Ливонская война

2. Международное положение Русского государства в конце 50-х годов XVI в Причины Ливонской войны

Неизбежное обострение противоречий между прогрессивной для того времени дворянской прослойкой господствующего феодального класса и реакционным боярством не могло ограничиться только областью внутренней политики. Обострение это должно было, естественно, сказаться и в области русской внешней политики, являвшейся органической частью единого процесса образования Русского централизованного государства.

Основные направления внешней политики Русского централизованного государства выявились еще во второй половине XV в., при великом князе Иване III. Они сводились, во-первых, к борьбе на восточных и южных рубежах с татарскими ханствами, возникшими на развалинах Золотой Орды; во-вторых, к борьбе с Великим княжеством Литовским и связанной с ним узами унии Польшей за захваченные литовскими и отчасти польскими феодалами (в руках последних находились западноукраинские земли — Галичина и западная часть Волыни) русские, украинские и белорусские земли; в-третьих, к борьбе на северо-западных границах с агрессией шведских феодалов и Ливонского ордена, стремившихся изолировать Русское государство от необходимого ему естественного и удобного выхода к Балтийскому морю.

При Иване III Русскому государству удалось лишь приступить к осуществлению этой широкой внешнеполитической программы, полного осуществления которой оно добивалось в течение почти трех столетий. Больших успехов в реализации основных задач русской внешней политики удалось добиться Русскому государству в период правления «Избранной рады». В 1552 г. русскими войсками была взята Казань. Однако покорение Казанского ханства было завершено только в 1557 г. и потребовало большого напряжения военных сил государства. С гораздо большей легкостью было осуществлено присоединение Астраханского ханства. В 1556 г. Астрахань без боя была занята войсками Ивана Грозного. Вслед за тем вассальную зависимость от Русского государства признали ногаи — орда Больших Ногаев, кочевавшая в заволжских степях. Князь Больших Ногаев Исмаил стал вассалом русского царя.

Крупные успехи внешней политики «Избранной рады» на восточных рубежах страны объяснялись тем, что в борьбе за присоединение Казани и Астрахани были заинтересованы как дворянство, так и боярство. Все слои феодалов поддерживали в этот момент внешнюю политику правительства компромисса. Поддерживало ее и политически становившееся все более влиятельным и экономически сильным русское купечество.

Положение резко изменилось с началом Ливонской войны, ускорившей обострение боярско-дворянского конфликта. После присоединения Казани и Астрахани особенно остро стала ощущаться необходимость выбора между тремя главными направлениями во внешней политике Русского государства:

1) борьба с Литвой и Польшей за захваченные литовскими и польскими феодалами украинские и белорусские земли, входившие прежде в состав древнерусского государства;

2) борьба с усилившейся крымско-турецкой агрессией;

3) борьба за Прибалтику, борьба за достаточно широкий и удобный выход к Балтийскому морю. Разумеется, всякая попытка одновременного разрешения всех этих задач русской внешней политики была заранее обречена на провал.

Русское государство не могло одновременно вести борьбу с Крымом и Турцией, а также с Польшей, Великим княжеством Литовским, Ливонским орденом и Швецией. Поэтому прежде всего надо было определить, какое звено в общей цепи внешнеполитических задач Русского государства в данный момент следует признать главным.

Тот факт, что в 50—60-е годы XVI столетия в русской внешней политике столкнулись две программы — программа борьбы за Прибалтику и программа борьбы с Крымом и Турцией, определялся международными обстоятельствами и расстановкой классовых и политических сил внутри страны.

В случае прямого столкновения с Литвой и Польшей Русское государство не могло рассчитывать, что ему удастся заручиться помощью сколько-нибудь надежных и сильных союзников. Более того, войну с Литвой и Польшей — это можно было предвидеть заранее — пришлось бы вести в сложных условиях враждебных выступлений против Русского государства как со стороны Крыма и Турции, так и со стороны Швеции и даже Ливонского ордена. Было очевидно, что и на юге и на северо-западе соседи Руси попытаются использовать ее затруднения в борьбе с польскими и литовскими феодалами для осуществления своих агрессивных замыслов. Иными словами, при сложившихся международных условиях русской дипломатии приходилось выбирать только между двумя вариантами внешней политики: крымско-турецким и прибалтийским.

В соответствии с этим в 50—60-х годах и были сформулированы две программы русской внешней политики.

Крымско-турецкий вариант был связан с громадными затруднениями чисто военного характера. Помимо того, на пути последовательного разрешения крымского и турецкого вопросов стояли и большие политические трудности. Правда, вступая в решительный конфликт с Крымом и Турцией, русское правительство могло рассчитывать на союз с Персией и Германской империей, постоянно находившейся под угрозой турецкого нашествия и потерявшей значительную часть Венгрии. Но в конкретных условиях середины XVI в. для Русского государства гораздо большее военное и политическое значение имела позиция Польши и Литвы. Между тем еще при короле Сигизмунде I польские феодалы пошли на отказ от руководящей роли в Дунайском бассейне. Соперничество Ягеллонов и Габсбургов в Венгрии и Чехии закончилось победой последних. Это было связано с тем, что в политике польского господствующего класса решительно взяла верх программа восточной экспансии, программа феодальной колонизации украинских и белорусских земель. В связи с этим стоит крайне осторожная политика правительства короля Сигизмунда II Августа в турецком вопросе. Польские феодалы стремились сохранить мирные отношения с Оттоманской империей, владения которой подошли вплотную к польским границам. Избежать столкновения с Крымом и Турцией стремились и литовские феодалы, боявшиеся усиления централизованного Русского государства. Литовское магнатство лелеяло реваншистские планы в отношении Русского государства.

При общей враждебности к Русскому государству со стороны польских и литовских феодалов успех борьбы с Турцией и Крымом был, без сомнения, невозможен. Борьба эта могла быть успешной только при условии объединения всех сил Руси, Литвы и Польши. Любая попытка добиться такого объединения сил в середине XVI в. была сопряжена с серьезными уступками Литве и Польше, с отказом Русского государства от одной из основных задач своей внешней политики — с отказом от украинских и белорусских земель. Более того, объединение всех сил Руси, Литвы и Польши для борьбы с турецко-татарской агрессией в конкретных условиях второй половины XVI в. могло произойти лишь на базе их государственного объединения — унии Польши, Литвы и Русского государства. События 70-х годов XVI в. показали, что выдвижение такой внешнеполитической программы нашло бы отклик среди значительной и влиятельной части польских, польско-украинских и даже литовских феодалов. Пример князя Дмитрия Вишневецкого, временно перешедшего на службу к Ивану Грозному, и польских магнатов Миколая Сенявского и Ольбрахта Лаского, самовольно предпринимавших военные авантюры, направленные против Оттоманской империи, свидетельствует о. существовании в 50—60-х годах антитурецкой группировки среди польских и украинских магнатов. Однако идти на осуществление польско-литовско-русской унии в условиях середины и второй половины XVI в. означало предавать национальные интересы Русского государства. События 70-х и последующих годов показали, что, выдвигая план такой унии, польские феодалы прежде всего рассчитывали создать себе благоприятные условия для безудержной экспансии на Востоке. Для папского Рима уния эта была бы одним из этапов католической агрессии на русские земли. В 50—60-х годах курс на соединение с Литвой и Польшей тоже не мог иметь иных последствий.

И в военном, и в политическом отношении гораздо более реальной представлялась программа борьбы за Прибалтику. Здесь могущественному Русскому государству противостоял слабый в военном отношении и постоянно раздираемый внутренними феодальными усобицами противник — Ливония. Главной военной силой в стране являлся духовный рыцарский Орден меченосцев. Владения Ордена были разбросаны по всей стране. В руках орденских властей находилось свыше 50 замков. Магистр Ордена жил в замке Венден (Цесис). Верховной власти магистра подчинялась половина города Риги. В описываемое время военная организация Ордена находилась в полном упадке. Этот жалкий осколок средневековья не был больше серьезной военной силой.

Совершенно самостоятельными феодальными владетелями в Ливонии были архиепископ рижский, сохранивший верховную власть над другой половиной Риги, и епископы дерптский, ревельский, эзельский и курляндский. На землях Ордена и духовных князей были расположены земельные владения и замки рыцарства, пользовавшегося своими поместьями на ленном праве. Крупной и фактически самостоятельной политической силой в стране были города— Рига, Ревель (Таллин), Дерпт (Юрьев, Тарту), Пернава (Пярну), Вольмар (Валмиера), Нарва и др., хотя города эти и находились под верховной властью Ордена или епископов. Между Орденом и духовными князьями, прежде всего рижским архиепископом, постоянно происходили столкновения. Крупные города, которые вели широкую посредническую торговлю и испытывали большие затруднения от непрекращавшегося вмешательства и притеснений со стороны светских и духовных феодалов, стремились освободиться от верховной власти Ордена и духовных князей. Этим можно объяснить быстрый успех в прибалтийских городах реформации. В то же время рыцарство в основном оставалось католическим.

Феодальной анархии, господствовавшей в стране, вполне отвечал ее политический строй. Единственным органом центральной законодательной власти, объединявшим страну, являлись сеймы или ландтаги. Они созывались магистрами Ордена обычно в г. Вольмаре (Валмиере). На ландтагах присутствовали представители четырех сословий: Ордена, духовенства, рыцарства и городов. При отсутствии единой и сильной исполнительной власти постановления ландтагов обычно почти не имели реального значения. Немецким духовным и светским феодалам и верхушке городов противостояла масса закрепощенного латышского и эстонского крестьянства и социальных низов городского населения. В середине XVI в. Ливония была страной, где крепостное право и феодальная эксплуатация носили самые жестокие формы. Классовый гнет переплетался с гнетом национальным.

Тесные культурные, экономические и политические связи существовали с древних времен между покоренным немецкими феодалами местным населением и русскими землями. Задавленное нуждой, беспощадно подавляемое господствующим классом экономически, политически и культурно, латышское и эстонское население рассчитывало на то, что русский народ, русская армия принесут ему освобождение от национального и социального гнета. Угнетенные латыши и эстонцы готовы были поддержать военные действия русской армии.

Ливония была страной богатых и сильно укрепленных городов и многочисленных замков. Опираясь на мощные городские укрепления и разветвленную сеть рыцарских и орденских замков (всего в Ливонии было свыше 150 укрепленных замков), немецкий господствующий класс был в состоянии удерживать в подчинении массы латышского и эстонского населения. Но крайнее обострение классовых и политических противоречий в стране, феодальная анархия, разрывавшая ее на отдельные феодальные владения, делали Ливонию неспособной устоять против натиска могущественного централизованного Русского государства.

Начиная войну в Прибалтике, необходимо было учитывать, однако, что придется столкнуться с противодействием ряда держав, претендовавших на Ливонию.

Менее всего, разумеется, должно было опасаться русское правительство Германской империи, выступавшей с притязаниями на верховную власть над Прибалтикой. Практически Габсбурги не имели возможности оказать действенной помощи ливонским феодалам. Гораздо более приходилось считаться с позицией Литвы и стоявших за ее спиной Польши, Швеции и Дании. Последняя тоже претендовала на часть Ливонии. Противники Русского государства могли рассчитывать найти в Империи дипломатическую и отчасти военную поддержку Бранденбурга и Саксонии. Что касается Гогенцоллернов, правивших в Бранденбурге и в Восточной (княжеской) Пруссии, то они прямо выступали с претензиями на Ливонию, рассчитывая в отношении ее повторить опыт с секуляризацией Тевтонского ордена.

Ослабевшая Ганза (северо-германский союз городов) не была уже сколько-нибудь единым политическим целым. Противоречия между отдельными городами, входившими в Ганзейский союз, исключали возможность проведения. им единого и последовательного политического курса. Русское правительство должно было, конечно, учитывать враждебность Ганзы к планам утверждения Русского государства в Прибалтике, но оно не могло при этом упускать из виду того факта, что ганзейские города были крайне заинтересованы в русской торговле. Заинтересованность в русской торговле оказывала громадное влияние на политику ганзейских городов.

При столь сложной международной конъюнктуре было чрезвычайно важно выбрать наиболее благоприятный момент для начала военных действий. Этим благоприятным моментом мог быть только такой промежуток времени, во время которого четыре главные заинтересованные страны — Литва, Польша, Швеция и Дания — оказались бы так или иначе неспособными немедленно вмешаться в ливонские события. Важность выбора такого благоприятного момента обусловливалась и чисто военными соображениями относительно перспектив войны в Ливонии. Не имея в своем распоряжении морского флота на Балтике, русское правительство должно было считаться с тем, что это осложняет задачу завоевания Ливонии, а вмешательство какой-либо морской державы может весьма серьезно затруднить действия русской армии.

Благоприятный для Русского государства момент в Прибалтике наступил в конце 1557 — начале 1558 г. В 1557 г. прекратилась русско-шведская война. Попытки шведского короля Густава I Вазы привлечь к войне против Русского государства Данию, Литву, Польшу и Ливонский орден не дали никаких результатов, хотя, начиная в 1554 г. войну, шведский король определенно рассчитывал на союз с Орденом, который энергично толкал его на борьбу с Русским государством. Оставшись один на один с Русским государством, Швеция проиграла войну. В связи с этим Иван Грозный писал ногайскому князю Исмаилу: «Король немецкий нам сгрубил, и мы его наказали»[4]. Поражение произвело сильное впечатление на шведского короля, который вынужден был с тех пор вести крайне осторожную политику в отношении своего восточного соседа, заискивая перед ним. Правда, сыновья «наказанного» русскими Густава I Вазы не разделяли осторожной и выжидательной позиции своего отца. Младший, герцог Финляндский Юхан, внимательно следил за развитием событий в Ливонии и стремился овладеть опорными пунктами на южном берегу Финского залива, в то время как наследный принц Эрик носился с обширными планами установления полного господства Швеции на севере Европы. Позже он рассчитывал достичь этого путем брака с английской королевой Елизаветой.

Было очевидно, что со смертью Густава I Вазы Швеция вновь примет активное участие в ливонских делах. Однако и в этом случае Русскому государству нечего было слишком опасаться шведского нажима. Руки Швеции связывало все большее обострение шведско-датских отношений. Впоследствии уже при преемнике Густава I Эрике XIV обострение это привело к войне между Швецией и Данией.

Так выходили из игры, по крайней мере на некоторое время, два опасных претендента на ливонское наследство. Оставались Литва и Польша. Сигизмунд II Август не был, правда, безусловно связан какими-либо серьезными осложнениями международного характера. Ни Литве, ни Польше не угрожала в это время война с их соседями. Тем не менее оставалось фактом, что Литва и Польша не были еще готовы к решительной схватке с Русским государством. На это указывало то обстоятельство, что они отказались поддержать Густава I Вазу в борьбе с Иваном Грозным, не использовали для нападения на Русское государство столкновения его с Крымом в 1555–1556 гг. В 1557 г., буквально накануне начала Ливонской войны, Сигизмунд II Август не решился воспользоваться создавшейся благоприятной обстановкой в Ливонии для прямого подчинения ее себе. Большое значение имел также факт серьезных противоречий между Польшей и Великим княжеством Литовским. Польские магнаты и шляхта энергично стремились к тому, чтобы осуществить инкорпорацию Литвы в состав Польши. Литовские магнаты, которым принадлежал решающий голос в вопросах внешней политики Великого княжества, выступали решительными противниками инкорпорации и стремились основать польско-литовскую унию на принципах равноправного военного союза между двумя государствами. При таких условиях польские феодалы при всей своей враждебности планам укрепления Русского государства в Прибалтике не были заинтересованы в оказании Литве немедленной и энергичной военной помощи. В самой Польше руки короля были связаны резко обострившимся конфликтом между магнатством и шляхтой и быстрым распространением реформационных учений. Прямым показателем того, что ни Польша, ни Литва, которая была прежде всего заинтересована в ливонском вопросе, не были готовы к борьбе с Русским государством, является факт продления в 1556 г. истекавшего перемирия между Литвой и Русским государством на шесть лет. Весьма характерно, что в переговорах литовского посольства с московскими дипломатами подымался и вопрос о заключении вечного мира. Используя мирные настроения литовских дипломатов, Иван Грозный пошел дальше и направил в феврале 1558 г. королю Сигизмунду II Августу грамоту с предложением мира. Царский посланец должен был говорить о необходимости союза Литвы и Русского государства против Крыма. Поводом для посылки грамоты послужили известия о набеге крымских татар на Подолию. В том, что Литва и Польша будут не в состоянии немедленно вмешаться в Ливонскую войну, убеждали русскую дипломатию и полученные ею известия о тяжелой болезни короля.

Наконец, немалое значение имело то обстоятельство, что после военных действий 1555 и 1556 гг. против крымских татар Русское государство могло себя чувствовать относительно спокойно со стороны Крыма. Еще большую уверенность в том, что Крым не сможет навязать Русскому государству серьезной войны, должны были внушить русскому правительству события зимы и лета 1557 г., когда в результате морозов, голода и мора, а затем и засухи наблюдалась громадная смертность в Крымской и Ногайской ордах. От бескормицы начался массовый падеж скота.

Талантливый государственный деятель, «человек с сильной волей и характером»[5], Иван Грозный, возглавлявший деятельность русской дипломатии, не мог, конечно, не принимать во внимание все эти военные и политические обстоятельства. Они подсказывали русской дипломатии необходимость выбора прибалтийского варианта русской внешней политики, необходимость энергичной подготовки и начала Ливонской войны.

Но столкновение программы борьбы за Прибалтику и программы борьбы с Крымом и Турцией не было простым столкновением двух различных программ в русской внешней политике. За этим столкновением скрывался острый социальный конфликт между дворянством, являвшимся верной опорой самодержавия Ивана Грозного, и реакционным боярством. Дворянство было самым живым образом заинтересовано в усилении царской власти. С ее помощью оно рассчитывало расширить свой земельный фонд за счет боярских земель. Русский город, сильно выросший и окрепший экономически в первой половине XVI в., тоже поддерживал политику централизации государства. Разногласия по вопросам внешней политики ускорили разрыв царя, отражавшего интересы дворянства и верхушки посада, с «Избранной радой», ускорили переход Русского централизованного государства к политике прямого экономического и политического подавления боярства. Этот разрыв между дворянством и боярством падает на конец 50-х — начало 60-х годов XVI в. О разногласиях в связи с начавшейся Ливонской войной по вопросам внешней политики между Иваном Грозным и «Избранной радой», которая выражала настроения боярства, свидетельствует сам царь. «Како же убо воспомяну, — писал он в первом послании Курбскому, — о гермонских градех супротивословие попа Селивестра и Алексея и всех вас на всяко время, еже бы не ходити бранию, и како убо, лукаваго ради напоминания Датцкого короля, лето цело дасте безлепа рифлянтом збиратися?»[6]

В противовес программе борьбы за Прибалтику, которую поддерживало русское дворянство и купечество, «Избранная рада» выдвигала программу борьбы с Крымом и Турцией. Возможно, что одним из мотивов, руководившим деятельностью «Избранной рады», было стремление за счет крупных завоеваний на юге удовлетворить земельный голод дворянства и избежать таким образом конфискации государством боярских земель. Ничто как будто не противоречит и тому предположению, что «Избранная рада» рассчитывала за счет южных завоеваний серьезно расширить и собственно боярский земельный фонд. Реакционное русское боярство желало занять во вновь присоединенных южных областях такое же положение почти независимых государей, которое занимали в это время польские, литовские и украинские магнаты в восточных украинских и белорусских областях Литвы и Польши. Настаивая на крымско-турецком варианте, боярская группировка не могла не понимать необходимости союза с Империей, Литвой и Польшей. Очевидно, она готова была пойти на большие уступки польским и литовским феодалам. Зато союз с Литвой и Польшей мог укрепить политические позиции боярства в Русском государстве. Не случайно в годы иностранной интервенции начала XVII в. именно в среде реакционного боярства созрел план передачи русского престола королевичу Владиславу и установления таким образом унии с Польско-Литовским государством. Возможно, что Иван Грозный намекал именно на такие планы бояр, когда писал в 1564 г. Курбскому: «И се ли убо доброхотные есте и душу за мя полагаете, еже, подобно Ироду, ссущаго млеко младенца, меня смертию пагубною хотесте света сего лишати, чюжаго же царьствия даря во царство ввести?»[7] Нам кажется трудным предполагать, что под «чюжаго же царьствия царем» Грозный понимал удельного князя Владимира Андреевича Старицкого.

Программа борьбы за Прибалтику отвечала интересам дворянства и посадской верхушки. Дворянство рассчитывало на новые поместные раздачи земель в Прибалтике. Все более втягивающееся в рыночные отношения дворянское хозяйство нуждалось и в установлении правильных торговых отношений со странами Восточной и Западной Европы. Особенно большое значение торговля через Прибалтику имела для растущих русских городов. Русское купечество стремилось к тому, чтобы открыть русским товарам европейские рынки. Поэтому вполне естественно, что дворянство и посадские верхи оказывали энергичную поддержку внешней политике Ивана Грозного.

Необходимость доставить Русскому государству удобный выход к Балтийскому морю была осознана русской дипломатией еще во второй половине XV в. Окончательное присоединение Новгорода в 1478 г. к Русскому государству повлекло за собой резкое изменение политики русского правительства в отношении Ганзейского союза, хищническим образом эксплуатировавшего экономические ресурсы стран Восточной и Северной Европы и тормозившего своей торговой политикой нормальное развитие национальной торговли прибалтийских государств. В конце XV в. Русское государство нанесло могучий удар по хищнической посреднической торговле Ганзы. В 1492 г. против Нарвы был заложен русский Ивангород. Вслед за тем, в 1494 г. был закрыт ганзейский двор в Новгороде. В то время как в течение последующих 50–60 лет Ивангород непрерывно рос, нарвская торговля приходила в упадок. Экономический рост Ивангорода не мог не пугать ливонских феодалов и немецкие верхи ливонских городов, извлекавших огромные прибыли из посреднической торговли между Русским государством и странами Западной Европы. Ливонская политика Русского централизованного государства во второй половине XVI в. была развитием русской внешней политики конца XV в. Значение государственной деятельности Ивана Грозного в серьезной мере объяснялось тем, что он прекрасно понимал значение присоединения Прибалтики для нормального экономического развития Русского государства. «Он был настойчив в своих попытках против Ливонии, их сознательной целью, — указывает К. Маркс, — было дать России выход к Балтийскому морю и открыть пути сообщения с Европой. Вот причина, по которой Петр I так им восхищался!»[8]

Программа утверждения Русского государства в Прибалтике прямо отвечала национальным интересам страны, интересам ее успешного экономического развития, интересам борьбы за дальнейшую централизацию страны. Особенно сильно Русское государство нуждалось в приобретении металлических изделий и оружия, в найме квалифицированных специалистов: военных, строителей, оружейников и т. д. Между тем всякая попытка русского правительства наладить правильные сношения с европейскими странами через Прибалтику наталкивалась на упорное сопротивление Ливонского ордена и Ганзейского союза. Ожесточенными противниками установления регулярных экономических и политических связей Русского государства со странами Восточной и Западной Европы, испытывавшими острую нужду в русских товарах, были польские, литовские и шведские феодалы. Неудача экспедиции саксонца Шлитте, направленного в 1547 г. из Москвы в Империю для набора специалистов, ясно говорит о том, что политика Ордена и Ганзы ставила своей целью организацию экономической блокады Русского государства. Глава Ганзейского союза Любек, а затем орденские власти решительно воспротивились проезду в Русское государство набранных Шлитте людей. Более того, орденские власти сумели добиться от императора особого декрета, который вообще запрещал Ордену пропускать такого рода людей в русские земли. Смертная казнь угрожала в Ливонии тем, кто попытался бы самостоятельно пробраться из Ливонии в Русское государство.

О том, что речь шла о настоящей блокаде Русского государства, свидетельствует и политика Швеции и союзных Литвы и Польши. Шведский и польский короли принимали энергичные дипломатические шаги для того, чтобы помешать Русскому государству наладить сколько-нибудь серьезные связи с Европой и через Архангельск. Их сильно беспокоили завязавшиеся торговые связи Русского государства с Англией. В связи с этим Густав I Ваза обращался к английской королеве Марии, настаивая на прекращении англо-русской торговли, и добился даже от нее обещания, что английские купцы не будут снабжать русское правительство военными материалами. Еще весной 1556 г. Густав I Ваза убеждал своего наследника Эрика в том, что Русское государство стремится к полному господству на балтийском побережье, и считал, что предупредить это можно только в том случае, если Другие балтийские государства сумеют его опередить. Вслед за Густавом I Вазой о срочной необходимости предупредить и не допустить продвижения Русского государства к Балтийскому морю заговорил в своих письмах к римскому папе, Елизавете Тюдор, Филиппу II и в Голландию польский король и великий князь литовский Сигизмунд II Август. Особенно показательны обращения к английской королеве Елизавете польского короля Сигизмунда II Августа в 1566, 1568 и 1569 гг. по поводу торговли английских купцов в принадлежавшей тогда русским Нарве. Послания эти были написаны в самый разгар Ливонской войны, но они вполне отвечают тому курсу, которого в течение всей первой половины XVI в. держались короли Сигизмунд I и Сигизмунд II Август. В 1569 г. польский король писал, что московский государь «ежедневно усиливается по мере большого подвоза к Нарве разных предметов, так как оттуда ему доставляются не только товары, но и оружие, доселе ему неизвестное, и мастера и художники: благодаря сему он укрепляется для побеждения всех прочих [государей!]»[9]

Стремлением ликвидировать организовываемую польско-литовскими, шведскими и ливонскими феодалами экономическую и политическую блокаду Русского государства и объясняется важный пункт о свободе сообщений с европейскими странами через шведские владения, который был продиктован русским правительством побежденной Швеции в мирном договоре 1557 г. За разрешение русским купцам торговать в Швеции и через шведские владения проезжать «в Любок, и Антроп и во Ишпанискую землю и во Англию и во Францыйскую землю», взамен за свободу дипломатических сношений с европейскими странами через Швецию, русское правительство соглашалось предоставить аналогичные права шведским купцам и дипломатам в своих владениях. Любопытно, что при этом русское правительство прямо ссылалось на то, что этого добиваются «гости и купцы отчин великого государя изо многих городов»[10]. Уже в 1551 г. русская дипломатия угрожала войной Ливонскому ордену, добиваясь свободы торговли для русских купцов через Ливонию. В 1554 г. ей удалось включить этот пункт в договор о перемирии с Орденом. Разумеется, предоставляя английским купцам обширные привилегии в своем государстве, Грозный думал не только о политической стороне дела. Торговля с Англией была в его глазах еще одной брешью в воздвигаемой соседними державами стене экономической и политической блокады Русского государства. Наконец, прямым показателем твердого и заранее обдуманного решения русской дворянской дипломатии открыть Русскому государству удобный и широкий выход к Балтийскому морю является попытка русского правительства еще до начала Ливонской войны завести свой флот на Балтике. Весной 1557 г. на берегу реки Нарвы был заложен город: «Того же году, Апреля, послал царь и великий князь околничего князя Дмитрия Семеновича Шастунова да Петра Петровича Головина да Ивана Выродкова на Иваньгород, а велел на Нерове ниже Иванягорода на устье на морском город поставить для корабленаго пристанища…»[11]. Вскоре город этот был построен: «Того же году, Июля, — рассказывает летопись, — поставлен город от Немец усть-Неровы-реки на Розсене у моря для пристанища морьскаго корабленого…»[12].

Само собой разумеется, что все эти отдельные и временные успехи русской дипломатии не были действительным разрешением балтийского вопроса. Такое разрешение могла принести с собой только победоносная война с ливонскими феодалами и прочное закрепление за Русским государством балтийского побережья. Начавшаяся в 1558 г. Ливонская война соответствовала коренным интересам Русского государства. Она имела прогрессивный характер и потому, что отвечала интересам латышского и эстонского народов, изнывавших под гнетом немецких феодалов. Иван Грозный, выражая интересы подымающегося дворянства и купечества, впервые поставил в программе русской внешней политики балтийский вопрос в том объеме, в котором разрешить его удалось России только спустя полтораста лет. Вполне понятно, что такая широкая постановка балтийского вопроса противоречила внешнеполитическим планам консервативного боярства, заинтересованного в союзе с польскими и литовскими феодалами и боровшегося за децентрализацию Русского государства.