Ловушка Малеза, или О счастье жить в плену необычной страсти, мухах и причудах судьбы

8. Загадка Doros

Одно-единственное исключение из своего железного правила собирать только на острове я все-таки сделал. Один из двухсот двух видов мух, выстроенных рядами в моих ящиках, является пограничным случаем. Принес его человек-спутник. Eristalis oestracea — ильница оводовая, крупный, мохнатый экземпляр.

Красивая муха с непредсказуемым поведением. Наверное, ей приходилось бороться за выживание, потому как ее бизнес-концепция с незапамятных времен, возможно на протяжении миллионов лет состоит в том, чтобы, подобно овце в волчьей шкуре, рядиться под отвратительного носоглотчатого овода (Oestris bovis). Они действительно очень похожи. Корова, к примеру, едва ли заметит разницу, да и кто другой тоже вряд ли. Проблема заключается лишь в том, что в наших широтах носовой овод уже давно истреблен. Вот что творит защищающее сходство. Так что если вы онемели от изумления при виде других насекомых с узорами столь причудливого свойства, что до них едва ли додумался бы даже обкурившийся сюрреалист, то вполне вероятно, что они просто подражают чему-то уже несуществующему.

Дать объяснение необычному явлению — это искусство, не больше и не меньше. Иногда отделаться от вопросов прохожих удается, только рассказав о ситуации с редким гималайским навозным жуком, который когда-то в больших количествах и с большим успехом проживал в величественных кучах помета мохнатых мамонтов, а теперь, подобно какому-нибудь русскому князю в изгнании, перебивается скудными экскрементами яка. Чем больше я об этом думаю, тем яснее становится, какой огромной ошибкой была замена названия "история природы" прозаическим термином "биология".

Но вернемся к человеку-спутнику.

Окрестили его так дети. Редактор, принадлежащий к героическому типу журналистов, он круглый год каждую субботу с утра пораньше пытается развлекать людей по радио, для чего подсовывает микрофон под нос несчастному, который видит перед собой что-то интересное — птиц или еще что-то. "Смотрите! Стая свиязей". Ну что тут скажешь? Передавать по радио балет пока еще никто не додумался, а тут — пожалуйста. Как ни странно, судя по количеству слушателей, временами получается довольно неплохо, правда постоянно возникают проблемы с обновлением репертуара. Не осталось такой вышки для наблюдения за птицами, где бы эти редакторы уже не постояли помногу раз, разглагольствуя в утреннем тумане о птицах, которых видели годом раньше. Вероятно, они уже отчаялись. Причем до такой степени, что этим летом додумались до бредовой идеи устроить радиопередачи о мухах.

— Ну надо же, перед нами маленькая мушка-журчалка. Ой, вот она уже и исчезла.

Он появился накануне вечером, чтобы смонтировать во дворе спутниковый передатчик — огромную параболическую антенну, поскольку действо должно было разыгрываться в прямом эфире. Но первым делом он вручил мне маленький подарок, глухо жужжащий в вязанном шерстяном чулочке, который обычно натягивают на микрофон, чтобы заглушить шум ветра.

— Больше ловить было нечем, — объяснил редактор.

Муха. Человек-спутник принес с собой живую журчалку. В качестве своего вклада. Она пыталась выбраться через закрытое окно катера на пути от материка к острову, и редактор счел ее красивой и подходящей для подарка. Я осторожно заглянул в чулок, но тотчас поспешно снова закрыл отверстие. Неужели правда? Eristalis oestmcus. Вид, который я никогда не встречал. Ни до, ни после. Он стал у меня единственным исключением из правила собирать только на острове.

Радиопередача получилась вполне приличной, хоть и не легендарной, но еще несколько лет спустя можно было услышать, как невозмутимые островитяне рассказывают друг другу об идиоте, который носился по катеру, пытаясь поймать в шерстяной чулок шмеля.

Поездка на катере через залив занимает не более десяти минут. Море очень глубокое. Десять минут — это не много, но вполне достаточно для беседы о самом существенном. О торговле землей, о неверности, возможно, о какой-нибудь редкой птице. Такие разговоры на катере могут быть очень полезными, даже приятными, хотя слов произносится немного и они банальны. Это определяется временем поездки. Ее продолжительность хорошо известна, и все под нее подстраиваются.

Ничто так не способствует концентрации, как сознание ограниченности времени, а иногда и пространства. Если не знаешь, где проходит граница, все течет как обычно. Как сама жизнь. Неопределенно и неторопливо. Или как за разговорами, обычно возникающими при задержке поезда. Поезд внезапно останавливается. Никто не знает почему, а время идет. Начинаешь разговаривать с тем, кто сидит рядом, и поскольку ему тоже не известно, каким будет опоздание, беседа получается какой-то бесформенной. Только когда поезд вновь трогается и становится ясно, сколько у вас в распоряжении времени, вы находите общий язык. Часто непосредственно перед тем, как одному из вас или обоим надо выходить.

— Когда ты поедешь домой?

Так всегда звучал первый вопрос, который задавали дети человеку, приехавшему к нам в гости. И только потом начинали знакомиться.

Род Eristalis (пчеловидки, или ильницы) состоит из сплошных обманщиков, на острове их чуть более дюжины видов, большинство из которых выглядят как пчелы. Один из наиболее обычных видов — Eristalis tenax (пчело-видка обыкновенная, или ильница цепкая) — так безумно похож на медоносную пчелу, что почти никогда нельзя быть до конца уверенным, какое из двух насекомых проносится мимо. Пчеловидка так великолепно маскируется, что блеф в свое время помог ей проникнуть даже в Библию. Такого не удавалось ни одной другой журчалке. Во всяком случае, насколько мне известно. Данный вопрос никогда не пользовался повышенным вниманием толкователей.

Соответствующее место находится в четырнадцатой главе Книги Судей Израилевых, в древнем сказании о Самсоне, который под конец жизни совершил ошибку, влюбившись в Далилу. Впрочем, сейчас нас интересует более ранняя история, когда Самсон направлялся в Фимнафу, к заливу Акаба, чтобы посвататься к совсем другой женщине. Как некоторые, возможно, помнят, на него тогда напал рычащий лев, которого он растерзал на куски голыми руками, ибо Самсон принадлежал к ветхозаветным героям, пользовавшимся поддержкой Духа Господня, а следовательно, мог свободно за одно утро лишить жизни тысячи филистимлян. В этом контексте неудивительно, что львы на Ближнем Востоке оказались истребленными; скорее странно, что последние экземпляры дотянули до начала XX века.

Как бы там ни было, сватовство прошло успешно, и когда Самсон, некоторое время спустя, направлялся на свадьбу, то вновь проходил мимо того места, где убил льва. Он принялся с любопытством разглядывать останки животного и обнаружил, что в них поселился пчелиный рой. Не долго думая, Самсон отведал меду, и тут ему в голову пришла замечательная мысль — путем пари выманить у свадебных гостей по рубашке. "Загадаю я вам загадку; если вы отгадаете мне ее в семь дней пира, и отгадаете верно, то я дам вам тридцать синдонов‘^:' и тридцать перемен одежд; если же не сможете отгадать мне, то вы дайте мне тридцать синдонов и тридцать перемен одежд".

Интересно, зачем они ему понадобились? Вероятно, игры и забавы были просто способом занять время на столь долгих пиршествах. Гости, во всяком случае, единодушно приняли пари и попросили Самсона загадать им загадку.

Которая звучала так: "Из ядущаго вышло ядо-мое, и из сильного вышло сладкое". Догадаться они, конечно, не смогли. Даже не приблизились к разгадке.

Единственное, что оставалось гостям, чтобы получить весьма далекий от жизни в ее обычном течении ответ (гниющие львы порождают пчел), — обратиться к новоиспеченной жене Самсона, пригрозив ей смертоносным пожаром, если она не сумеет обманным путем выведать у мужа разгадку. Она сумела, гости угадали правильно, и все заканчивается привычной оргией насилия, где Самсон (в соответствии с изначальным планом Духа Господня) убивает тридцать мужчин, а потом в страшном гневе возвращается домой без жены. Далее следует месть в различных формах, затем на горизонте появляется Далила, и все окончательно идет к черту. Это не требует комментариев. Такова уж Книга Судей. Интересны здесь пчелы.

Знатоки Библии сейчас, кажется, в основном сходятся на том, что рой пчел в трупе льва — просто отражение древнего суеверия, согласно которому медоносные пчелы могли спонтанно возникать из навоза и разного рода гнили. Это было впервые поставлено под сомнение только в XVII веке, и еще значительно позже многим очень не хотелось признавать, что пчелы, выползавшие из зловонного месива тленности, были всего лишь так называемыми пчеловидками цепкими, замаскированными под пчел журчалками вида Eristalis tenax. Самсон видел пчеловидок. Мед же явился в одном из позднейших утомительных и надуманных толкований.

Неужели со временем это однообразие не приедается? Рано или поздно мне непременно задают такой вопрос. Остров ведь невелик. И количество видов журчалок не безгранично. Скоро они уже все будут у меня в ящиках. Мой добрый друг, первейший знаток, обычно говорит, что в лучшем случае, если мне выпадет счастье жить долго, я могу рассчитывать обнаружить на острове двести сорок видов, едва ли больше. С промежутком во много лет между последними. Так обстоит дело с этой фауной — и островом. Уже сейчас, через семь лет, стало трудно находить что-то новое. Но однообразно? Нет, нет. Возможно, одиноко.

Для энтомолога пятнадцать квадратных километров — целый мир, отдельная планета. Не как сказка, которую читаешь детям раз за разом, пока они не выучивают ее наизусть. И не как Вселенная или микрокосмос, такое сравнение мне не по душе, а именно планета, не больше и не меньше, но со многими белыми пятнами. Даже если я рано или поздно пробегаю с сачком целое лето, не прибавив к коллекции ни единого вида, пробелы в знаниях все равно останутся такими же большими, если не совершенно необъятными. Собственно говоря, пробелы все время увеличиваются параллельно со знаниями. Как в тот день, когда мир изменился.

Был самый обычный июльский день, я расположился на утреннем солнце, чтобы позавтракать и понаблюдать за тем, как с дальних шхер появятся крикливые крачки, чтобы половить в нашем озере рыбу. Поначалу я ничего особенного не заметил — ведь ближе к середине лета всегда утрачиваешь остроту восприятия, но потом мой взгляд почему-то сместился в сторону душицы, посаженной мною на маленькой грядке по той лишь причине, что цветы душицы хорошо приманивают мух. Там что-то было не так, причем с пче-ловидками.

Следует сказать, что в тот год я уделял особое внимание видам из рода Eristalis. С ними дело обстоит непросто. Ну, разумеется, не с oestracus — иглицей оводовой, а с некоторыми другими. Несколько довольно обычных видов очень похожи друг на друга, и чтобы отличить их на булавках, приходится долго сидеть у микроскопа в сомнениях. Иногда определить вид бывает легче в поле, даже не отлавливая мух, поскольку по крайней мере две наиболее внешне похожие пчеловидки ведут себя по-разному. Они летают в разное время и не наведываются на одни и те же цветки. Я частенько развлекался подобными наблюдениями, правда продвинулся не слишком далеко, но усвоил вполне достаточно, чтобы суметь заметить, если происходит что-то странное. Мухи на душице выглядели как совершенно новый вид.

И самое удивительное, что они сидели буквально повсюду.

Каждое лето я все еще нахожу новые виды, отдельные экземпляры, неожиданно обнаруживая мух, которые тут все время присутствовали, но они настолько редки, что раньше просто не попадались мне на глаза. Не сомневаюсь, что моя коллекция, сколько бы я ею ни занимался, всегда будет содержать такие загадочные одиночные экземпляры. Но сейчас речь шла о другом. Это явно был новый для меня вид — Estralis similis, — но загадка заключалась в том, что все ими просто кишело. Уже в тот первый день я увидел наверняка сотню штук. К тому же они были большими, как пчелы. Загадку усугубляли сведения из книг: там значилось, что данный вид пока удалось отловить в Ш веции один-единственный раз, на острове Готска Сандён, и в одном-единственном экземпляре.

Мир действительно изменился. Нашествие.

Именно в такие мгновения энтомолог становится рассказчиком. Он готов почти на что угодно, лишь бы его кто-нибудь выслушал и, быть может, понял, и идет на любые уловки, только бы не остаться один на один с увиденным. Он способен выносить одиночество, как немногие, но не в такие моменты.

Позже я узнал, что нашествие Estralis similis захлестнуло страну широким фронтом; этот вид тучей налетел на нас с юго-востока, и, принимая во внимание, сколько штук я увидел на острове в первый день, речь, вероятно, шла о сотнях тысяч, возможно миллионах, мух. Журчалки иногда так поступают — срываются с места и меняют среду обитания. Никто не знает почему, но можно предположить, что такое поведение имеет свои преимущества. Именно этому виду, похоже, удалось обосноваться у нас на острове, поскольку теперь я ежегодно встречаю их по несколько штук. Конечно, их можно отнести к мигрантам, но мне кажется, что они обосновались тут прочно и им у нас нравится. Во всяком случае, здесь процветают виды, которые каждый год перемещаются, — действительно известные дальними перелетами представители родов Eupeodes, Scaeva, Syrphus. Их личинки питаются тлей, которая вообще появляется очень неравномерно, но иногда вдруг возникает в огромных количествах, и тогда мухам имеет смысл завладевать большой территорией; если же в данный момент много тли оказывается в какой-то другой части Европы, они перелетают туда. Окольцовывать их довольно бессмысленно, а радиопередатчики подходящего размера, кажется, пока не удалось создать даже японцам, но проследить пути перемещающихся на дальние расстояния журчалок все-таки можно, если исследовать происхождение частичек пыльцы, которые они приносят с собой на волосках. Это хлопотно, но возможно. Когда погоня за видами перестает приносить плоды, мне остается вплотную заняться решением загадок. А их, поверьте, много. Некоторые виды достигают пика известности именно в силу своей загадочности. И одним из наиболее таинственных является Doros — дорос.

Временами возникают слухи, что его загадка решена, поскольку кто-то обнаружил личинки и сумел установить сложную связь между ними и какой-то подземной, питающейся на корнях тлей, но достоверные доказательства по-прежнему отсутствуют. Ситуация усугубляется тем, что Doros profuges (дорос сетчатый)

ведет себя крайне непоследовательно. Хотя эта муха большая и красивая, совсем непохожая на других и встречается чуть ли не во всех странах Европы, о ней все еще почти ничего не известно. Никто не знает, чем она питается и почему ее поведение столь непредсказуемо. Она внезапно появляется где-нибудь в одном экземпляре, а потом исчезает навсегда. И повсюду считается раритетом. Большая редкость обнаружить две штуки в одном и том же месте. Почему?

Знать я тоже не знаю. Но поскольку я поймал семь экземпляров у себя на острове, что является для Европы уникальным рекордом, у меня имеются собственные теории. Скажем, личинки обитают под землей и очень чувствительны к свойствам почвы. Кое-что, как уже говорилось, на это указывает. Возможно, им необходима известь. Этим может объясняться редкость вида. Непредсказуемость, в свою очередь, вероятно, связана с тем, что развитие занимает несколько лет, и поэтому мухи появляются не каждый год. Из моих семи экземпляров четыре относятся к одному году, а три к другому. Помимо них, я не видел и следа этой мухи. Это можно считать фрагментом голово-ломки. Другое возможное объяснение заключается в том, что Doros летает денек-другой, а потом умирает как поденка. Увидевшему ее собирателю просто повезло. Семь штук видит только тот, кто никогда не двигается с места. Есть ли тут повод для грусти?