовали и такие люди, как Теодор Шиман, стареющий и разочарованный остзейский аристократ, особенно интересовавшийся будущим малых наций⁷. Шиман указывал на то, что на окраинах Российской империи уже несколько десятилетий тлеют националистические движения. Существовало множество тайных сообществ и подпольных организаций – только выбирай; проблема была в том, чтобы опереться на правильную группу и не потратить время и ресурсы, которых вечно не хватало, на каких-нибудь романтических глупцов. Немцы начали наводить мосты с националистическими группами на Кавказе, в Финляндии, в Украине и в Польше – но везде требовалась основательная работа на местах. Позднее один из историков замечал:

Они, казалось, не понимали, что не могут одновременно разжигать священную войну мусульман на Кавказе и поддерживать грузинских сепаратистов-христиан⁸.

Наибольший успех был достигнут в Великом княжестве Финляндском, которое, войдя в состав Российской империи, сумело в большой мере сохранить автономию и унаследованное от предыдущей эпохи законодательство. Антимонархические и антироссийские группировки существовали там издавна, но теперь надежды на успех были как никогда велики. Зимой 1915–1916 годов две тысячи финнов были тайно вывезены из страны и прошли обучение в 27-м Прусском егерском батальоне, чтобы затем плечом к плечу с немцами сражаться на Восточном фронте⁹.

На другой национальной окраине Российской империи – на польских землях, оккупированных в 1915 году германскими и австро-венгерскими войсками, – было провозглашено марионеточное Польское королевство (1916–1918), недолговечный сателлит Германии. Однако Украина, большая часть населения которой рассматривала себя как исконных подданных Российской империи, была гораздо менее предсказуема. Германия не могла помешать союзной Австро-Венгрии поддерживать так называемый Союз освобождения Украины (который отчасти координировался также из Константинополя). К немецким покровителям Союза относился, в частности, посол Германии в Берне Гизберт фон Ромберг, и его резиденция в нейтральной Швейцарии не раз служила местом тайных переговоров. Но в самом Берлине преобладало скептическое отношение к возможности революций в такой огромной стране со столь рассредоточенным населением. Диего фон Берген высказался особенно покровительственно:

Украинцы поднимутся только в том случае, если мы введем туда войска¹⁰.

Тем не менее сторонники идеи возмущения национальных окраин России не сдавались. В этот период международная репутация Германии была омрачена ее агрессивным милитаризмом. Поддержка, оказанная малым странам (и открывавшая возможность доминировать в них после окончания войны), позволила бы, возможно, сместить акценты и представить Германию как освободительницу – романтическую, вдохновенную и энергичную, противостоящую на востоке российской тирании, а на западе тому, что Рицлер называл “пустопорожней англо-американской говорильней”¹¹. Более того, царская Россия была не единственной империей, которую немцы надеялись развалить. Британская империя, ввиду своих огромных размеров, была еще более уязвимой. В самом деле, именно неустанные усилия Германии по расшатыванию Британской империи привели к тому, что наступившая мировая война добралась до самых отдаленных уголков Земли.

Немецкие провокаторы еще до начала военных действий активно действовали на британских территориях, от Ирландии до Афганистана¹². По Каиру расползались слухи о каком-то мятежном братстве мусульман. Некая германская тайная миссия побывала в 1915 году в Кабуле, следствием чего стали несколько попыток заговорщиков развязать священную войну. Еще более экстравагантным казался план подготовки Ирландского республиканского легиона с целью развернуть его против англичан в Египте¹³. Эта идея не осуществилась, однако страх перед возможным мятежом вынуждал Лондон держать на Суэцком канале десятки тысяч солдат, и это отвлечение британских сил немецкие стратеги вполне могли считать своим успехом. На некоторых этапах Первой мировой войны казалось, что националистические движения представляют настолько серьезную опасность для Британской империи, что кабинет порой почти забывал о России и всех этих дворцовых переворотах¹⁴.

В этой глобальной теневой войне было четыре признанных центра. Самым экзотическим был Константинополь, столица Османской империи, ворота Ближнего Востока. На протяжении целого столетия Европа как зачарованная наблюдала постепенный закат великой империи на Босфоре, и едва ли не у каждой европейской державы имелись планы на ту или иную часть османских владений. Британия сосредоточила свое внимание на Суэце и арабских землях. Заветной мечтой России был Константинополь, поскольку предвоенный экономический бум на Украине и на российском Юге стал возможен только благодаря морскому торговому маршруту через Босфор и Дарданеллы. В настоящее время, однако, Османская империя (точнее, то, что от нее осталось) была союзником Германии и Австрии, Константинополь наводнили военные советники, а фешенебельный отель “Пера палас” превратился в своего рода немецкий клуб. По ту сторону залива Золотой Рог, на узких улочках старого Стамбула, шпионы, пробиравшиеся в Алеппо и Медину, собирали крохи информации, потягивая сладкий чай с мятой¹⁵.

Три других шпионских центра, отмеченных на карте каждого тайного агента, находились в Европе. Швейцария, нейтральная страна, граничащая с Германией, представлялась британской разведке столь многообещающей, что в 1914 году была сделана попытка открыть там постоянную резидентуру. Идея основать для этой цели фиктивную транспортную компанию оказалась неудачной, тем не менее британские агенты в Женеве, Лозанне и Берне продолжали действовать. В 1915 году был завербован литератор Сомерсет Моэм, которого отправили сперва в Люцерн, а затем в Женеву с легендой английского драматурга, работающего над своей пьесой¹⁶.

Несколько месяцев Моэм просидел в гостиничном номере, время от времени переправляясь на французский берег Женевского озера, чтобы передать информацию своим кураторам. Однако озерный воздух вредил его легким, а постоянная напряженная готовность была весьма утомительной. Моэм находил Швейцарию скучной. Он, кажется, не обратил никакого внимания на революционный потенциал колонии русских эмигрантов, не говоря уже о собственных коллегах – британских агентах, шпионивших за этими русскими¹⁷. Дипломатический корпус Берна, в мирное время состоявший из семидесяти одного человека, к концу войны раздулся до двух сотен с лишним, и многие из этих дополнительных сотрудников вели в той или иной степени секретную работу¹⁸.

Если бы у Моэма был выбор, он, вероятно, предпочел бы Копенгаген. Как и Швейцария, нейтральная Дания была относительно недорогой страной, и это привлекало сюда спекулянтов со всех концов света. К тому же Копенгаген был портовым городом, и здесь обреталось множество бывших ссыльных и беженцев из охваченных войной районов на границе с Россией. Большевик Александр Шляпников, прибывший сюда в 1914 году, вспоминал о Копенгагене как о городе, который

кишел <…> шпионами и корреспондентами всех стран. Во время войны отсюда выходили все мировые сплетни, выдумки и “пробные шары”¹⁹.

Шпионские сети держали под наблюдением контрабандные пути через Копенгаген в Норвегию и Швецию, и некоторые персонажи, заказывавшие винтажное шампанское в ресторанах живописного старого города Стокгольма и представлявшиеся торговыми агентами, на самом деле были агентами царского Охранного отделения²⁰.

Наименее страшным следствием всех этих подслушиваний и записываний был расцвет пропаганды в воюющих странах. Первенство в этой области принадлежало Германии, поскольку еще тридцать лет назад “железный канцлер” Отто фон Бисмарк основал для подкупа продажной прессы так называемый Рептильный фонд²¹. К началу 1917 года германское Министерство иностранных дел потратило 382 миллиона рейхсмарок на антивоенную пропаганду на территории противника. В Румынии и Италии эти усилия оказались бесполезными (обе страны вступили в войну на стороне Антанты), однако тайное германское финансирование четырех французских газет продолжалось²². В отношении России цель состояла в том, чтобы усугубить усталость и депрессию в обществе и всячески поддерживать уже бродившую идею о том, что “Великобритания будет сражаться до последней капли русской крови”.

Эта интеллектуальная гонка вооружений вынудила британцев создать собственное пропагандистское бюро, которое работало бы на удержание России в войне. Во главе этого бюро был поставлен писатель Хью Уолпол, которому помогал в Москве англофильски настроенный секретарь Московского художественного театра Михаил “Лики” Ликиар-допуло. Капитан Бромхед, будущий менеджер киностудии “Гомон”, организовал на русской линии фронта передвижные киносеансы агитационных фильмов. За один только апрель-май 1916 года киноленты, рассказывавшие о том, как воюет британская армия, посмотрели 3000 русских офицеров и 100 000 солдат²³.

Проблема с пропагандой в том, что она работает слишком медленно. И по мере того как в Берлине продолжали размышлять о ситуации в России, несколько чиновников начали обсуждать гораздо более драматический сценарий. Даже самый недалекий клерк германского Министерства иностранных дел прекрасно знал, что в России уже давно существуют революционные партии (тем более что эти последние вдохновлялись идеями, имевшими в конечном счете немецкие корни). Революция 1905 года показала, в какой хаос может ввергнуть страну восстание рабочих. Забастовки и уличные беспорядки даже заставили царя прекратить войну – в тот раз это была война с Японией. Хотя прямое разжигание революции было опасной затеей (не стоило забывать, что у Германии имеются свои собственные социалисты), перспектива создания некоторого общественного хаоса была, безусловно, притягательной. Доморощенные организации революционеров, известных возмутителей спокойствия, имевшиеся в России, могли бы взять на себя эту работу. Трудность заключалась в том, чтобы установить с ними контакт, не связавшись случайно, с одной стороны, с представителями готового на любые услуги преступного мира, а с другой – не попавшись в сети царских шпиков, следивших за революционерами.

Опираясь на местных симпатизантов Германии и на стратегическую сеть двойных агентов (многие из них были прибалтийскими или украинскими националистами), представители германского Министерства иностранных дел приступили к изучению русской революционной среды, в особенности ее эмигрантского крыла, то есть тех людей, которые бежали из России еще до войны. Наибольшие надежды внушала группа эмигрантов, обосновавшихся в Швейцарии. Дополнительным удачным обстоятельством был тот факт, что немецкий посланник в Берне Гизберт фон Ромберг давно интересовался Россией и славянами. Ромберг питал недоверие к социалистам (предпочитая иметь дело с аристократами) и посвятил много энергии созданию националистических подпольных сетей на российских окраинах. Так или иначе, он гораздо лучше разбирался в русском революционном подполье, чем его французские и британские коллеги в Берне – те, казалось, были убеждены, что всякий русский эмигрант есть немецкий агент²⁴. Ромберг понимал, что большинство ссыльных социалистов готовы бесконечно сидеть в Швейцарии, продолжая дискуссии о структурных особенностях буржуазных правительств и моральной ценности религии. Он знал, что где-то в недрах этой колонии есть группа радикалов, но легко могло оказаться, что это просто бандиты, прикидывающиеся революционерами²⁵.

Скепсис Ромберга в отношении русских эмигрантов сдерживал его усилия, однако ради успеха германского оружия он был готов оставить свои сомнения. Более существенная проблема заключалась в том, что все пригодные для дела русские были сосредоточены в Западной Европе. Если идея состоит в том, чтобы поставить на службу Германии их ненависть к царизму, они тем более не должны были догадаться о том, что их поддерживает Германия – и какова степень этой поддержки. Тот или иной революционер мог считать себя врагом всех вообще империй, но при этом разделять все националистические предрассудки эпохи. Даже для интернационалиста, призывающего к уничтожению всех национальных границ, принять помощь от правительства, армия которого истребляет тысячи и тысячи его соотечественников, означало бы политическую смерть.

Трудности такого рода полностью проявились в случае Виктора Чернова, бывшего депутата Думы, лидера самой большой революционной партии России – эсеров. Как и другие его русские коллеги, Чернов пытался издавать в эмиграции (во Франции) партийную газету. В 1915 году под давлением французской цензуры (а также из-за нехватки денег) газете грозило закрытие, и тогда немецкий агент под кличкой Вайс (на самом деле русский двойной агент по фамилии Цывин) ²⁶ получил задание выйти на Чернова. Вайс выдал себя за пацифиста, который ищет партнера для издания новой газеты, и сумел завоевать доверие Чернова. Однако сам Чернов в это время находился в Италии и не мог выбраться оттуда через перекрытые войной границы, а Вайс предлагал издавать газету (тайно финансируемую Германией) в Норвегии, откуда ее через Торнио можно было бы переправлять в Россию. Но для бедного Чернова Норвегия была все равно что Луна: англичане никогда не пропустили бы ни через Ньюкасл, ни через Шотландию русского революционера, направляющегося в Скандинавию, а что касается маршрута через Германию, то каждый разумный человек понимал, что российский подданный ни за что не получит немецкую транзитную визу.

Чиновники в Министерстве иностранных дел Германии искали альтернативные решения. Они бы с превеликим удовольствием выдали Чернову визу (и даже были готовы отправить его первым классом), но русский ни в коем случае не должен был догадаться, что германские официальные лица имеют к этому отношение. Вайсу было поручено осторожно разузнать у Чернова, согласился бы он принять визу, если бы выяснилось, что она получена обманным путем – скажем, на том основании, что заявителю необходима поездка в Норвегию на три недели для лечения (несуществующей) болезни легких. Но Чернов оказался все же не настолько наивен, чтобы согласиться на подобное предложение, и план пришлось оставить.

Лишь через несколько месяцев Вайс смог уговорить Чернова воспользоваться поддельным швейцарским паспортом, уверив его, что немецкие пограничники не обращают на граждан Швейцарии никакого внимания и пропускают их без всякого контроля. В январе 1916 года Чернов наконец добрался до Норвегии, где немедленно выяснилось, что все планы финансирования газеты растворились в воздухе. Тем временем оставшемуся не у дел Вайсу была поставлена гораздо более скромная задача – собирать слухи и сплетни в среде русских эмигрантов²⁷.

Берлин больше не мог себе позволить подобные фальстарты – на это просто не было времени. И немецкие чиновники с чувством некоторого облегчения обратились к другим возможностям. Надежда забрезжила здесь еще в январе 1915 года, когда в МИДе была получена телеграмма от немецкого посланника в Константинополе Ханса фон Вангенхайма. Речь шла о коммерсанте по имени Александр Гельфанд, у которого, по-видимому, имелся план уничтожения царизма. Упомянутый коммерсант объяснил Вангенхайму, что интересы германского правительства абсолютно совпадают с интересами русских революционеров. Гельфанд полагал, что следует действовать быстро, чтобы “разложить” русских солдат антимонархической пропагандой еще до их отправки на фронт. Кроме того, он предлагал созвать съезд русских революционеров в изгнании, чтобы побудить их объединить усилия. Гельфанд, по словам Вангенхайма, заявил, что готов взять на себя первые необходимые шаги в этом направлении, однако ему потребуются значительные суммы денег²⁸.

Вангенхайм понятия не имел, что значительные суммы денег для Гельфанда – совершенно обычное дело. Этот человек был настоящим волшебником финансов. В кино его мог бы сыграть зрелый Орсон Уэллс. Как и “третий человек” Уэллса в одноименном фильме, Гельфанд купался в дыму и тенях войны, как в родной стихии, и, подобно своему двойнику в кино, совмещал в себе харизму визионера с бездонной алчностью.

Гельфанд родился в 1867 году в Белоруссии в полуголодной семье еврея-ремесленника; в какой-то момент семья перебралась в Одессу. Когда ему исполнилось двадцать, Гельфанд уже был социалистом – жизненный выбор, предполагавший в то время непрерывные путешествия. Студентом он жил в Швейцарии (которая ему не понравилась), позднее – в Мюнхене и Штутгарте, где стал журналистом революционных газет. Германию он полюбил с самого начала и осел здесь. Даже великий Карл Каутский, вождь немецкого социалистического движения, выказывал ему знаки уважения, а затем и восхищения. В 1894 году Гельфанд, огромный и тучный, словно тюлень (дети Каутского прозвали его “доктор Элефант”), взял себе псевдоним Парвус (лат. “маленький, малыш”). Под этим именем он и остался в истории²⁹.

Парвус-Гельфанд был мастером общения; его мюнхенская квартира нередко становилась своего рода камерой культурной декомпрессии – пространством, в котором любой новый русский эмигрант мог адаптироваться к миру европейской политики. Почти все эмигранты рано или поздно оказывались в доме Парвуса, среди них и Ленин, побывавший здесь впервые в 1899 году.

Парвус был, несомненно, выдающейся марксистской фигурой конца прошлого и самого начала нынешнего столетия, – напишет позднее Троцкий. – Он <…> глядел широко, следил за всем существенным на мировой арене, что при выдающейся смелости мысли и мужественном, мускулистом стиле делало его поистине замечательным писателем³⁰.

Эти качества и так уже выделяли Парвуса на фоне унылой журналистики того времени, однако его влияние было не только в словах. Прирожденный бизнесмен, он знал толк и в издании газет; восемь выпусков подпольной революционной газеты “Искра” были изготовлены в специальной, всегда запиравшейся на ключ комнате его квартиры; именно у Парвуса собиралась редколлегия газеты до начала 1902 года. Уже на этой ранней стадии некоторые немецкие товарищи считали Парвуса слишком грубым, но Ленину и его русским друзьям нравилось, что голос толстяка начинал звенеть, как только речь заходила о стачках и бомбах³¹.

Троцкий появился в доме Парвуса в январе 1905 года, всего через несколько дней Кровавого воскресенья – расстрела демонстрации на Дворцовой площади, положившего начало первой русской революции³². Готовясь посвятить свою жизнь борьбе за рабочее дело, Троцкий и его жена на некоторое время стали неформальными гостями Гельфанда, сразу окунувшись в мир последних новостей и непрерывно обсуждая с хозяином его революционные теории за чашкой крепкого кофе или бокалом хорошего вина. Парвус и Троцкий говорили о революционном потенциале всеобщей забастовки, носились с идеей мировой революции (в которой России отводилась роль стартовой точки) и убеждали друг друга скорее купить билеты и вернуться в Россию. Сначала поехал Троцкий: весной 1905 года он пересек украинскую границу империи, – а в октябре в Петербург направился Парвус. В течение нескольких месяцев оба они чуть ли не каждый вечер выступали в великолепном зале Технологического института на митингах, организованных Советом рабочих депутатов. Кроме того, Парвус и Троцкий помогали издавать и распространять революционную “Русскую газету”. Парвус, казалось, был больше склонен к эффектности, чем к эффективности, однако никто не мог бы упрекнуть его в пустом теоретизировании.

Надежды, которые пробудила весна 1905 года, вскоре развеялись. В апреле 1906-го Парвус был арестован, и вскоре он уже мерил шагами мрачную камеру Петропавловской крепости. “Толстяк похудел”, – отмечала польско-немецкая левая социалистка Роза Люксембург, посетившая Парвуса в тюрьме накануне его отправки в ссылку по приговору суда. Как и можно было ожидать, на одной из глухих станций на долгом пути на восток Парвусу удалось одурачить своих стражей и сбежать. При нем были поддельный паспорт, деньги и адреса множества местных членов партии, которые могли ему помочь³³. Пробираясь на запад по замерзающей грязи дорог, в ноябре 1906 года Парвус был уже по ту сторону границы. В Россию он больше не вернется. С этих пор в его ненависти к царизму, независимо от теоретических взглядов, всегда будет что-то личное.

Вопрос о том, каким именно образом Гельфанд заработал свое состояние, – пишет один из его биографов, – навсегда останется в области предположений³⁴.

По крайней мере часть этого богатства составили средства, украденные у товарищей по революционной деятельности. Пользуясь практически полным отсутствием в России законов об охране авторского права, Парвус начал издавать в Германии произведения русских писателей в немецких переводах. Наиболее прибыльной оказалась пьеса Горького “На дне”. По уговору с автором Парвус обязался отдавать определенный процент дохода в партийную кассу. Вместо этого, однако, он потратил львиную долю прибыли на путешествие в Италию с некой барышней (это было, “наверное, очень приятное путешествие”, заметил Горький)³⁵. Через некоторое время после того, как исчезли деньги, растворился в воздухе и сам Парвус, бросив своего мюнхенского компаньона-издателя на произвол судьбы с кучей долгов.

Он устал от удушающей добропорядочности немецких социал-демократов, но от скандалов он тоже устал. Он скрылся где-то на Балканах, постепенно наладил связи в Софии и Бухаресте, а в ноябре 1910 года объявился в Константинополе. В этот период своей жизни Парвус был настолько беден, что ему приходилось старательно маскировать дыры на своих башмаках. Однако через два-три года все изменилось: благодаря торговым махинациям, а также сделкам с турецкими, а затем и немецкими агентами он превратился в настоящего магната³⁶.

Изучив дело, младший государственный секретарь Министерства иностранных дел Артур Циммерман рекомендовал своему шефу пригласить Парвуса для переговоров в Берлин³⁷, и в марте 1915 года тот имел беседу с Куртом Рицлером. Примерно в это время Парвус составил черновик доклада под заголовком “Подготовка массовой политической забастовки в России” – своего рода план революции. В качестве такового он был великолепен, поскольку обещал именно то, что было нужно немцам: от сепаратистских восстаний (например, в Украине и Финляндии) до инициируемой из Константинополя волны забастовок российских моряков.

Собственно, массовая стачка должна была стать подлинно эпическим предприятием, которое полностью парализует все военные усилия России. По мысли Парвуса, она должна была проходить под лозунгом “Мир и свобода”. Языком, близким сердцу немецких романтиков революции, Парвус говорил о том, что речь идет никак не меньше, чем о

глубочайшем потрясении системы политического централизма – основы основ царского режима, которая, если дать ей сохраниться, продолжит оставаться угрозой для всеобщего мира³⁸.

Парвус запросил гонорар в размере одного миллиона рейхсмарок плюс “компенсация потерь на обменных курсах валют плюс любые дополнительные расходы”. 11 марта 1915 года германское Императорское казначейство утвердило выплату двух миллионов марок “на поддержание русской революционной пропаганды”³⁹. Это была гигантская сумма, но уже в июле она была щедро увеличена еще на пять миллионов. Впрочем, дипломаты на Вильгельмштрассе бдительно следили за Парвусом. Революционный магнат быстро закруглил свои дела в Константинополе и переместился в Данию, где немецкий посланник Брокдорф-Ранцау должен был встретиться с ним и затем представить отчет о встрече. 14 августа 1915 года Ранцау сообщал в Берлин:

Парвус – человек чрезвычайной важности, необыкновенные качества которого, я совершенно убежден, необходимо использовать во время войны, независимо от того, насколько для нас лично приемлемы его убеждения ⁴⁰.

Запланированная кампания по объединению русских нелегальных организаций началась в марте 1915 года. Как обычно, Парвус поставил дело на широкую ногу. Апартаменты, которые он снял для себя в фешенебельном цюрихском отеле “Бор о Лак”, не оставляли сомнения в том, что он не намерен лишать себя привычного комфорта. Война войной, а Парвус всегда выбирает лучший отель в городе.

“Бор о Лак” был славен во многих отношениях, однако обессмертил себя премьерой сцены вести о смерти из оперы “Валькирии” – в октябре 1856 года Вагнер лично пропел здесь эту сцену под фортепианный аккомпанемент Франца Листа⁴¹. К тому времени, когда Гельфанд занес свое имя в книгу гостей отеля, эти стены уже повидали и кайзера Германии, и русского царя с его свитой. По словам биографов Парвуса,

он не просто поселился в “Бор о Лак”, он устроил здесь собственный двор. Словно восточный паша, он окружил себя богатством. <…> Обычно он бывал окружен корпулентными блондинками. Притчей во языцех стала его любовь к тяжелым дорогим сигарам и склонность к шампанскому (по бутылке за завтрак)⁴².

Отсюда, из этого гротескного опорного пункта на озере, Парвус намеревался связываться со своими товарищами по эмиграции. Вероятно, ему не приходило в голову, что у большинства из них не было ни гроша за душой.

Однако и его план объединения фракций оказался слишком оптимистичным. В 1903 году Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП), основанная меньше шести лет назад, пережила раскол – на первый взгляд, из-за одного сугубо организационного вопроса. Дебаты продолжались долго. Большинство делегатов поддерживали обходительного Юлия Мартова и его сторонников, но непримиримый Ленин воспользовался редким моментом перевеса, чтобы объявить свою фракцию “большевиками”. Остальные делегаты (в действительности именно они составляли большинство) должны были смириться с несправедливым и уничижительным наименованием “меньшевики”.

Больше других это задевало Мартова – журналиста по профессии, спокойного, вежливого человека с биографией, похожей на ленинскую: революционная деятельность, тюрьма, ссылка. Мартов был возмущен хорошо рассчитанной оскорбительной резкостью в словах своего старого товарища по партии. Время их яркого, взаимно обогащающего товарищества, очевидно, миновало, было трудно представить себе, что эти два человека смогут когда-нибудь примириться. Война застала обоих в Швейцарии. Будучи оба марксистами, Ленин и Мартов имели больше общего, чем хотели признать, однако споры между ними продолжались и в эмиграции и бывали зачастую весьма жесткими. И все же Парвус убеждал себя, что Мартов и Ленин смогут договориться.

До сих пор, – сообщал он немцам в марте 1915 года, – противодействие союзу исходило от радикалов, однако теперь, две недели назад, их вождь Ленин вроде бы сам предложил меньшевикам объединение⁴³.

Оснований для такого вывода скорее не было, но не таков человек был Парвус, чтобы из-за каких-то мелочей отказаться от мечты всей своей жизни. В мае 1915 года он отыскал Ленина с женой в скромном цюрихском ресторанчике, и после обеда они пригласили его зайти в гости. Там Парвусу пришлось, втиснувшись в мелковатую для него мебель, выслушать отповедь: не может быть никаких договоренностей с социал-шовинистами, компромиссы невозможны, сам Парвус – ренегат и мошенник, немногим лучше, чем немецкий буржуазный мальчишка Каутский.

Такова, по крайней мере, одна из версий этой встречи⁴⁴. В официальных документах советского времени, когда Ленин был бог, а Парвус – всеми забытый выскочка, упоминаний о ней вообще нет. В составленной в советский период летописи жизни (“биографической хронике”) Ленина под маем 1915 года отмечено, что Ленин взял в публичной библиотеке Берна книгу под названием “Влияние высокогорного климата и горных экскурсий на человека”, однако о встрече с Парвусом ни слова⁴⁵. В ноябре 1915 года лидер большевиков атаковал в печати своего недавнего гостя, назвав основанную Парвусом социалистическую газету “Колокол” “клоакой немецкого шовинизма”, а о самом издателе написал, что тот “опустился теперь <…> до… последней черты”⁴⁶.

Но на самом деле Парвус стал теперь слишком важной фигурой, чтобы Ленин мог его игнорировать. Ни один из тогдашних революционеров не пошел бы на риск ссоры с Парвусом. Его газета имела очевидный успех – “Колокол”, как выяснилось, особенно любили школьные учителя, – но у Парвуса были гораздо более амбициозные планы. Особенно бурную деятельность он развил летом 1915 года, вернувшись в Копенгаген, где основал институт для исследования социальных последствий войны. В институте работало много русских эмигрантов, что вызывало у датской полиции серьезные подозрения, но никто не мог доказать, что сотрудники института занимались чем-либо иным, кроме статистики и научного творчества.

В августе 1915 года человек по имени Макс Циммер, знавший Парвуса еще по Константинополю, отправил в Берлин донесение о его достижениях. Недавний совместный ужин, очевидно, удался: Парвус внушил своему гостю, что прорыв близок. Циммер пришел к выводу, что Парвус “экономно” распоряжается предоставленным ему немецким бюджетом и с помощью своего научного учреждения настолько скрытно осуществляет тайные маневры, что “даже господа из вышестоящей организации не подозревают, что за всем этим стоит наше правительство”. Парвусу удалось убедить Циммера и в том, что ему вскоре удастся объединить разделившиеся фракции русского революционного движения⁴⁷.

Тем временем появились и новые источники обогащения. С помощью немцев Парвус занялся импортом угля, что позволило ему приумножить состояние; попутно он занимался агитацией среди портовых рабочих Дании⁴⁸. Кроме того, Парвус контролировал основанную летом 1915 года посредническую “Компанию экспорта и торговли” (Handels- og Eksportkompagmet). Компания с конторой в Копенгагене поставляла товары из Германии через Данию и Швецию в Россию; конторой управлял польский еврей-эмигрант Яков Фюрстенберг, известный также под именем Якуб Ганецкий.

Мало у кого из своих сотрудников и партнеров он вызывал приязнь. Главными достоинствами Ганецкого были неистощимая работоспособность и пухлая адресная книжка. Уже через пару месяцев он стал ближайшим помощником Парвуса и, несмотря на вялое, словно у саламандры, рукопожатие, во всем остальном теперь выглядел как заправский бизнесмен: кожаные туфли ручной работы, костюм, сшитый на заказ, белоснежные перчатки и цветок в петлице⁴⁹.

Бизнес-модель “Компании” была чрезвычайно простой. Вся Европа отлично знала, что до войны большая часть российского импорта обеспечивалась Германией. Свечной воск, с которым пришлось возиться Хору, был сущей мелочью. Императрица Александра Феодоровна ездила на автомобиле марки “даймлер”, та же фирма поставляла арестантские фургоны для петербургских тюрем⁵⁰. Магазины в русских городах были полны немецких товаров – от велосипедов и швейных машинок до электрических выключателей и консервов. Военное эмбарго стало для русского рынка тяжелым ударом. В 1915 году, когда Фюрстенберг открывал свою датскую фирму, Россия испытывала крайнюю нужду в ряде товаров, особенно важных в военное время: не хватало лекарств, перевязочных материалов, градусников, шприцев, противозачаточных средств.

Именно этот дефицит и призвана была покрыть контора Фюрстенберга. Выстроив вдоль Северного транспортного пути надежную цепочку посредников, Фюрстенберг был в состоянии удовлетворить любые пожелания заказчика (скажем, согласно спецификациям, на российский рынок поставлялись исключительно “презервативы с резервуаром”)⁵¹.

Российский Комитет по ограничению снабжения и торговли неприятеля был не в силах поставить под контроль нелегальную коммерцию Фюрстенберга. Используя контакты на черном рынке, фирма ввозила товары из Германии в нейтральную Данию (что было законно) и там паковала их заново, снабжая датскими этикетками (что было незаконно). В январе 1917 года полиции удалось уличить мошенников, проверив в датском порту Фредериксхавн подозрительную партию товара, предназначенного для отправки в Швецию. В трех ящиках сотрудники полиции обнаружили 1150 градусников, 114 шприцев и 40 килограммов медикаментов – всё это в конечном итоге направлялось в Россию. Товары были немецкого происхождения (хотя какие-либо сопроводительные бумаги отсутствовали), но большинство из них прошло через множество посредников, прежде чем оказаться на складе Фюрстенберга⁵².

Торговец был взят под стражу; его несколько дней допрашивали, но его ответы только больше запутывали дело. В итоге деятельность “Компании экспорта и торговли” была признана незаконной, Фюрстенберга оштрафовали и в январе 1917 года выслали из страны. Поселившись в Швеции, он немедленно возобновил свой доходный бизнес. У фирмы появился совладелец по имени Георг Скларц – немецкий агент, работавший с Парвусом⁵³. Сам же Фюрстенберг, на первый взгляд, казался совершенно заурядным, пусть и весьма успешным дельцом черного рынка.

Будь датские полицейские немного более амбициозными, они бы изучили круг знакомств Фюрстенберга и тут же выяснили бы, что они с Парвусом живут рядом в модном районе Копенгагена Водрофсвей, так что следить за ними обоими было бы несложно. Среди деловых контактов Фюрстенберга был и еще один немецкий агент по кличке “К” – его предприятие занималось контрабандным импортом резины в Германию с помощью скандинавских фирм⁵⁴. Австро-венгерский дипломат по фамилии Гребинг, живший тогда в Копенгагене, позднее рассказывал, что ему было известно об этих сделках:

Парвус и Фюрстенберг-Ганецкий могли вести и действительно вели, с помощью Германии, экспортную торговлю через Скандинавию с Россией. Этот экспорт германских товаров в Россию шел регулярно и в значительных количествах через фирму Парвуса – Ганецкого⁵⁵.

Парвус получал немецкие поставки, Фюрстенберг направлял их дальше, контролируя процесс с помощью надежных людей в Петрограде. Деньги поступали на счет в одном из известных шведских банков. Связь с Берлином, передавал Гребинг ходившие тогда слухи, поддерживалась через специальный департамент МИДа с кодовым названием “Стокгольм”.

Гребинг полагал при этом, однако, что немецкие поставщики так и не получили денег за свои товары (“за эти проданные товары они [Парвус и Фюрстенберг] Германии ничего не платили”)⁵⁶. Последнее звено цепочки, возможно, вело в Цюрих, так как Фюрстенберг-Ганецкий был не только другом и компаньоном Парвуса, но и одним из самых доверенных помощников Ленина⁵⁷.

Господа, возглавлявшие Министерство иностранных дел, очевидно, вплоть до 1917 года не понимали, кто такой Ленин. Разжигание революции было по меньшей мере опасной игрой, однако если Россия и впрямь шла прямиком к революции, то именно Парвус, по единодушному мнению специалистов, был идеальной кандидатурой для управления этим процессом. А пока он готовил обещанную волну забастовок, те же эксперты занимались и другими клиентами из своего списка. Так, на начало 1916 года ирландские республиканцы планировали восстание, которое могло бы значительно подорвать мощь Британии, причем за сравнительно небольшие деньги.

Этот проект, как и романтические обещания Парвуса, не принес ничего, кроме разочарования. В июне Берлин сократил финансирование тайных операций, и инициатива опять перешла к военным с их новыми идеями – неограниченной подводной войной и применением горчичного газа на фронтах. К сентябрю 1916 года идея об использовании социалистических инсургентов в качестве боевого оружия была практически заброшена, и даже наиболее изощренные стратеги делали попытки договориться с царем о мире⁵⁸. Несмотря на всё это, наблюдательный чиновник мог бы заметить, что в секретных документах нередко всплывало имя Ленина – и Парвус был не единственным агентом, который его упоминал.

Еще в 1914 году, всего через несколько дней после объявления войны, эстонец по имени Александр Кескюла появился в немецком посольстве в Берне⁵⁹. Как и Парвус, он ненавидел Российскую империю, а будучи националистом, мечтал поднять престиж своей страны в глазах Европы и достичь этого путем присоединения к Эстонии псковских земель и, возможно, самого Петрограда⁶⁰. Кескюла имел репутацию радикального социалиста, так как в 1905 году он на короткое время примкнул к большевикам. Скоро он установил прочные контакты в нелегальной среде и в сентябре 1914 года впервые встретился с Лениным⁶¹.

Александр Шляпников, один из наиболее прагматичных людей из окружения Ленина, относился к Кескюле [Шляпников называет его Кескула] с недоверием. Тот, вспоминал позднее Шляпников,

предлагал через посредство различных лиц деньги, оружие и все нужное для революционной работы в России. Все это предлагалось такими путями и через таких лиц, что источник мог казаться надежным. Однако, будучи всегда настороже, я смог установить, что за этими деятелями стоит стратегический маневр милитаризма⁶².

Впрочем, Кескюла, хоть и считался марксистом, находился на периферии русской эмигрантской колонии. Как у всякого аутсайдера, разделение эмигрантов на мелкие фракции и группировки вызывало у него недоумение. Он представлял себе дело таким образом: члены одного влиятельного блока (Кескюла называл их “социал-патриотами”) исключали всякие враждебные действия по отношению к русскому правительству до тех пор, пока идет война, – и вообще подозревали, что Россия не так уж и готова к социализму. Это позволяло им забыть о каких-либо действиях и проводить время в бесплодных теоретических дискуссиях. Другие русские социалисты, казалось, считали, что кайзер ничем не лучше царя, и это соображение тоже давало им возможность пребывать в сладкой дреме, пропитанной папиросным дымом. И лишь одна группа, сообщал Кескюла Ромбергу в сентябре 1915 года, хочет, может и готова свергнуть русское самодержавие.

По мнению Кескюлы, – передавал Ромберг в Берлин, – важно срочно поддержать движение Ленина в России. Он [Кескюла] готов лично сделать доклад об этом в Берлине. Согласно мнению его информантов, момент для свержения правительства был благоприятным, <…> но <…> действовать нужно без промедления, чтобы не дать социал-патриотам перехватить инициативу⁶³.

Кескюла утверждал, что уже обсуждал с Лениным условия, на которых в случае победы революции новое правительство России заключит мир с Германией. Ромберг скептически оценивал всю эту информацию: оценки Кескюлы ему представлялись раздутыми, а революционный потенциал большевиков – преувеличенным. Однако, прочитав пассаж об условиях сепаратного мира, он понял, что этот момент сам по себе можно использовать как инструмент пропаганды.

Если этот документ умело предать гласности, – писал Ромберг, – то, учитывая чудовищное невежество французов в иностранных, и в частности русских, делах, наибольшего успеха можно было достичь именно во Франции. <…> Я бы предложил с помощью наших тайных агентов распространить эти сведения среди членов оппозиции, чтобы создать видимость того, что у нас созревает соглашение с влиятельными русскими кругами.

О возможной реакции британцев Ромберг ничего не писал, но нет сомнений, что, если бы записка Кескюлы стала известна в Лондоне, она бы вызвала там большое беспокойство. Возникала тревожная вероятность того, что в случае победы революции Ленин согласится отправить русские войска в Азию, чтобы помочь немцам уничтожить британскую Индию⁶⁴.

Четыре месяца спустя, когда революция все еще оставалась весьма отдаленной перспективой, Кескюла находился в Швеции. В январе 1916 года он сообщал представителю Главного командования германской армии о своем новом контакте, который, по словам Кескюлы, даст ему возможность работать по всей Скандинавии и по всей России.

На днях этот тайный агент отправится недели на четыре в Россию, с тем чтобы обсудить с тамошними революционными центрами финансовую помощь из Западной Европы.

Кескюла предлагал финансировать сразу несколько проектов, среди них подпольную типографию:

Сегодня или в ближайшие дни из России Ленину будут отправлены крайне любопытные революционные документы. Я просмотрел их вчера, но не имел возможности снять копии. Не смогли бы вы сделать копии и прислать их мне? Прошу также обращаться с этими бумагами со всей возможной осторожностью, поскольку я не хотел бы хоть каким-то образом омрачить Ленину его русское Рождество⁶⁵.

Как и Парвус, Кескюла получал за информацию и пропагандистскую работу щедрое вознаграждение: в общей сложности более двухсот тысяч рейхсмарок⁶⁶. Как и Парвус (и как почти все остальные), он в какой-то момент поссорился с Лениным (вероятно, на почве своего любимого национального вопроса), и с осени 1916 года всякие контакты между ними прекратились.

Если верить Шляпникову, Кескюле никогда не доверяли и поэтому он почти с момента своего появления был исключен из узкого круга большевиков. Сам же Кескюла уже на склоне лет сделал экстравагантное заявление, которое, может, и не соответствует действительности, но зато многое говорит о революционном подполье тех лет – с его борьбой амбиций, безумными планами, пачками наличных в конвертах и тайными кличками, которые можно произносить только шепотом.

Ленин был моим протеже, – сказал Кескюла историку Майклу Футреллу. – Это я вывел Ленина в люди⁶⁷.

Пустое бахвальство? Разумеется, но пронзительное, словно эпитафия.