Летний свет, а затем наступает ночь

Сродни концу света

Кьяртан вырос к северу от деревни, хутор примерно в километре от нее у фьорда; он был мальчиком, а море разливалось и меняло цвет. В двадцать с небольшим Кьяртан взвалил на себя хозяйство: его отец потерял правую руку на сенокосе, тогда раздались ужасные крики, а потом он уже не мог обнимать жену. Супруги переехали в деревню, оба получили работу в молочном цехе, жена осенью ходила на скотобойню, прилежная и проворная, одна из тех, кому нужно бы платить двойную зарплату. А над стариком мы подчас любим подшутить: работай не покладая рук или не к тому делу ты сегодня руку приложил! И он иногда веселится вместе с нами, хотя и не всегда. Несмотря на свой юный возраст, Кьяртан хорошо справлялся с хозяйством, он всегда был довольно полным, даже толстым, его полнота естественная, такое телосложение, и ест он много, пирожки и булочки по вечерам, набирает полные карманы печенья и шоколада, отправляясь пасти овец. В этом ему нет равных, бегает он, конечно, мало, устает после трех кочек или десяти шагов, но у него очень мощный бас, поистине громовой, именно им он собирает овец с целого склона, один зычный крик — и сыпется мелкая галька. Он много пел в загонах с овцами, ему хорошо удавались низкие звуки, глубокий бас заставлял вибрировать коленки женщин, но если поднимался выше, так фальшивил, что с ясного неба мог полить дождь, собаки выли, а копченое мясо горкло на ржаных лепешках. Кьяр-тана все любили, он был похож на маму, мягкий и с грубыми шутками. Никто не ставил такие же красивые ограды, а еще он выращивал лучших в округе бычков: фермеры приезжали издалека, чтобы взять их напрокат, или загоняли корову в прицеп, везли к Кьяртану и подводили к трехлетнему быку, Кьяртан подбадривал его зычным басом, и тот делал свое дело за пять секунд, член у него как переросшая морковь. Но не будем останавливаться на половой жизни быков и коров, она уныла, раз-два-три — рывок быка, пена изо рта, глаза вот-вот выскочат из орбит, затем все кончено, бык идет жевать траву, корова едет к себе домой, вот так примитивно, не то что у нас, к сожалению, или слава богу; у Кьяртана есть жена по имени Асдис, у них трое детей.

Казалось, все складывается, как было задумано, словно Богом и министерством сельского хозяйства предназначено, чтобы Кьяртан и Асдис жили на своем хуторе. Они приспособили хозяйство к изменившемуся духу времени, и мы представляли, где в будущем заблестят красивые изгороди, в семье появились дети, и супруги оставили след в жизни местного сообщества, Асдис записывалась на разные дистанционные курсы: бухучет, английский, немецкий, математика, — хотела немного расширить свой мир и вечерами, когда дети уже спали, сидела за кухонным столом и занималась, а Кьяртан, выключив телевизор, приносил себе что-нибудь почитать: сельскохозяйственную газету «Фрейр», детектив, — тоже садился за стол; вместе им хорошо. Но человек таков, каков он есть, и прежде, чем продолжить нашу историю, нужно подчеркнуть, что Кьяртан любил свою жену, называл ее солнышком, солнечным цветком, сиянием, и совершенно прав был поэт, сказавший, что любовь — мощнейшая из стихий, сила, толкающая вперед колесо жизни и не дающая нам скатиться в серую бессмысленность. Но хотя любовь все меняет, сдвигает земли и связывает вместе две разные жизни, у нее нет полной власти над плотью и желаниями. На соседнем хуторе живет Кристин вместе с мужем, двумя детьми и свекровью.

В то время, или в середине девяностых, Кристин вдохновилась здоровым образом жизни, волна которого, как спасение и искупление грехов, охватила западный мир: новые парадигмы, новое мышление. Фитнес-центры начали появляться как грибы после дождя, их стало неисчислимо больше, чем школ, намного больше, чем церквей; инструкторы влияют на нашу жизнь сильнее, чем священники, время которых подходит к концу: они вскоре окаменеют в своих черных рясах, нараспев прославляя Бога, которого две тысячи лет никто не видел, однако мы несомненно призовем его, когда наступит конец света. Кстати, интересное совпадение: мы упомянули Бога и священников, а вывеска над входом в тренажерный зал гласит: «ТВОЕ ТЕЛО — ХРАМ», и, по убеждению тех из нас, кто приходит туда на занятия и сорок минут как одержимый крутит педали велотренажера, пот и физическое напряжение настолько очищают дух и тело, что начинаешь чувствовать Бога. Сорок минут ты находишься вне времени и жизни, только нагрузка, твое собственное дыхание, гипнотизирующий голос Валли где-то вдалеке, а затем то великое, что, похоже, наполняет дыханием жизни все живое. Однако Кристин пришла в фитнес-центр не такой продвинутой, она не была стройной и гибкой — жена фермера, имеющая обыкновение выпивать вечером полный стакан непастеризованного и необезжиренного коровьего молока с куском пирога. Она не занималась спортом, не растягивала мышцы с тех пор, как окончила школу в Акранесе, собиралась учиться на медсестру, но прошло десять лет, а она так никуда и не поступила. Много лет не делала упражнения для пресса: живот вялый, слабые мышцы, обвисшие дряблые руки, и однажды Кристин сказала самой себе: мне нужно привести себя в хорошую форму. Она смотрела утреннюю гимнастику по телевизору, стараясь сохранять ту же радостную улыбку, что и люди на экране: улыбается тот, кто в хорошей форме; она купила одежду и обувь для бега — начните с коротких расстояний, было написано в одном журнале, и Кристин бежала через двор, направляясь на пустошь, тянувшуюся во все стороны: огромное пространство со множеством склонов, холмов, впадин, лошади бродили вокруг и щипали траву круглый год, а овцы весной и в погожие зимние дни. Какие же короткие расстояния на самом деле длинные, думала Кристин, она запыхалась, еще не добежав до ограды, преодолев менее ста метров от дома. Она оперлась о столб ограды и перевела дух, собака села, радостно виляя хвостом, раньше она никогда не видела, чтобы взрослый человек бегал без явной цели. Кристин оглянулась: она хорошо знала, что Петур и его мать торчат в кухонном окне и, глядя на нее, качают головой. Проклиная все на свете, Кристин устало пошла домой, пес разочарованно плелся следом, ей не хотелось видеть злую усмешку свекрови, и она отправилась прямо в душ, мастурбировала, грубо, даже со злостью, представляла себя в фитнес-центре с двумя незнакомыми мужчинами, вероятно, в отместку сидящим на кухне, оделась, села в машину, поехала в деревню, припарковалась у белого дома; «Фитнес-центр Валли» — значилось на фасаде, который выходил на парковку, а под вывеской какой-то подросток нанес призывной красной краской из баллончика: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПЕНИС!» Кристин вошла, задержалась у круглого прилавка со здоровым питанием под стеклом, у энергетических напитков в холодильнике, у полки с книгами по астрологии, над которой висело объявление на листе формата АЗ:

Валли гадает на картах Таро, предсказание на месяц — 6000 крон,

на три месяца —10 000, на год —14 000,

на всю жизнь — цена по договоренности (зависит от возраста и здоровья заказчика).

NB. Долгосрочные предсказания менее точные!

Над входом в тренажерный зал висит лозунг центра: «ТВОЕ ТЕЛО — ХРАМ!» Под ним Валли недавно приписал буквами наполовину меньше: «ПОМНИ, ЧТО В ЗДОРОВОМ ТЕЛЕ — ЗДОРОВЫЙ ДУХ!»

Устав ждать, Кристин нерешительно вошла в зал: на стенах по всему кругу двухметровые зеркала, они сильно увеличивают пространство, и трудно понять, сколько в нем человек, где отражения, а гдё реальные тела; из телевизора доносится тихая ритмичная музыка, с экрана смотрит молодая певица с задумчиво-грустным лицом, грудь напоказ, молодая и упругая, у нее за спиной время от времени появляются две танцующие женщины в обтягивающих майках и розовых стрингах, грудь тоже на виду, вот уж поистине живем в эпоху открытости. Кристин отвернулась от экрана и поискала глазами Валли. Когда-то он ничем не выделялся, работал на электростанции, жена — в банке, подрастало четверо детей, обычная жизнь, но затем что-то произошло, и Валли, по его собственным словам, увидел свет, неудивительно, сказал ему кто-то, ты же работаешь на электростанции. Но Валли, конечно, имел в виду не электрический свет, а свет, который меняет жизнь. Он организовал первый в деревне фитнес-центр, для начала арендовал небольшой подвал и открывал его после работы, своего рода хобби. Инициатива Валли была вполне в духе времени: близились перемены, по западному миру катилась волна здорового образа жизни, статьи и интервью в газетах и журналах описывали, как хорошо чувствуют себя люди, набравшие форму, яркие, убедительные заголовки типа «Жизнь без стресса», «Я счастлива», «Фитнес изменил мою жизнь», разумеется, оказали на нас свое влияние, к тому же Валли получил от государства внушительный грант на покупку белого особняка, опустевшего после того, как у старого хозяина за обедом остановилось сердце, а его жена переселилась в дом престарелых, где встретила свою первую любовь, старые чувства вспыхнули вновь через пятьдесят лет. Грант был частью оздоровительной кампании правительства под лозунгом «Лучше здоровье — лучше район», и в последние годы фитнес-центр работает с 7:00 до 9:00 и с 12:00 до 21:00, мы покупаем годовые абонементы, наша жизнь, разумеется, станет лучше, небо синее, а деревня красивее, если мы как можно регулярнее будем пользоваться нашими абонементами, однако мы перестаем тратить на это время летом и осенью, нам не до фитнеса в декабре, в январе и феврале мы обычно выходим на хороший уровень посещаемости и сохраняем его весной, чтобы можно было раздеться до пояса на солнечных пляжах летом, в остальное время абонемент пылится, а мы стыдливо улыбаемся при встрече с Валли, лицо которого всегда излучает силу, здоровье и радость.

Потренироваться пришла, спрашивает Валли, вдруг оказавшись рядом с Кристин, кладет мускулистую руку ей на плечи, и Кристин отвечает или да, или я думаю, но Валли шикает, уводит ее в угол, где сажает за стол, думать и медлить все равно что потерять, говорит он, и Кристин, не успев опомниться, снимает куртку, свитер, носки, встает на весы, Валли измеряет ей давление, рост, подобно врачу, мягко ощупывает тело, по его словам, ему часто приходится быть и врачом, и священником.

Наступили новые времена.

Валли составил пошаговый план тренировок, по которому Кристин должна была чередовать короткие пробежки с ходьбой на короткие дистанции. И она бегала: налобная повязка, спортивный костюм, спортивная обувь, собака следом. Кристин бегала и ходила, исчезая между холмами, она потела, как одержимая занималась на тренажерах у Валли: ритмичная музыка на экране, запах пота и разгоряченных тел; она убегала от дома, с каждым разом увереннее, сильнее и радостнее, это жизнь, думала она, а Петур тряс головой, и свекровь тоже, они говорили о крайностях и глупости, хорошо еще, что она занимается этим, пока дети в школе, собака же была счастлива, ничто не мешало бегать по пустоши вместе с человеком, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Если погода позволяла, она бегала через день и тогда пропускала тренажеры: нужно по максимуму использовать лето, оно такое короткое, что можно его и проспать. Кристин бегала и однажды наткнулась на Кьяртана.

Домов не видно, ничего не слышно. Кьяртан вышел к межевой ограде, чтобы ее подправить и, кроме того, самому прочувствовать размеры своей земли, в кармане куртки у него лежали кувалда, молоток, плоскогубцы и пятьдесят скоб. Они с Кристин встретились в том месте, где почва мягкая и ограда часто проседает, даже заваливается набок, словно в бездонной тоске. Мягкая погода, облачное летнее небо, легкий ветерок, жужжат мухи, в траве пауки, бекасы взмывают вверх, затем срываются вниз, издавая звуки хвостовыми перьями. Кристин обвязала спортивную куртку вокруг талии; на ней белая футболка; она вспотела. Кьяртан разгорячился, борясь с меланхоличной оградой, разделся до пояса: легкая куртка, свитер и майка лежат на кочке. У Кьяртана крупное тело, жировые складки, как плотные кучевые облака, нависают над поясом брюк. Кристин только что пробежала двадцать минут без остановки, одежда прилипла к коже; сняв лифчик, она свернула его и положила в карман брюк — большое облегчение, груди явно не хватало воздуха. Она никого не ожидала встретить — в исландской глубинке редко кого встречаешь, разве только машина проезжает или люди не спеша ходят вокруг домов, но не больше, — а там стоял Кьяртан, обнаженный до пояса, и, опустив кувалду, произнес первое, что пришло в голову: ты здесь! Да, — Кристин постаралась скрыть усталость в голосе, — как и ты!

Больше мыслей у них не было, и поэтому они молчали. Между ними меньше десяти метров, мокрая футболка как прозрачные перчатки на грудях Кристин. Кьяртан изо всех сил старался не смотреть, но сил не хватало, трудно справиться с глазами, и безусловно легче быть собакой, чем человеком, они мгновенно стали обнюхивать друг друга, обмениваться новостями, пес Кристин принюхивался к заду собаки Кьяртана, всем своим видом говоря: вот что интересно изучить получше. Кристин отвязала куртку, надела ее, до половины застегнула молнию, стараясь делать это медленно и беззаботно, чтобы скрыть смущение, я бегаю, сказала она, почти извиняясь, и засмеялась, привожу себя в форму. Ничего себе! Да, нужно прислушиваться к своему телу, продолжила Кристин, но тут же прикусила нижнюю губу и покраснела, ее глаза быстро скользнули вниз, к заплывшей талии Кьяртана, а он, засмеявшись своим басовитым смехом, мальчишеским смехом, ответил, мне надо бы бегать с тобой, и ударил себя по животу, который задрожал под ладонями, легкая дрожь перекинулась на талию. Кристин тоже засмеялась, шевеля пальцами, терзаемая неожиданной, странной потребностью запустить их в это тучное тело, увидеть, как они погрузятся в жир. Собаки исчерпали новости, пес Кристин тихо выл и старался влезть на собачку. Хозяева смотрели на это, улыбаясь, затем Кристин шикнула на пса и сказала ну-ну, тогда и Кьяртан сказал ну-ну и нащупал кувалду. Кристин расстегнула куртку от спортивного костюма, замешкалась, затем сняла ее и обвязала вокруг талии, улыбнулась Кьяртану со словами «когда бегаешь, становится так жарко». Охотно верю, ответил он бодро, с легкостью поднял кувалду левой рукой, положил на один из оградных столбов и добавил, сжимая кувалду, замечательно, должно быть, бегать в такую погоду. У Кьяртана хорошее зрение: ее груди словно тянутся в его сторону, натянув мокрую футболку, — он видел темные контуры сосков. Кристин прикрикнула на похотливого пса, который снова уткнулся мордой в зад собачки, затем побежала; грудь подпрыгивала и раскачивалась. Через несколько метров Кристин обернулась, подняла руку в знак прощания и, сказав, пока стоит такая погода, я бегаю через день, исчезла. Пес последовал за ней, преданность и послушание оказались сильнее полового инстинкта, в этом собаки не похожи на людей.

Кьяртан выпустил кувалду, руки свисали по бокам, он смотрел вниз перед собой и чувствовал каждый грамм своего раздавшегося тела, я гора мусора, думал он, жирный как свинья, почему, черт возьми, я не надел свитер, ей явно неприятно смотреть на эту бесформенную талию, и какого рожна я пялюсь на ее грудь, как какой-нибудь извращенец. Кьяртан вздохнул, надел свитер, сел на кочку, смотрел перед собой и чувствовал голод, закрыл глаза, но видел перед собой Кристин, потную, такую сияющую во влажной футболке, которая облегает округлую грудь. Снова открыл глаза, охваченный страхом, что Кристин разнесет по всей округе, как он пялился на ее грудь. Тяжело встал, собрал инструменты и пошел домой, пообещав самому себе не чинить ограду на следующей неделе и уж совершенно точно в ближайшие два дня, я бегаю через день, крикнула она, имея в виду: сиди тогда дома, дорогой.

Два дня спустя Кьяртан в то же время стоит на том же месте. Ставит столбы ограды, трудится до седьмого пота, стоит, широко расставив ноги, сняв свитер, постоянно оглядывается вокруг, беспокойный, напряженный, нервный, ничего не понимая в самом себе, иди же ты домой, идиот, пока она не пришла, пока ты не стал посмешищем. Но он никуда не уходит и, когда она появляется, натягивает колючую проволоку, делает вид, что ее не замечает, занят делом, надеясь, что она исчезнет. Увидев его, Кристин резко останавливается, погода в тот день еще лучше, не меньше семнадцати градусов, она сняла лифчик и держит его в правой руке, майка липнет к потному телу; вытерев лифчиком грудь и живот, она приподняла ее, чтобы охладиться, и теперь видны немного набухшие на теплом ветру соски. Привет, здоровается она, потому что просто пробежать мимо было бы по-дурацки; он поднимает взгляд и удивленно говорит, ой, ты здесь, на одну, две, три секунды переводит взгляд от ее лица вниз, на груди, которые, кажется, кричат, нет, вопиют: смотри, мы здесь! Дьяволица в раскаленном аду, думает Кьяртан, но у него неожиданно вырывается: эй, ты не можешь вот здесь закрепить колючую проволоку скобой, мне не хватает третьей руки. Не хочу нарушать план тренировки, отвечает она сухо. Он весь холодеет, нет, конечно, не надо, извини, я справлюсь, не беспокойся, до свидания, без проблем. Она, пожав плечами, говорит: одна скоба, пожалуй, ничему не повредит, но потом я должна буду продолжить тренировку. Огромное спасибо, восхищаюсь твоей силой, я имею в виду, ты заставляешь себя бегать, совершенно замечательно, он еще крепче берется за проволоку, которая чуть дрожит, когда Кристин крепит ее скобой, несколько точных ударов. Краем глаза она видит его толстые руки, разбухающую талию, он мокрый от пота, она чувствует, как груди вибрируют при ударах молотка. Он, не отрываясь, смотрит на грудь, у мужчин одно на уме, думает она, брось глазеть, идиот, командует он себе. Проволока прикреплена, Кристин протягивает ему молоток и тихо прощается: пока, он без нужды громко отвечает: пока и спасибо за помощь! Она пробирается между колючей проволокой и оградой, делает несколько шагов и, оглянувшись, смотрит на него, он, опираясь на столб ограды, смотрит на нее: потный, блеск в глазах, в нем ничего, кроме плоти, и она скользит взглядом по его телу, спокойно, бесстыдно, словно гладит глазами его кожу, он сдерживает себя, она срывается с места, пробежав немного, останавливается, оглядывается, — и тогда что-то случается. И тогда случается это! Взрыв в них обоих, который парализует мышление, разум, стирает все прошлое, все будущее, потому что в мире нет ничего, кроме этого момента. Кьяртан издает приглушенный крик, лихорадочно пытается перешагнуть через ограду, хватается за колючую проволоку, до крови порезав ладонь, пятка куда-то проваливается, и он, потеряв равновесие, падает спиной на столб ограды, больно, штанина запутывается в проволоке, и, когда Кристин подходит, он барахтается, разъяренный и обезумевший, она бросается к нему, и из горла у нее вырывается звук, что-то среднее между рыком и воем. Я застрял, пыхтит Кьяртан, чертовы брюки, она ничего не говорит, держит руки перед собой, словно она слепая или находится в полной темноте, ощупывает его тело, ищет ремень в толстой складке на животе, разминая ее, дважды нажимает так сильно, что он испытывает дискомфорт, наконец находит ремень, расстегивает его, расстегивает пуговицы, молнию, Кьяртан приподнимает зад, помогает ей, чертова спина, стонет он, затем: я свободен, будто она сама этого не видит, не видит его толстых ляжек с лопнувшими венами, оттопырившихся черных трусов, она срывает с себя майку, он мгновенно хватается за ее груди, как утопающий, она берет его раненую руку и слизывает кровь, он стаскивает с нее брюки, они катаются в траве, одновременно крича «прочь!» возящимся рядом собакам, подложи под меня свои штаны, пыхтит она, чертова трава колет попу, и на этом слове «попа» его покидают остатки самообладания, он стаскивает трусы и ложится на нее, она раздвигает ноги, он вводит в нее свой возбужденный член, она колотит Кьяртана пятками, бьет руками, издалека кажется, что они дерутся. Затем все кончилось.

Они сидели каждый на своей кочке, одевались, почти украдкой, и глубоко в душе у них обоих зародилось сожаление, сначала как слабое предчувствие, мелкая рябь на зеркальной поверхности озера, которая постепенно увеличивается, и в конце концов все озеро накрывают волны. Они попрощались, стараясь не смотреть друг на друга, поспешили разойтись в разные стороны, думая: никогда, больше никогда. Вернувшись домой, Кьяртан не смел посмотреть Асдис в лицо, Кристин усадила Петура на кухонную табуретку и медленно стригла ему волосы, иногда лаская пальцами уши, а он закрывал глаза.

Мы многого хотим, но немногое можем. Шло лето, были солнце и дождь, ветер и штиль. Я ушла бегать, говорила она, пойду прогуляюсь, говорил он, посмотрю ограды, или ничего не говорил, потому что он хозяин и не должен ни перед кем отчитываться о своих передвижениях. Он думал о ее груди и ягодицах, она — о его широких плечах, о том, как погрузит свои руки в его мягкое полное тело. Они всегда встречались в одном и том же месте, и издалека казалось, будто они дерутся.

Сначала Асдис не предпринимала активных действий.

Шли дни.

Она следила за Кьяртаном, методично и сосредоточенно, как социолог, почти уверенная в его вине, но все-таки не на сто процентов, наверное, на девяносто пять — девяносто шесть, все еще надеялась, что ошиблась, что дело в чем-то другом: в депрессии, остывшей любви, в раке. Однако все, что она вспоминала, обращаясь мыслями назад, указывало на обратное: его неожиданный интерес к пешим прогулкам, особенно в западном направлении, странное беспокойство перед уходом, он даже брился и причесывался, а возвращался всегда в каком-то непонятном настроении, то грустный, то смущенный, то сердитый, то неестественно веселый. Моменты, которые она запомнила, еще ни о чем не ведая, теперь всплывали из глубины. Глаза Кристин, когда она вскользь посмотрела на Кьяртана на празднике середины зимы, рука Кьяртана на талии Кристин на том же празднике, неестественный голос Кьяртана, когда он произносил имя Кристин, его беспокойство, когда они встретили ее и Петура в кооперативном обществе. Как же я была слепа, думает Асдис, ведь это происходило у меня на виду всю зиму, меня же волновала только учеба, вот Кьяртан и воспользовался. Асдис думает, вспоминает, ее начинает трясти от страха, горя, возможно, от ненависти, она выглядывает в окно и долго смотрит на трех резвящихся щенков, родившихся в январе, у одного из них на лбу белая звездочка, совсем как у пса с соседнего хутора.

Все одно к одному.

Уверенность возросла с девяносто шести до девяносто девяти, недостающий процент был как соломинка над бездной. Но одна соломинка еще никогда не могла долго удерживать человека от падения, падение неизбежно, пропасть притягивает. Никакой смертельной болезни, только мерзкая, грязная измена.

Измена — это значит нарушить верность своей второй половине, заниматься сексом или крутить романы на стороне, измена сродни концу света.

И теперь уже Асдис не сомкнула глаз.

Лежала и смотрела в потолок, комок неопределенности, будоражащих противоречивых чувств. Лежала и слушала глубокое дыхание Кьяртана, изредка прерывавшееся храпом. Я подам на развод, он мне противен, нет, я сама виновата, была такой эгоцентричной, такой равнодушной, вечно говорила: не сейчас, позже, завтра, перестала наряжаться для него, дома хожу неряхой. Она лежала и не могла заснуть, все окутала ночь. Я недостаточно занималась домом, заботилась о детях, всю энергию, все внимание забирала учеба, я думала только о ней, только о себе, и вот теперь за это наказана. Отношения нужно возделывать, думает она. Она лежала на спине, тяжело дышала, небо над округой такое темное. Нет, я не виновата, ну разве совсем чуть-чуть, не более, и не собираюсь винить себя ему в угоду, потому что это он меня предал, предал детей, самого себя. Это он! Или нет, я сама, сама виновата. Асдис тихо вылезла из кровати, спустилась на первый этаж, сняла синюю пижаму, стояла обнаженная в прихожей и смотрела на себя в большое зеркало. Грудь меньше среднего размера, когда-то упругая, но сейчас обвисшая, словно больше не может бодрствовать. Талия совсем плоская, мальчишеская талия, никакого изящного, возбуждающего страсть изгиба, безобразный живот, морщинистый и дряблый после трех беременностей. Она смотрела на тело, ослабленное недостатком движения, я уродина, сказала она своему отражению, никому не интересна.

Так шли дни, шли недели. Асдис колебалась между различными чувствами, была вспыльчивой, злой, старательно следила за мужем, ждала возможности исключить тот самый один процент, ждала, что соломинка не выдержит и ее примет бездна. И как-то раз Кьяртан отправился в западном направлении.

Долго занимался какими-то мелкими делами надворе, заметно беспокоился, постоянно оглядывался в сторону дома и, не увидев ее в окне из-за цветов на подоконнике, пошел. Сначала медленно, но постепенно набирая скорость, и, оказавшись среди кряжей, холмов и склонов, быстро зашагал. Он направляется к ней, думала Асдис, не отходя от окна, вдыхая аромат цветов, пока его тело понемногу уменьшалось. Она села, часы в гостиной отсчитывали секунды, минуты, преданно следили за временем, присматривали за ним. Асдис собрала все силы, чтобы встать, подошла к лестнице, прислушалась, как там дети: старшая, Кольбрун, сегодня дома, восстанавливается после гриппа, Дилья, младшая, возится с лего в комнате своей сестры. Асдис вернулась в гостиную, включила видео на случай, если спустится Дилья, заниматься которой у нее не было сил, к тому же она боялась сорваться и начать ругать дочь без причины. Часы в гостиной делали свое дело: отсчитали уже двадцать минут, тик-так, вечно говорили они, тик-так. Асдис неподвижно сидела в кресле, внешне спокойно — как же поразительно мало выходит на поверхность! Так и сидела, словно вспоминая спряжение немецких глаголов, кулинарные рецепты, сюжет книги, какая корова должна отелиться следующей, но эмоции у нее так и бурлили, в мыслях она следила за Кьяртаном, представляя все в красках, дрожала от ненависти, которая выливалась в ясное и четкое желание убить; ее терзало отчаяние, накрывала тоска, накатывала злость, и это в лучшем случае, хуже всего, когда ее всю захватывала страсть, руки ходили ходуном, затем она исчезала, лопнув как мыльный пузырь и оставив после себя горькое чувство стыда и безраничное презрение к самой себе. Так она и сидела; синий и прохладный апрельский день, небо было очень высоко, а часы в гостиной сторожили время. Затем кто-то прошел по двору.

Он вернулся!

Накувыркался.

В очередной раз все предал. Как же он теперь сможет смотреть в глаза детям, не моргая, не сгорая от стыда; она должна бы выколоть ему глаза, со временем он был бы ей за это благодарен. Она быстро встала, пошла на кухню, замесила тесто, слушая радио, и, когда он вошел, не обратила на него никакого внимания. Кьяртан рвался с ней поговорить, хотел обсудить летний отдых: мы поедем за границу, в Копенгаген, представляешь, парки развлечений для детей — Тиволи и Баккен! А секс-шопы и проститутки Истедсгаде — для тебя, думала она, погружая руки в тесто, вероятно, чтобы держать их подальше от его шеи. Молчаливость жены заставила Кьяртана замолчать, он ретировался в гостиную, мне нужно в душ, пробормотал он и пошел в душ смыть с себя запах Кристин; горячая вода текла по широким плечам. Когда вышел, жены дома не было, убежала по делам, сказала Кольбрун. Куда? Не знаю. Кьяртан направился в гостиную, встал у окна с биноклем, но машины нигде не увидел: дорогу между хуторами закрывают холмы и пригорки.

Асдис сидит за кухонным столом на соседнем хуторе, Кристин только что вернулась, ее свекровь Лаура включает кофеварку, Петур копается на дворе, высокий сутулый мужчина, худой, почти тощий, с грубыми чертами лица, серьезный, редко выходит из себя, и некоторые вообще пребывают в уверенности, что он неизменно спокоен. Апрельский день все еще синий, но скоро наступит вечер и краски потемнеют. Между хуторами никогда не было особых отношений, однако о раздоре, наверное, говорить нельзя, скорее о глубоко укорененном раздражении, которое Кьяртан и Петур унаследовали от своих родителей, а те от своих; такая накаленная атмосфера иногда складывается между соседями в глубинке. Возможно, мы настолько привыкли жить разобщенно, что вообще не умеем общаться с соседями, не считаемся с мнением других, подобный социальный инфантилизм, видимо, находится глубоко внутри нас.

Лаура удивлена приходу Асдис, Кристин же охватил страх, она сидит напряженная, и на ней высыхает пот, пока Лаура возится с кофе, собирает на стол, размышляя о причинах визита, несколько раз повторяет «ну да» и «так я и думаю», интересуется новостями, расспрашивает о животных, о запасе сена, о состоянии лугов, Асдис лишь немногословно отвечает, после чего наступает пауза, и тогда Лаура нервно раскачивается. Асдис не притрагивается к кофе, перед ней стоит полная чашка, черный напиток остывает, Лауру охватывает злость, соседский сброд, думает она, ничего кроме апломба и чванства! Она прекращает все светские разговоры, скрещивает худые руки, поджимает тонкие губы и молчит. Долгое время ничего не слышно, затем Лаура отпивает кофе, остальные смотрят на нее, в каком-то замешательстве она засовывает в рот печенье, но тут же жалеет об этом. Медленно и осторожно кусает, Асдис и Кристин смотрят перед собой и слушают, Лаура жует медленно, в надежде, что так меньше слышно, но тогда она никогда не кончит, наконец проглатывает, это печенье невероятно жесткое, ее худое лицо покраснело, она тянется за чашкой с кофе, делает большой глоток, закашливается, Асдис и Кристин снова смотрят на нее, но затем наступает тишина. Как же тишина может искажать время: минуты не похожи сами на себя, никогда не проходят, они как неподвижное небо. Кристин слушает тяжелые удары своего сердца, басовый барабан, в который кто-то быстро и ритмично бьет: бум! бум! бум! Под солью, оставшейся после пота, все еще жжет, она чувствует, как запах Кьяртана поднимается по воротнику и заполняет кухню, запах поцелуев, вздохов, пота и спермы, тяжелый, сладкий запах мужского семени. Ты ведь бегала, вдруг спрашивает Асдис настолько неожиданно, что все вздрагивают, а Лаура от удивления берет еще одно печенье. Тишина от этих слов становится еще глубже, хотя и так была достаточно глубокой, а на самом ее дне сидит Лаура и не знает, жевать ей быстро или медленно, безрезультатно пытается переварить печенье во рту, Асдис и Кристин явно ждут, пока она закончит, и она решает жевать энергично, грызет, чавкает, глотает, на лбу выступает пот. И Кристин отвечает: да. Через пару долгих минут после вопроса.

АСДИС. И тебе, наверное, нужно в душ?

КРИСТИН. Я только вошла.

АСДИС. Тогда лучше как можно скорее пойти в душ, тебе непременно нужно привести себя в порядок, помыться, ты ведь вспотела после такого напряжения.

Губы Асдис разомкнулись, и показались белые, но не очень ровные зубы. Вот курва, думает Кристин, глядя на свою свекровь, которая гневно смотрит на Асдис. Да, я напрягаюсь, произносит Кристин.

Тогда тебе нужно помыться.

Асдис делает длинные паузы между словами. Каждое из них словно камень, которыми она выкладывает на столе: «ТОГДА ТЕБЕ НУЖНО ПОМЫТЬСЯ». Лаура фыркает, она собирается что-то сказать, не сводя гневного взгляда с Асдис и ее невыносимо полной чашки кофе. Но гостья встает, медленно отодвигает стул, говорит спокойно, даже холодно: надеюсь, ты получила удовольствие. И выходит из кухни. Выходит из дома. Она спятила, заявляет Лаура визгливым голосом, с жаром добавляя: это все чертов соседский сброд, это… Вдруг она удивленно, почти испуганно замолкает, когда Кристин вдруг бросается к двери, распахивает ее и во все горло кричит в убывающий апрельский день: да, я получила удовольствие, еще бы! Асдис смотрит на нее со двора, стоя рядом со своей машиной. Привет, Петур, говорит она затем, однако никакого Петура не видно. Кристин хлопает входной дверью.

Пуля летит быстро, даже если выпущена из обреза. Какая-то доля секунды, и она попадает в цель либо пролетает мимо. Доля секунды — это щелчок пальцами, но она же может длиться долго, может растянуться на все наши дни. Так случилось у Кьяртана. Он увидел ружье, услышал щелчок, затем мгновение растянулось до бесконечности, а он стоял в середине и ждал пулю. Тысячу раз спрашивал самого себя днем и ночью, во сне и наяву, в горе и радости, пьяный и трезвый: она бы попала?

Примерно через десять минут после выстрела они сидели за кухонным столом. Ему не пришлось ни в чем признаваться, но это не принесло облегчения. Напротив, именно отпущение грехов очищает, оно убивает всякую заразу, однако Асдис заявила: я все знаю и никогда тебя не прощу, ты предал меня, детей и нашу жизнь. Кьяртан начал было говорить, он не собирался ничего объяснять, хотел только сказать, что ничего в себе не понимал, что хотел порвать, что он полный идиот, собирался рассказать, как мучается от бессонницы, как ему плохо, сказать, что Кристин ничто по сравнению с тобой, ей-богу, ты несравненно лучше, каким же я был идиотом. Все это он собирался ей сказать и, возможно, заплакать, хотел выплакаться, чувствовал потребность. Он также хотел, чтобы она на него накричала, нуждался в этом, хотел, чтобы она обвинила его, а он бы во всем признался, не стал бы оправдываться, ни слова о том, что она была слишком занята учебой, пустив все остальное на самотек, и, возможно, они недостаточно хорошо возделывали свое любовное поле, ведь любовь — это огонь, а огонь угасает, если его не поддерживать. Но едва он произнес несколько слов, как Асдис сделала знак рукой, чтобы он замолчал. Она сказала: в деревне продается хороший дом, есть вакансия на складе, я договорилась с Торгримом, что ты получишь это место, если захочешь. Кьяртан слушал, изумленный, почти испуганный, сначала он даже не мог ничего сказать, в горле встало что-то большое и твердое, наконец пробормотал, заикаясь, почти тонким голосом: продать землю? Да, ответила Асдис. Кьяртан огляделся вокруг, словно взывая о помощи, словно надеясь услышать слова поддержки от холодильника, кофейника, радио, стен, самого дома. Но помощь не последовала, и тогда он выпалил единственное, что пришло в голову: мы живем здесь вот уже почти век.

Мы с тобой часто говорили о продаже, спокойно, даже холодно возразила Асдис и привела все причины, которые они обсуждали в последние годы: что у таких средних хозяйств незавидное будущее; что надоело постоянно беспокоиться о том, как бы свести концы с концами; что они не могут ничего дать своим детям; что тратят жизнь на прозябание в бедности. Времена меняются, через несколько лет, десять или двадцать, останутся только большие хозяйства, в три-четыре раза больше нашего, они процветают, обрекая мелких хозяев на нищету и разочарование. Ты сам об этом часто говорил, и твой брат тоже. Но мама с папой, произнес Кьяртан, хватаясь за последний аргумент, как за соломинку, мы не можем так с ними поступить! Асдис взглянула через стол на мужа, в кухне заметно похолодало, мы много как не можем поступать с другими людьми, однако поступаем. Кьяртан понуро смотрел на стол и не хотел отрывать от него взгляд.

Асдис. Кроме того, мы живем не для них. И не нужно наделять чувствительностью тех, у кого ее нет; ты можешь, конечно, оставить клочок земли для летнего дома им и твоему брату. Но дело вот в чем: я переезжаю в деревню и приглашаю тебя с собой, несмотря ни на что. Предлагаю только один раз.

Кьяртан вздохнул. Затем пошел на улицу тушить «додж», дело шло медленно, машина горела, вся его жизнь горела. Только погасив огонь и стоя над обуглившимися остатками роскошного автомобиля, он заметил тишину вокруг себя, заметил, как все потускнело, и вспомнил о щенках, об их дурашливой жизнерадостности, вспомнил о своей верной собаке. Они, естественно, внутри, подумал он и пошел их выпускать. Но сделал лишь несколько шагов, когда вышла Асдис и, глядя на него с крыльца, медленно спросила: куда это ты направляешься, — только выпустить собак, я… Увидев ее лицо, он замолчал… Я, начала она, но больше ничего не сказала, этого и не требовалось, она лишь взглянула на него, и он понял: тишина, отсутствие щенков, он сразу осознал, что случилось. Как я объясню все это ребятам, подумал он, и в душе у него потемнело.

И Кьяртан продал землю: каждую травинку, каждую кочку, холм за домом, свои детские тайники, вид на широкий фьорд со всеми островами и шхерами, он продал скот, технику, постройки, и они уехали; но как же попрощаться с горой, как попрощаться с кочками, травинками и камнями на дворе?

[Для чего я жила, спросила нас тетя на смертном одре, мы открыли рот, чтобы ответить, но ответа не знали, затем она умерла, вот так смерть нас опережает.

Мы видели, как на горы опускается ночь, и стояли во дворе, когда слегка задрожало небо, — птицы смотрели вверх, — а потом на востоке поднялся огненный шар. Для чего мы живем: не опасно ли отвечать на такие вопросы? Наверное, нет. Есть ли у нас иная роль, чем целовать губы и так далее? Но иногда, пока нас вечером еще не одолел сон, а день со всем своим беспокойством уже закончен, мы лежим в кровати, слушаем кровь, и темнота входит в окна, в нас просыпается глубокое и неприятное подозрение, что закончившийся день прошел не так, как должен был, что мы не сделали что-то важное, вот только не знали, что именно. Разве вы иногда не размышляете о том, что нам никогда не бывает одинаково хорошо, индивид никогда не имеет больших возможностей влиять на свою среду, не всегда легко быть участником, но редко кто не хочет, — в чем же причина? Возможно, ответ кроется в другом вопросе: кому больше всего выгодно такое положение?

Для чего я жила; нашу тетю звали Бьёрг, она дважды была замужем, родила троих детей. Ее первый муж сорвался со скалы, когда собирал птичьи яйца, летел вниз тридцать метров, ему было чуть за двадцать, спустя полгода родился их сын. Второй муж Бьёрг разбился на русском джипе, машина укатилась вниз по склону, четыре раза перевернувшись, упала в реку, мужа припечатало в руль, голова наполовину оказалась в воде, которая тихо смыла его жизнь. Бьёрг сидела рядом, у нее были сломаны ноги, и она могла лишь смотреть на него и повторять его имя, пока не онемели губы, тогда ей было около пятидесяти. Тетя умерла в девяносто с лишним, и мы иногда называли ее вечно юной, потому что, несмотря на смерть двух любимых мужей, ее жизнерадостность и вера в жизнь казались неисчерпаемыми, когда она приходила, все становилось лучше. Поэтому нас и шокировал ее вопрос на смертном одре, но, возможно, в нем не было отчаяния, Бьёрг задала его, ничего такого не имея в виду, и, наверное, даже сама собиралась ответить, но помешала смерть. А нам теперь вечно жить с этой неопределенностью: вдруг в глубине души у Бьёрг действительно была густая тьма, но мы не очень хорошо знаем других, часто видим лишь то, что лежит на поверхности, а о скрытых внутри мирах понятия не имеем. В свое время мы даже не подозревали об отчаянии Ханнеса, нам и в голову не могло прийти, что директор вязальни превратится в Астронома, мы не знали, что у Кьяртана постоянные проблемы с тем, чтобы сдерживать свой половой инстинкт, что такой спокойный человек, как Асдис, обезглавит петуха и расстреляет щенков, — никогда не забудем их жизнерадостности. Не забудем мы также и вопрос Бьёрг: для чего я жила? И не являются ли наши рассказы о жизни и смерти в деревне и окрестностях своего рода реакцией на этот вопрос, на связанную с ним неопределенность?

Мы говорим, пишем, рассказываем о большом и малом, чтобы постараться понять, что-то постичь, даже саму суть, которая, однако, постоянно ускользает, как радуга. Древние предания гласят, что человек не может видеть Бога, это приведет к его смерти, аналогично обстоит дело и с тем, что мы ищем, — смысл в самом поиске, результат бы нас его лишил. И, конечно, именно поиск учит нас словам, которые описывают сияние звезд, молчание рыб, улыбку и грусть, конец света и летний свет. Есть ли у нас иная роль, чем целовать губы; знаете ли вы, кстати, как сказать «я тебя хочу» на латыни? А по-исландски?]