Ленин в поезде. Путешествие, которое изменило мир

Глава 1. Темные силы

В марте 1916 года британский офицер по имени Сэмюел Хор отправился в Россию. Меньше всего он думал о социализме и революции. Если бы кто-нибудь спросил Хора, зачем он едет, он бы, наверное, пробормотал что-то вроде того, что хочет послужить Англии. Когда началась война с Германией, Хор был среди первых, кто записался в Добровольческую кавалерию Норфолкского полка, но выяснилось, что по слабости здоровья он негоден для фронтовой службы. Вместо этого 36-летний Хор был завербован сэром Мэнсфилдом Смит-Каммингом, легендарным “К”, для работы на британскую разведку в Петрограде¹. Пока другие представители его класса сидели в окопах, Хор овладевал наукой шпионажа, перлюстрации и шифрования. По всей вероятности, ему приходилось также экспериментировать с изменением внешности. Новый начальник был на этом буквально помешан и заказывал свои конспиративные одеяния в театральной мастерской Уильяма Берри Кларксона на Уодор-стрит в Сохо².

Задание, которое получил Хор, было непростым: он должен был выяснить, соблюдают ли русские союзники военное эмбарго на торговлю с Германией. Британцы были особо заинтересованы в этом вопросе: после победы в войне они надеялись продвинуться на русский рынок. А тем временем существовали опасения, что продолжающиеся торговые сношения между Россией и Германией могут служить прикрытием для шпионажа и, возможно, саботажа. В сотрудничестве с довольно хаотически работающим российским Комитетом по ограничению снабжения и торговли неприятеля Хору предстояло постоянно отслеживать пути российского импорта, игроков на этом рынке и любые жалобы на тот или иной дефицит³.

Еще одним заданием в российской столице стало составление подробного критического отчета о деятельности английской разведки. Хотя это было больше похоже на военную задачу, однако и здесь Хор получил инструкции сосредоточиться на экономическом аспекте. Руководитель русского отдела британской разведки Фрэнк Стэгг напутствовал Хора в Лондоне словами о том, что

надежные позиции в России, вероятно, дали бы возможность добывать информацию, которая была бы лакомым кусочком не только для британского правительства, но и для представителей финансовых и торговых кругов Сити⁴.

Эта работа требовала большого такта. Настоящими знатоками России были французы. Десятилетиями они занимали прочное положение при дворе в самых разнообразных качествах – как торговые партнеры и инвесторы, как законодатели мод и поставщики шампанского. Французские офицеры имели близкие контакты с русской контрразведкой, что в известной мере было полезно, так как к 1916 году взаимопонимание внутри Тройственного союза Антанты – Англии с Францией и их обеих с Россией – было уже недостаточно полным. В конце концов, в момент, когда по окончании войны английские экспортеры начнут продвигаться на территорию Российской империи, эти самые французы превратятся в конкурентов.

Но у “К” был в России и целый ряд более насущных проблем. С самого начала возникло известное напряжение между его агентами и британским военным атташе в Петрограде полковником Альфредом Ноксом; при этом офицер, которого “К” первоначально назначил в Россию, майор Арчибальд Кэмпбелл, был только что отозван в результате целого вала жалоб на него⁵. Вдобавок ко всему посол, сэр Джордж Бьюкенен, был человеком старой школы, и тайные операции были ему в принципе отвратительны. По словам Хора,

трудности возникали из-за споров о том, какое именно в государственной иерархии место должны занимать секретные службы⁶.

Эта формулировка представляет собой образец знаменитой британской сдержанности. Будучи членом парламента и баронетом, Хор, без сомнения, являлся именно тем человеком, который был способен наладить дело.

Новоиспеченный шпион должен был сам добраться до места службы. Хор забронировал каюту на норвежском пароходе “Юпитер”, отправлявшемся из Ньюкасла. Среди пассажиров, прогуливавшихся по палубе и напоминавших в тумане стаю каких-то экзотических птиц, была и группа направлявшихся в Россию французских модных портних со свитой манекенщиц. На этот раз модный бизнес был чрезвычайно рискованным, поскольку морские пути, словно магнит, притягивали к себе немецкие подводные лодки. С того момента, когда “Юпитер” вышел из устья реки Тайн, все пассажиры не отрывали глаз от водной глади. Но на этот раз плавание прошло без происшествий, и Хор вместе с чиновниками, коммерсантами, контрабандистами и манекенщицами благополучно сошел на берег в Бергене. Дальше его путь лежал в норвежскую столицу Христианию (Осло), а оттуда спальным вагоном в Стокгольм.

Хор вспоминал, что через скандинавские страны он вынужден был путешествовать в штатском, спрятав свою офицерскую саблю в чехол для зонта⁷. Будь он задержан полицией в нейтральной Швеции, ему, как действующему офицеру одной из воюющих армий, грозило бы интернирование. Однако это была лишь теория. В реальности, как он убедился, Швеция просто кишела шпионами, хотя благожелательно, как показалось Хору, относились только к немецким. В гостях у британского посла в Стокгольме сэра Эсме Ховарда Хор узнал, насколько переменчивым стало настроение в Швеции. Запрет на торговлю военной продукцией с Германией нанес стране тяжкий удар; под угрозой оказались доставка продуктов питания и рабочие места, поскольку британский флот настаивал на праве досматривать суда не только воюющих сторон, но и нейтральных государств. Не хватало лекарств для детей, предприниматели лишились прибыли, а торговцы – рынков сбыта для своей древесины, зерна и железа. Значительная часть шведской правящей элиты выступала за более тесные отношения, а то и союзнический договор с Германией – ведь Балтийское море не столько разделяло две страны, сколько объединяло их⁸. Стоило Хору войти в стокгольмский “Гранд-отель” и повесить свою шубу на крючок в гардеробе, как он с удивлением увидел вынырнувшего откуда-то немецкого агента, который тут же обыскал карманы его шубы.

Чем дальше на север, тем более уместной была шуба. Из Стокгольма путь Хора вел в удаленный регион Норланд – заснеженную глушь, страну охотников-саамов, лосей, песцов и медведей. Писатель Артур Рэнсом, в свое время проделавший тот же путь, заметил, что “все вокруг обещало быть крайне интересным, но очень холодным”⁹. Хор, однако же, был как-никак членом парламента от округа Челси и поэтому на всем протяжении пути ехал первым классом.

Дорога была спокойной и однообразной, – напишет он потом. – На некоторых участках поезд полз никак не быстрее пяти миль в час, а остановки на определенных станциях всегда были достаточно длительными, чтобы получить превосходную горячую еду¹⁰.

Одной из этих станций, почти в 960 километрах к северу от Стокгольма, был порт Лулео на Ботническом заливе, причалы которого использовались для экспорта железа, добытого в рудниках Кируны и Елливаре. Хор знал, что прошлой осенью на рейде этого порта капитан Кроми, командир британской подводной лодки, приказал затопить большое число шведских судов, которые в нарушение блокады собирались доставить в Германию тысячи тонн железной руды¹¹.

Для британского офицера места эти были небезопасны, а Хор держал курс на самый дикий из здешних городков. В довоенных расписаниях даже не было дороги, по которой он ехал: ее построили только летом 1915 года. Артур Рэнсом, пробиравшийся в Россию в то время, когда рельсы еще заканчивались в Карунги, вспоминал, что последние мили по территории Швеции он проделал

лежа плашмя в санях при свете короткого зимнего дня и согреваемый теплом тела возницы-лапландца, который оказал мне любезность, усевшись мне прямо на живот, пока мы мчались по снежной колее вниз с берега и дальше по речному льду к шведско-финской границе у Торнио¹².

Пятнадцать месяцев спустя Сэмюел Хор наслаждался относительным комфортом, пока его поезд продвигался вперед между валами почерневшего от копоти снега и деревьев, скелеты которых были едва видны за клубами пара. Под конец пути на каждой станции высились огромные штабеля деревянных ящиков, затем появились оленьи упряжки и седовласые мужчины в городской одежде. Хор прибыл в Хапаранду, важнейший пограничный пункт на дороге из Европы в Россию и дальше в Шанхай.

Хор не стал задерживаться для осмотра достопримечательностей. Он мог бы исследовать покрытые льдом болота, где, на временно устроенных площадках и складах, словно второй город, громоздились ящики с грузами из США, Великобритании, Дании, Франции и самой Швеции. Мог бы зайти в бар, в котором проводили время рыбаки и погонщики оленей, и разом услыхать новости трех континентов. Через несколько месяцев здесь – в противоположном направлении – будет проезжать командированный в Лондон русский политик Павел Милюков и своей камерой “Кодак” сделает в Хапаранде снимки полуночного солнца¹³. Революционер Александр Шляпников, который так часто пересекал эту границу, что знал каждую лазейку, восхищался здесь зрелищем полярного сияния. Но Хора как истого англичанина больше всего поразила погода.

Утром моего прибытия в Хапаранду всё сверкало белизной в ярких лучах солнца, – вспоминал он. – На снегу не было ни пятнышка, так что на его сияющем фоне шапки из белой овчины на головах солдат шведского гарнизона казались желтыми¹⁴.

По сравнению с Хапарандой русская пограничная застава в Торнио выглядела почти безжизненной. Почти всем приезжим приходилось проводить много времени в избах, служивших царской пограничной охране пунктами досмотра. Хор ехал в Россию по государственной надобности и мог бы прибегнуть к помощи местного агента британской разведки, который здесь почти наверняка имелся, но новый шпион из ведомства “К” не хотел привлекать излишнего внимания. Артур Рэнсом после нескольких досадных проволочек на границе придумал отличный способ: он предъявлял пограничной страже официальное письмо на гербовой бумаге. Хотя на самом деле это было всего лишь требование Лондонской библиотеки вернуть просроченные книги, подпись директора библиотеки д-ра Чарльза Теодора Хагберга Райта была столь витиеватой, что при ее виде даже самый суровый русский бюрократ становился елейно раболепным¹⁵.

Однако большинство путешественников, не столь изобретательных, как Рэнсом, с ужасом вспоминали ожидание в Торнио. Хору пришлось ждать так долго, что группа русских солдат решила сплясать на потеху публике, чтобы собрать немного денег с проезжающих. Прошло, казалось, полжизни, но вот нужные штемпели наконец проставлены, багаж кое-как заново упакован, и Хор смог наконец сесть в финский поезд, направляющийся на юг¹⁶.

Дорога вновь была по большей части одноколейной. Поезд продвигался медленно, выпуская клубы черного дыма: с начала войны паровозы на этой линии работали на дровах вместо угля. Стоило приоткрыть окно в вагоне, как в него врывались тучи пепла. Облака серого дыма и пара заволакивали виды знаменитых финских озер. Долгота дня стремительно увеличивалась, но все же, когда поезд Хора прибыл на пограничную станцию Белоостров, было еще совершенно темно. На границе, отделявшей Финляндию от остальной России, Хор должен был вновь выдержать многократную проверку документов и выслушать непонятные приказы на чужом языке. Помятый и потерянный, в полночь он наконец прибыл к северным воротам Петрограда – на Финляндский вокзал. Перрон и зал прибытия были едва освещены и пустынны¹⁷. Хор уже был готов впасть в панику, когда наконец увидел знакомую британскую униформу – это был его служебный шофер. Багаж Хора был аккуратно погружен, и, устроившись на подушках сиденья, он, наконец вновь почувствовал себя спокойно и уверенно после краткого столкновения с миром варваров.

Они пронеслись через рабочие кварталы за вокзалом, пересекли широкую, наполовину еще покрытую льдом реку и направились в район аристократических дворцов, где Хора ждал номер в гостинице. Каждый дипломат знал, что следует избегать улиц, на которых живут и работают простые люди.

Этот урок Хору предстояло выучить в ближайшие дни – как и правила дворцового этикета; пришлось решать и проблему надежной домашней прислуги. Теперь он был в Петрограде и готовился приступить к работе в британской разведывательной службе – “ведомстве новом, секретном и обладающем не вполне определенным статусом”.

В 1916 году население Петрограда, выросшее с начала войны на несколько десятков тысяч человек благодаря сезонным рабочим и беженцам, превысило два миллиона¹. Сама топография города, построенного в устье Невы, способствовала расселению жителей в соответствии с их социальным положением. Бедные жили в основном у гавани, в фабричных районах, выросших вокруг новых металлообрабатывающих и оборонных предприятий. Улицы за Финляндским вокзалом вели в тесные дворы Выборгской стороны, на которой расположились заводы Нобеля и Лесснера, в настоящее время производившие в основном оружие и взрывчатые вещества, старая Сампсониевская ткацкая фабрика, телефонный завод Эриксона и несколько больших сталелитейных предприятий.

К юго-востоку лежала Охта с ее пороховыми фабриками и снарядными заводами, а к юго-западу громоздился мощный Путиловский завод, выпускавший самую разную продукцию – от рельсов и паровозов до артиллерийского вооружения. Тяжелая промышленность в последние годы перед войной была золотой жилой для спекулянтов, однако инвестиции в жилье для десятков тысяч промышленных рабочих и работниц казались гораздо менее привлекательными¹⁹. Тем не менее, невзирая на все трудности, люди из деревни по-прежнему устремлялись в город в поисках работы.

Петербуржцы с достатком, которые могли позволить себе экипаж и постоянную ложу в театре, предпочитали южную сторону Васильевского острова, набережную Петроградской стороны и фешенебельные улицы близ Зимнего дворца. Высокие доходные дома, стоявшие вдоль городских каналов, предлагали для состоятельных жильцов просторные квартиры в бельэтаже, однако в более дешевых мансардах и полуподвалах теснилась самая пестрая публика – от мелких торговцев до неудачливых литераторов.

Контакты богатых людей с суровой русской жизнью ограничивались, как правило, общением с прислугой – лакеями, кучерами, швейцарами. С другой стороны, бедняки из низших классов нечасто появлялись на Невском проспекте. В случае социальных потрясений (как, например, во время революции 1905 года) губернатор мог приказать поднять мосты через Неву, превратив реку как бы в гигантский замковый ров, отгораживающий фешенебельный центр города почти от всех опасных предместий. Досадным образом рядом с Невским проспектом находился главный городской вокзал, а за дворцами по-прежнему маячили трубы заводов. Зато для бунтовщиков всегда стояли наготове тюрьмы – Петропавловская крепость и “Кресты”, две достопримечательности на берегу великолепной реки.

Британское посольство занимало большую часть дворца Салтыковых по адресу Дворцовая набережная, 4. Местоположение было отличное: всего несколько минут пешком до Зимнего дворца, а из окон открывался вид на Петропавловскую крепость с ее золотым шпилем. Здание посольства, по воспоминаниям дочери посла Мэриэл Бьюкенен, было “громадным, просторным и добротно комфортабельным, хотя и не слишком красивым”²⁰. Наиболее примечательными в нем были парадная лестница и бальный зал с окнами, выходящими на реку. Однако рабочие кабинеты были неудобными, и к тому же посольству приходилось делить здание со старой хозяйкой – графиней Анной Сергеевной Салтыковой, которая со своей челядью и престарелым, но чрезвычайно болтливым попугаем занимала задние покои дворца²¹.

Хору вскоре предстояло познакомиться с собственными подчиненными, однако дипломатическая часть его миссии – восстановить межведомственный мир – требовала, чтобы он начал с визита к послу. Сэр Джордж Бьюкенен с 1910 года представлял Британию в России, и у него была репутация наиболее надежного и наиболее опытного дипломата Петрограда. Хор тоже вскоре подпал под его обаяние.

Если бы кто-нибудь попросил меня очертить образ идеального британского посланника, – вспоминал он, – я бы дал портрет сэра Джорджа Бьюкенена. Благородный, сдержанный, почти скромный, с внешностью, отвечающей устаревшим на двадцать лет представлениям о привлекательности²².

Роберт Брюс Локкарт, правая рука сэра Джорджа в Москве, высказывался о нем сходным образом:

Меня приветствовал стройный человек с усталым, грустным взглядом – его монокль, тонкие черты и красивая седина придавали ему почти театральный вид²³.

В сборнике рассказов Сомерсета Моэма “Эшенден, или Британский агент” (Ashenden or The British Agent, 1928), основанном на личных впечатлениях автора (Моэм в годы войны тоже служил в британской разведке), сэр Джордж выведен под именем Герберта Уитерспуна: это неизменно гостеприимный хозяин званых ужинов, словно баронет в каком-нибудь английском поместье. Менее доброжелательный свидетель вспоминает, однако, “холодное безразличие” сэра Джорджа, от которого “даже у белого медведя побежали бы по спине мурашки”²⁴.

Хотя Бьюкенен и презирал шпионов, он бы убежден в том, что Россия должна воевать в Великой войне до полной победы союзников²⁵. Ради этого он готов был вступить в отношения хоть с самим дьяволом, присланным из Лондона, так что Хор стал своим человеком в посольстве. Ему оказывали знаки внимания и супруга посла леди Джорджина, и ее дочь Мэриэл, и даже их капризная сиамская кошка. Хору доводилось сидеть за одним столом и с некоторыми звездами европейской дипломатии, в частности с французским посланником Морисом Палеологом и с итальянским послом – маркизом Андреа Карлотти ди Рипарбеллой (их американский коллега Дэвид Фрэнсис всегда предпочитал хорошую партию в покер крахмальным скатертям и кларету Бьюкенена).

Однако среди британского персонала посольства тоже были интересные личности²⁶, и с ними Хор мог познакомиться в канцелярии на первой площадке парадной лестницы. Молодые люди в костюмах из тонкой шерсти целыми днями печатали донесения, шифровали или расшифровывали их. Никаких русских секретарей, поскольку совершенная секретность – даже в отношениях между союзниками – ценилась превыше всего.

Мне показалось, – писал Локкарт, – что это похоже на какое-то машинописное бюро или телеграф, только вот все машинистки и телеграфисты – старые добрые выпускники Итона²⁷.

Собственный кабинет Хора был в нескольких шагах от посольства: по Дворцовой набережной до навевавшей меланхолию кроваво-красной громады Зимнего дворца, за ним повернуть налево. Отсюда открывалась гармоничная панорама зданий на другой стороне Дворцовой площади. В этих зданиях, также выкрашенных в цвет бифштекса, размещались главные правительственные учреждения, включая Генеральный штаб. В нескольких комнатах верхнего этажа приютился филиал британской разведки, въехавшей сюда вслед за французскими коллегами. Возможно, в этом было известное удобство, однако Хор никогда не испытывал симпатии к своему рабочему месту:

Фасад в его истинно русском духе был лучшей частью этого здания. За Генеральным штабом простирался лабиринт зловонных, грязных и в высшей степени нездоровых проходных дворов, затруднявших подходы к зданию²⁸.

Но в конце концов, Хор приехал в этот город не для того, чтобы любоваться дворцами. Принимаясь за работу в своем душном кабинете, он должен был сначала свыкнуться со странностями русской жизни. Несмотря на всю чопорность английского воспитания Хора, церемониальные формальности столицы его угнетали. Счастье, что шведы не обнаружили его саблю: в России предполагалось, что он должен являться на службу при оружии. Другая неприятная неожиданность состояла в том, что у русских не было единой секретной службы, с которой Хор мог бы сотрудничать. Генеральный штаб, штабы армий, министерство флота – у каждого из этих ведомств имелись собственные секретные агенты, причем они настолько яростно конкурировали между собой, что им было не до Хора. Наиболее эффективные сети были у Министерства внутренних дел и Священного синода, однако ни те ни другие не собирались делиться информацией с каким-то иностранцем.

Чем дольше я жил в России, – вспоминал Хор, – тем яснее во мне оформлялась давно уже мелькавшая у меня мысль: так, как ведем войну мы, британцы, ее больше никто не ведет. Чиновники в Лондоне <…> строят свои планы исходя из того, что площадь Зимнего дворца – это некоторый аналог Уайтхолла. Однако русские военные усилия были совершенно хаотичными и не пользовались никакой общественной поддержкой²⁹.

Возможно, Хор понял бы больше, относись он внимательнее к тем своим коллегам, которые уже задолго до него работали в этих тесных кабинетах, выходящих окнами на Мойку. К моменту приезда Хора шефом российского офиса секретной службы был майор Кадберт Торнхилл – тертый калач, много лет прослуживший в Индии и “мастерски владевший винтовкой, дробовиком, духовым ружьем и окопной катапультой”³⁰.

Летом 1916 года, когда Хор принял руководство британским отделом разведки, Торнхилл был переведен на должность помощника военного атташе. Теперь в распоряжении Хора находилась небольшая и – по крайней мере в теории – активная группа сотрудников. Лейтенанты Стивен Элли и Освальд Рейнер бегло говорили по-русски и располагали хорошей сетью контактов в Петрограде. Капитан Лео Стивени помогал Торнхиллу в сборе данных войсковой разведки, включая информацию о немецкой военно-морской и стратегии³¹.

Трения с военным атташе полковником Альфредом Ноксом были неизбежны с самого начала. Согласно официальному мнению одного из чиновников посольства, на Ноксе “держалась реальная связь между Британией и Россией”³². Сам Нокс всячески подогревал эту репутацию и держался так, будто знает Россию лучше, чем все остальные члены британской колонии, вместе взятые. Однако он был родом из Северной Ирландии, а значит, имел недостаточно высокое происхождение, чтобы его можно было прикомандировать к царской Ставке. В результате эта должность досталась совершенно некомпетентному человеку, носившему, однако, пышное имя – сэр Джон Хэнбери-Уильямс³³.

Напряженность между разведчиками и атташе буквально висела в воздухе; тем не менее всем этим людям удавалось сдерживать взаимную неприязнь достаточно долго для того, чтобы в течение нескольких месяцев до прибытия Хора добывать бесценную информацию – в том числе (как позднее признавал Стевени) и сведения, которые в 1915 году позволили англичанам перехватить часть немецкого “флота открытого моря” у банки Доггер и дать ему сражение³⁴.

Хор вскоре обнаружил, что остальная часть британской колонии больше всего напоминала какой-нибудь оксфордский колледж, по ошибке перенесенный в Петроград. Помимо целого собрания ученых, тут имелась группа весьма разговорчивых писателей, промышлявших колонками для различных британских газет. К ним относился и уже упоминавшийся Артур Рэнсом, но самым блестящим был Гарольд Уильямс – лингвист, эссеист и корреспондент трех газет, женатый на Ариадне Тырковой, известной деятельнице либерального толка. Через свою жену (“женщину прогрессивных взглядов”, по определению Бьюкенена) Уильямс был знаком почти со всеми политическими фигурами Петрограда.

Это был очень тихий человек, – вспоминал Артур Рэнсом, – и чрезвычайно благожелательный. Не думаю, что у него когда-либо имелся хоть один враг³⁵.

И если Нокс считался связующим звеном посольства со всей Россией, и прежде всего с российской армией, то Уильямс связывал британцев с крепнущим политическим классом, критиками режима и реформаторами, стремившимися к установлению современного конституционного правления.

Прошло совсем немного времени, и над Хором стали сгущаться тучи мрака. В то время как Элли и его группа продолжали свою секретную деятельность, к Хору обратился некий представитель православной церкви с просьбой о помощи: возник серьезный дефицит свечного воска. До начала военной блокады немецкая фирма “Штумпф” ежегодно поставляла для нужд русских церквей 13,5 тонны воска. Мотивы политиков, перекрывших поставки из Германии, были совершенно понятны, однако верующие по-прежнему нуждались в свечах для молитвы. Блокаду (и косвенным образом Британию) винили и в других трудностях тогдашнего российского быта. Через некоторое время Хор смог организовать импорт английского воска через Архангельск, но развеять всеобщий мрак он, конечно, не мог. Залы петроградских театров стояли наполовину пустыми, магазины представляли собой грустное зрелище, а в обществе и на улице обсуждали в основном дурные вести с фронта и невеселые прогнозы.

Петроградское общество перестало существовать, – отмечал Хор. – Большинство тех, кто составлял его цвет в довоенной столице, теперь на фронте, а для людей с более скромным состоянием и достатком участие в общественной жизни сделалось почти невозможным³⁶.

У Хора было достаточно и своих проблем. Плата за жилье в последние месяцы резко поднялась. Даже сэр Джордж Бьюкенен был обеспокоен тем, что некоторые из его сотрудников, в том числе семейные, вынуждены были переехать в гостиничные номера, потому что квартира стала им не по карману. Цены на основные продукты настолько выросли, что не хватало даже дипломатического жалованья. В сентябре 1916 года Морис Палеолог записал в своем дневнике, что яйца и дрова по сравнению с последним довоенным годом подорожали вчетверо, а масло – впятеро³⁷.

Как со всем этим должны были справляться русские рабочие, оставалось загадкой. Длинные очереди перед продуктовыми лавками – Хор пишет о “серых женщинах” – стали в 1916 году постоянной приметой жизни. Общая атмосфера была настолько накаленной, что появились слухи, будто антивоенные настроения подогреваются немецкими агентами³⁸. Каждый справлялся как мог. У Хора был слуга-англичанин, который приходил к нему ежедневно, но тем не менее обзавелся двумя ливреями и по вечерам подрабатывал поочередно на приемах то в английском, то во французском посольстве.

От войны страдали, конечно, все страны, но Россия, кажется, больше других. Лондон думал, что трудности можно преодолеть дополнительными поставками пушек и предлагая больше кредитов российской бирже, но в Петрограде довольно быстро стало ясно, что одной доброй воли и импорта недостаточно. Ничто не работало как следует – ни транспорт, ни Генеральный штаб армии, ни полиция, ни снабжение топливом. Работа политического механизма также застопорилась – из-за саботажа со стороны царя и царицы, а также, как теперь думали, вследствие сложного германского заговора, направленного на подрыв России.

Направляющей воли, – писал один из ведущих политических деятелей того времени, – плана, системы не было и не могло быть <…>. Верховная власть <…> была в плену у дурных влияний и дурных сил³⁹.

О положении дел Хор, очевидно, узнавал от готовых к общению либералов и состоятельных предпринимателей, которые составляли российский политический класс. Посол был слишком высокомерен, чтобы в этом участвовать, и потому Хор организовывал такие встречи с помощью Гарольда Уильямса, который знал всех – от председателя Думы Михаила Родзянко до реформаторов Павла Милюкова или Александра Гучкова⁴⁰. Все говорили одно и то же: Россия на полной скорости несется к краю обрыва. Хватало двух рюмок коньяка, чтобы любой русский заговорил об этом открыто. Но главной проблемой был царь.

С тех пор как в августе 1915 года Николай II принял на себя личное командование армией и проводил все больше и больше времени в Ставке, он утратил последнюю способность к управлению страной. Он игнорировал или отвергал решения Думы, продолжая при этом комплектовать Совет министров – высший орган исполнительной власти – людьми настолько бездарными, что это было даже смешно⁴¹. Министров Хор знал не понаслышке, так как недавно был на приеме в Мариинском дворе – резиденции Совета. Там пахло отчаяньем и нафталином, а за чаем на него насел некий господин, который был столь глух, что принял британского офицера за немца и стал громко поносить низменность англичан и английские демократические привычки⁴².

Список ошибок царя стремительно рос. В январе 1916 года Николай снял своего премьера, 76-летнего Ивана Логгиновича Горемыкина. Назначенный на его место Борис Владимирович Штюрмер был не менее реакционен и еще менее эффективен. Штюрмер не нравился никому, включая Гарольда Уильямса, который с вызовом объявил, что “более коррумпированного, циничного, некомпетентного и лживого функционера в России не сыскать”⁴³. Павел Милюков вспоминал о Штюрмере:

Совершенно невежественный во всех областях, за которые брался, он не мог связать двух слов для выражения сколько-нибудь серьезной мысли⁴⁴.

Не обращая внимания на эту критику (как и на неизбежные подозрения, которые вызывала немецкая фамилия нового премьер-министра), летом 1916 года царь передал Штюрмеру также функции министра внутренних дел и министра иностранных дел. Единственной способностью, которой этот человек обладал перед лицом насущных задач государства, было его умение пресмыкаться перед царской фамилией, проявленное во время ее проезда по России по случаю 300-й годовщины дома Романовых.

Дума заседала на другом конце города, в знаменитом своими сквозняками Таврическом дворце. Учрежденная в качестве уступки обществу после революции 1905 года, Дума была все же скорее генеральной репетицией парламента, чем собственно парламентом. Портрет царя в полный рост, изображающий его во время путешествия по Италии (даже не по России), громоздился над трибуной Думы. Царь глядел поверх голов и словно насмехался над вульгарной идеей демократии. Хор отмечал, что сами депутаты Думы

были, очевидно, разочарованы и пребывали в отчаянии от безнадежности своего положения⁴⁵.

Сама Дума относилась к своей политической деятельности со всей серьезностью, однако царь переносил ее заседания при каждом затруднении и несогласии депутатов с его собственным мнением. На последних выборах в 1912 году в Думу вошли несколько марксистов, главным образом меньшевиков, но почти все они сразу были арестованы и сосланы. Кроме них, по-настоящему радикальными были только члены кадетской партии; однако, хотя они и придерживались курса реформ, никто из них не был достаточно непримиримым, чтобы не заседать в одном из думских комитетов. “Нашу партию составляли юристы, врачи и профессора”, – писал Павел Милюков⁴⁶. Бернард Пэрс, аккредитованный британский корреспондент при российском Министерстве иностранных дел (будучи племянником “К”, он немного занимался шпионажем в свободное время), писал, что взгляды Милюкова

ничем особенно не отличались от того, что обычно говорилось в Национальном либеральном клубе в Лондоне.

Милюков стремился направить Россию на путь конституционной монархии. В Петрограде 1916 года подобная программа превращала его в “красного смутьяна”.

Во время войны список требований Думы вырос⁴⁷. В 1915 году группа депутатов, среди которых были и кадеты, основала Прогрессивный блок – для защиты военной чести России и попранных конституционных прав ее народа⁴⁸. Как представитель левого крыла коалиции, Милюков считал, что Россия более не имеет права удерживать под своей властью угнетенные национальные территории, такие как Польша и Прибалтика. Автономия и равноправие (но не полная независимость) выдвигались в качестве компромисса ради сохранения целостности империи. Внутри же самой России следовало положить конец дискриминации религиозных меньшинств, включая евреев. Другие кадеты вели речь о профсоюзах и правах работников, об амнистии политических заключенных и отмене цензуры, которой в то время подвергались даже печатавшиеся в газетах тексты выступлений в Думе.

В целом программа блока включала войну до победного конца, поддержку торговли, укрепление России на международных рынках и выработку более гибкой системы управления, высвобождения ее из пут бюрократии. В интересах поддержания промышленности и торговли Милюков, всегда питавший особый интерес к Балканам, выступал за установление российского контроля над Константинополем и проливами. Именно эта перспектива заставляла его с маниакальным упорством настаивать на войне до победного конца. При этом он слишком хорошо знал, какой ценой дается победа: год назад на австрийском фронте погиб его младший сын.

Осенью 1916 года, когда над Невой уже вился первый снег, жителей Петрограда занимали не либеральные реформы и даже не ужасающие потери на фронте. Город был охвачен страхом перед тем, что именовалось “темными силами”. Ходили слухи, что двор попал под влияние немцев. Цель их состояла якобы в том, чтобы принудить Россию к выходу из войны; тогда Берлин смог бы сосредоточить усилия на единственном оставшемся фронте и перебить французов и англичан, как мух. Соблазн для России был в возможности прекратить ужасающий поток жертв; кроме того, крайне правые надеялись, что прусское офицерство, образец дисциплины и иерархии, поможет им восстановить подобающее (то есть реакционное) правление. Переговоры-де происходят в полной тайне, то в Стокгольме, то в Копенгагене⁴⁹.

Британский предприниматель по имени Стинтон Джонс предположил, что на самом деле игра идет еще более грязная, чем думали русские. Заговорщики, пояснял он, хотели бы срежиссировать в России народное восстание, чтобы сделать ее неуправляемой. Возникший таким образом кризис, согласно зловещему плану, стал бы предлогом для подписания сепаратного мира с Германией.

В результате репутация России в глазах всего мира была бы потеряна, и, когда у Германии появится наконец возможность разгромить Россию, последней никто не придет на помощь и Германия сделает еще шаг к своей цели – мировому господству⁵⁰.

Цепочка всех этих слухов вела напрямую к императрице. Александра Федоровна была урожденной принцессой Гессенской и Рейнской, и многие считали ее немецкой шпионкой. Сэр Джордж Бьюкенен отвергал эту идею.

Она отнюдь не является немкой, действующей в интересах Германии, – писал он в феврале 1917 года. – Она просто реакционная царица, желающая без помех оставить престол своему сыну.

Однако вмешательство государыни в процесс назначения министров сделало ее, по мнению Бьюкенена, “невольным инструментом в руках других людей – которые и в самом деле суть немецкие шпионы”⁵¹. Либеральные критики считали, что назначение Штюрмера нельзя объяснить не чем иным, как волей императрицы. Когда в сентябре 1916 года Министерство внутренних дел перешло к льстивому Александру Дмитриевичу Протопопову, одному из фаворитов Александры Федоровны, подозрения, казалось, получили подтверждение. Протопопова, который считался не вполне нормальным (он страдал от дегенеративной болезни нервов, связанной с продвинутой стадией сифилиса), видели беседующим с неким немецким агентом во время визита министра в Стокгольм⁵².

В действительности Протопопов, психически неуравновешенный человек, был более склонен к мистическим видениям, чем к составлению заговоров, однако в свите Александры Федоровны были и реальные агенты германского кайзера. Морис Палеолог полагал, что к этой “теневой партии” принадлежали члены Священного синода, представители балтийского дворянства, крупные финансисты, пронемецки настроенные индустриальные магнаты.

Главный двигатель реакционной партии, – писал он, – это страх, страх, который внушали непрерывные близкие контакты России с демократическими державами Запада⁵³.

В октябре французский посланник провел вечер с неким “высокопоставленным придворным”, который сообщил Палеологу некоторые дополнительные детали. Источник предупреждал, что

для достижения своих целей эти люди не остановятся ни перед чем, они на все способны. Они доведут дело до забастовок, мятежей, погромов, нищеты, голодных бунтов: повсюду в стране они создадут такую нужду и безнадёжность, что продолжать войну станет невозможно⁵⁴.

Собеседник Палеолога был настолько осторожен, что не хотел произнести ни слова, пока хозяин не отпустил всю прислугу.

Шпионов готовы были видеть везде и почти рефлекторно обвиняли в шпионаже евреев – навет, к которому англичане прибегали никак не реже русских. Джордж Бьюкенен высказался на этот счет следующим образом:

Евреи как класс поддерживают немцев, и, судя по всему, от них исходят слухи, распространяемые с целью посеять недовольство и недоверие в самой России или в союзных ей странах⁵⁵.

В остальном ничего рутинного не было. В декабре 1916 года Сэмюел Хор сообщал военной разведке следующее:

Наиболее примечательная черта [слухов о заговоре] состоит в том, что впервые в русской истории все слои общества объединились против небольшой группы, состоящей наполовину из придворных, наполовину из бюрократов, в попытке осуществить абсолютный контроль над властью⁵⁶.

Бьюкенен вспоминал:

Дворцовый переворот обсуждался открыто, и за обедом в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, сообщил мне, что вопрос заключается лишь в том, будут ли при этом убиты и император, и императрица или только последняя⁵⁷.

Абсолютным приоритетом для Бьюкенена было принуждение России к тому, чтобы продолжать войну. В последующие критические недели каждая акция оценивалась с точки зрения ее значимости для предстоящей весенней кампании, каждый новый министр или открытая забастовка – по тому, как они влияют на боевой дух народа. И картина менялась чрезвычайно быстро. Началось с очередной сессии Думы, открывшейся 1 ноября 1916 года. После раздоров внутри Прогрессивного блока обстановка была и без того напряженной, однако почти каждая речь на открытии сессии становилась сенсацией.

Нападки Милюкова на царское правительство подверглись цензуре (газеты в знак протеста оставили на полосах пустые прямоугольники на месте вымаранных слов), тем не менее его речь вскоре разошлась на цитаты. Милюков перечислил многочисленные ошибки правительства в последние месяцы, делая выразительные паузы для того, чтобы вопросить: “Это глупость или измена?”⁵⁸ Ответ звучал как обвинительное заключение (“Выбирайте любое. Последствия те же”), и в результате этой речи Штюрмер был все же снят со своего поста. Даже Охранное отделение с неохотой констатировало, что Милюков “стал героем дня”⁵⁹.

Геройство геройством, но положение масс населения, все более недовольного правительством и войной, улучшить не удавалось. Зима 1916–1917 года была самой голодной за годы войны. Недовольство рабочих перешло в открытый гнев. Обвиняли царицу и войну. Заработная плата, несмотря на инфляцию, в последние месяцы даже сократилась, так как при недостатке рабочих-мужчин рабочие места занимали неквалифицированные деревенские женщины, которые соглашались на любые условия. Хотя бастующим рабочим грозила отправка на фронт или на принудительные работы, по мере повышения цен число забастовок удвоилось – и все громче на них звучали политические требования. Во время одной из забастовок на заводах “Рено” в октябре 1916 года некоторые солдаты, вызванные для разгона бастующих, перешли на сторону рабочих и стреляли в своих офицеров. Разложение зашло так далеко, что многие кавалерийские офицеры Петроградского гарнизона просили о переводе на фронт, чтобы им не пришлось стрелять в соотечественников⁶⁰.

На второй день Рождества 1916 года Хор отправил весьма мрачную телеграмму в Лондон:

Будет, вероятно, правильно сказать, что огромное большинство гражданского населения России выступает за мир. Условия жизни стали невыносимы, потери России велики, возрастные и сословные границы призыва раздвинуты донельзя, управление дезорганизовано, а правительство ненадежно. Неудивительно, что обычные люди хватаются за возможность мира как за соломинку. Лично я совершенно убежден, что зиму Россия не продержится⁶¹.

Последнее предложение было выделено курсивом.

Не прошло и недели, как эти размышления были прерваны убийством Распутина. В обществе злополучный старец вызывал ненависть примерно в той же мере, что и его покровительница и почитательница Александра Федоровна. Подозревали, что он сочувствовал немцам, был сторонником тирании, что он подпустил к императрице немецких агентов. К тому же Распутин был мерзок, грязен, коварен и груб. Его убийство, совершенное группой патриотически настроенных представителей высшего общества, было способно отвлечь, пожалуй, от любой из тягот, которыми грозил наступающий Новый год. К своему десятистраничному отчету об убийстве Хор предпослал следующее пояснение:

Если говорить языком Daily Mail, то мое заключение таково: вся эта история абсолютно сенсационна и по этой причине не может рассматриваться лишь как один из эпизодов военного времени⁶².

Конечно, ни с каким духовным лицом в Лондоне ничего подобного произойти не могло.

С первыми лучами солнца первого дня 1917 года петроградская полиция обнаружила в снегу на набережной одного из притоков Невы мужскую калошу большого размера. Полиция обследовала покрытую льдом реку и в конце концов нашла изуродованный труп. Громадное и тяжелое мертвое тело Распутина было извлечено из-подо льда и сразу опознано. Его отравили цианистым калием, избили и выпустили в него по меньшей мере две пули, после чего тело было обмотано тяжелой цепью и спущено под лед. Безутешная императрица облачилась в траур сразу, как только узнала об убийстве. Весь остальной город был, судя по всему, охвачен радостью.

Публика ликовала, когда позавчера стало известно о смерти Распутина, – записал Палеолог. – Люди обнимались на улице и ставили свечи в Казанском соборе⁶³.

Хор сообщал в Лондон:

Если о самом покойном никто доброго слова не скажет, то хотя бы о его смерти можно сказать “только хорошее”⁶⁴.

Хор, очевидно, не хотел говорить о том, что в организации и осуществлении убийства могли быть замешаны его собственные люди. Смертельный выстрел, возможно, был сделан Освальдом Рейнером после многочасовой пытки и допроса Распутина о том, знает ли тот что-нибудь о немецком влиянии при дворе. Согласно подготовленной заранее легенде, которая быстро получила распространение, убийство было исключительно актом русского патриотизма, но с некоторого времени даже в речи сотрудников британской разведки, как заметил Хор, глагол “ликвидировать” стал звучать с подозрительной частотой ⁶⁵. По признанию того же Хора, убийство показало, что ликвидация вполне возможна, но что этим было достигнуто?

Столица скоро вернулась в состояние безнадежного отчаяния. Руководствуясь чистой злобой, Совет министров запретил намеченный на первые дни нового года съезд земских обществ и благотворительных организаций. Выборы в Московскую городскую думу сопровождались бессовестными манипуляциями. Настроение в Петрограде в январе Роберт Брюс Локкарт оценивал как

еще более нездоровое, чем прежде. Шампанское текло рекой. Самые роскошные отели города, “Астория” и “Европейская”, были забиты офицерами, которым полагалось быть на фронте <…>. Даже в посольстве царила безнадежность. Сэр Джордж выглядел усталым и измученным⁶⁶.

После некоторой борьбы с собой и с дипломатическими правилами Бьюкенен решил нарушить протокол и сделал попытку предупредить царя. Накануне русского Нового года, 12 января, посланнику была дана аудиенция в Царском Селе. Предчувствуя дурные вести, царь принял Бьюкенена не так тепло, как обычно. Пока сэр Джордж говорил, оба стояли.

Когда его величество отверг всякие опасения как необоснованные, я заявил, что наши усилия до тех пор недостаточны, пока во всех союзнических странах не утвердится полная солидарность всех слоев населения.

Николай выслушал, почти ничего не сказав в ответ, и, лишь отпустив посетителя, дал волю чувствам – его буквально трясло от гнева⁶⁷. Должно быть, императрица поспешила утешить его (как потом узнал Палеолог, она слушала разговор через приоткрытую дверь).

Так или иначе, Россия оставалась союзной державой, а союзникам приходится искать общий язык. Еще в декабре 1916 года в Шантильи состоялась встреча представителей британского, французского и итальянского главных штабов – обсуждалась предстоящая кампания. Трудности в организации поездки помешали России участвовать в этой встрече, поэтому было решено направить делегацию трех западных союзных держав в Петроград⁶⁸. Делегацию подобного уровня должен был бы возглавить британский военный министр лорд Китченер, и он уже направился было в Россию еще прошлым летом, однако погиб, когда крейсер, на котором министр следовал в Архангельск, нарвался на немецкую мину на выходе из военно-морской базы Скапа-Флоу на Оркнейских островах.

Китченера явно не хватало в руководстве делегации, которую теперь возглавили лорд Милнер и французский генерал Кастельно; оба они имели самое смутное представление о России. “Союзнический Ноев ковчег”, как его назвал Хор, в январе 1917 года взял курс на порт Романовна-Мурмане (ныне Мурманск). Успешно ускользнув от немецких подводных лодок, члены делегации оказались в числе первых пассажиров только что построенной Мурманской железной дороги. Путь до Петрограда занял четыре дня.

Локкарт был в отчаянии:

Вряд ли когда-либо в истории великих войн был другой момент, когда столько важных министров и генералов на столь долгий срок оставили свои обязанности ради совершенно бессмысленного демарша⁶⁹.

Не желая, чтобы миссия Милнера хоть как-то осложнила отношения с союзниками, русские, писал Хор, решили не дать делегации делать что бы то ни было вообще. Программа визита была заполнена парадными обедами, ужинами, балами и концертами. Мэриэл Бьюкенен вспоминала:

Придворные кареты, блистающие упряжью и пунцово-золотыми ливреями лакеев, сновали по улицам. А перед Hotel d'Europe, где жили члены делегации, выстроилась бесконечная вереница автомобилей.

Хор уговорил петроградского градоначальника держать ресторан “Медведь” открытым всю ночь, чтобы делегаты могли развлекаться там с полюбившимися им звездами балета и оперы:

Русские были готовы демонстрировать свое гостеприимство, покуда будет хватать запасов водки и икры⁷⁰.

Хотя переговоры о финансовой поддержке, поставках и предстоящей кампании тоже имели место, лорд Альфред Милнер не думал, что результаты их будут столь уж значительными: слишком много участников в каждой переговорной группе, слишком шумно и слишком много шпионов вокруг.

В феврале гости отбыли. Отъезд держался в таком секрете, что делегатов попросили пожертвовать обувью: их туфли, как обычно выставленные на ночь для чистки за двери номеров, оставались там еще долго после того, как гости уехали: персонал отеля (или немецкие наемные убийцы) должны были думать, что члены делегации все еще в гостинице⁷¹. Возможно осознавая, что события опережают его, упаковал свои чемоданы и сэр Сэмюел Хор. Он утверждал, что успешно выполнил свою миссию – отдел разведки в Петербурге к моменту отъезда Хора насчитывал семнадцать сотрудников и крепко стоял на ногах, – однако на всякий случай сослался и на пошатнувшееся здоровье⁷².

Вместе с членами делегации Хор погрузился в поезд до порта Романов. Обратное путешествие на британском военном корабле “Килдонен Кэсл” подействовало отрезвляюще: по ночам пассажирам мерещились взрывы, и многие пытались отвлечься составлением отчетов. Когда на горизонте появились скалистые берега Оркнейских островов, почти у каждого пассажира был готов по меньшей мере черновик.

6 марта лорд Милнер сообщил членам британского кабинета, что русские “в большой мере азиаты – весьма недоверчивы и подчас узколобы, однако готовы пойти за способными лидерами”⁷³. В лидерстве-то и была проблема, однако Милнер уверял Локкарта в том, что “и те из русских, кто хорошо информирован, и союзники, похоже, едины во мнении, что, пока идет война, революции не случится”⁷⁴.

Оставшейся в Петрограде Мэриэл Бьюкенен казалось, что после отъезда делегации морозы стали еще сильнее. Когда отошел наркоз от непрерывных развлечений (и шампанского), признаки усиливающегося социального напряжения проступили еще более явственно. Говорили, что Протопопов (возможно, под влиянием очередного мистического озарения) якобы приказал на случай народного бунта разместить пулеметы на крышах важнейших административных зданий города ⁷⁵. Очереди еще больше выросли, число забастовок увеличивалось с каждой неделей. В 1916 году в российских городах было отмечено 243 политические стачки, а в 1917-м только за январь и февраль их насчитывалось больше тысячи ⁷⁶. Локкарт сообщал из Москвы о том, что заказ на ручные гранаты, размещенный на одной из оружейных фабрик, был отменен,

формально на том основании, что новая партия гранат сейчас не нужна, но на самом деле потому, что правительство, имея в виду возможную революцию, боялось общественного контроля над производством столь опасных объектов⁷⁷.

Впрочем, небывалый даже для России мороз, казалось, совершенно парализовал жизнь. Пока ртутный столбик стоял на отметке минус 38 градусов, ни у кого, вероятно, не было особого желания выходить на улицы и швыряться гранатами.

Тем временем в лондонском парке Сент-Джеймс уже зацвели нарциссы – первые предвестники Пасхи. Депутат парламента майор Дэвид Дэвис, также входивший в делегацию Милнера, представил британскому кабинету свой отчет.

Никто не верит, – писал Дэвис, – что народное возмущение имеет хоть малейший шанс на успех. Более вероятен дворцовый переворот с целью устранения царя и царицы.

Российскому участию в войне это якобы не помешает, так как, “по всей вероятности, народ молча примет переворот как свершившийся факт”. Следовательно, победа достанется союзникам, и тогда придется делать следующий шаг. Дэвис предупреждал:

После войны немцы, несомненно, приложат все усилия, чтобы вернуть себе потерянное господство над русской торговлей, так что нашей задачей будет своевременно развернуть нашу собственную торговлю и добиться достаточного влияния на развитие событий в стране. <…> Мировой прогресс в большой мере зависит от укоренения на русской почве британских понятий⁷⁸.