Ловушка Малеза, или О счастье жить в плену необычной страсти, мухах и причудах судьбы

9. В тени вулкана

В ночь со 2-го на 3 февраля 1923 года разверзлась преисподняя. Впоследствии пережитое никак не отпускало Малеза. Оно превратилось в постоянно повторявшийся в его рассказах ударный эпизод, ставший с годами некоей основой для развития идей о сказочном острове, а может, и целом континенте, который погрузился в море. То, что земля у него под ногами сотрясалась, не оспаривали даже любители позлословить за его спиной. А без таковых не обошлось.

В ту зиму Малез вместе с двумя потрепанными жизнью русскими добытчиками пушнины путешествовал по пустынным местам. Они обитали где-то в бухте Ольги, на востоке Камчатки, в сотнях километров от ближайшего жилья. Чем именно он там занимался и по чьему заданию, как всегда, немного не ясно — можно строить любые догадки, но формальной целью являлось продолжение сбора зоологической коллекции для Государственного музея естественной истории, а также подготовка так и не законченного описания региона с привлечением многочисленных панорамных снимков с горных вершин. Жили они в палатках или в невероятно грязных лачугах из торфа и березовых бревен. Не вместе, а каждый по отдельности, на расстоянии нескольких десятков километров, чтобы, как говорилось, не мешать друг другу охотиться. Двустволка, карабин винчестер, мешок муки, соль и несколько соболиных капканов. Фотоаппарат, котелки и бодрое настроение.

Все начиналось хорошо. Метели, конечно, были страшные, а дни короткие, но уже месяца через два они смогли поменять белье, поскольку достигли горячих источников в долине между сопками. Их образ жизни был экстремальным по своей простоте. Ели они мясо, вареное или обжаренное. Диких оленей, медведей и птиц. Хлеб выпекался способом, до которого мог додуматься только оказавшийся в лесу холостяк: "Чтобы не тащить с собой или не мастерить миску для теста, охотники выкапывали ямку в муке прямо в мешке, вливали туда воду, сыпали соль, иногда соду, помешивая палочкой до получения теста; муку при этом брали с боков миски". Затем тесто варили в медвежьем жиру. Пропитание, не более того.

Как-то раз в начале февраля Малез в одиночестве отправился на побережье, чтобы забрать кое-какие предметы первой необходимости и припрятать свои трофеи на складе припасов, устроенном в нескольких сотнях метров от воды. За ночь выпал свежий снег, поэтому выбраться обратно оказалось труднее, чем предполагалось. Запряженные собаками сани были тяжело нагружены, а дорога пришла в полную негодность. Малез не видел иного выхода, как заночевать по пути в старой охотничьей лачуге — ветхой юрте, коньковая балка которой провисла под тяжестью торфяной крыши словно гамак. Он приготовил на имевшейся там печке скудную трапезу и развернул в темноте спальный мешок. Сразу уснул. Но вскоре проснулся, точно на море.

В ту ночь на Камчатке произошло мощное землетрясение. Малез описал эти события в своей первой книге "Охота и землетрясения". Рассказал о том, как едва сумел выбраться из юрты прежде, чем рухнул потолок, о невероятном грохоте, о березах, которые раскачивались и ломались, несмотря на царившее той ночью полное безветрие. Написал он и о полной неизвестности на рассвете, и о том, как позднее отыскал своих товарищей, живыми, но до смерти перепуганными. Их припасы на берегу, лодка и даже росший неподалеку от воды лес исчезли. Мощнейший цунами поднял многометровый ледяной вал, который подобно рубанку зачистил все на своем пути на несколько километров. Ничего не осталось. А толчки продолжались. "Первые три дня все сотрясалось примерно каждые пять минут, потом — каждые пятнадцать, а через месяц — раз в час, и когда я покидал эти места в начале июня, в день происходило от одного до трех толчков".

Русские отбыли уже через месяц. Они настолько боялись, что земля может уйти под воду, что задерживаться долее не решились. Они двинулись пешком на юг, в сторону Петропавловска, Малез же остался в гордом одиночестве, радуясь тому, что муки теперь хватит на дольше. К несчастью, волки загрызли его собак, но ему, похоже, удавалось сохранять присутствие духа, а потом подоспела подмога. В книге подробно и смачно рассказывается об искусстве жарки в яме медведя. "Жирные подушечки из соединительных тканей на подошвах лап медведя, способные раньше состязаться в упругости с гуттаперчей, настолько растекаются, что их можно есть чайной ложкой". Тоски по дому для него просто не существовало.

Ближе к осени Малез поехал в Японию, чтобы купить фотопленку. Стеклянные пластинки унесло цунами, а выписывать новые на Камчатку, посреди революционных беспорядков, представлялось делом практически безнадежным. Кроме того, ему требовалось кое-что еще. Поэтому он отправился на корабле в Иокогаму, намереваясь отсутствовать всего несколько недель. Как всегда, получилось не совсем так, как он предполагал.

31 августа 1923 года произошло сильнейшее в истории Японии землетрясение — что характерно, всего лишь через несколько дней после прибытия туда нашего друга Малеза. В момент катастрофы он находился на втором этаже гостиницы в городе Камакура, неподалеку от Токио, куда отправился в сопровождении нескольких друзей, очевидно решив устроить себе отпуск и покупаться. Землетрясение застало его в дверях: "Я как раз уговорил себя, что едва ли стоило ехать на один из лучших курортов Японии, чтобы валяться в постели, и куда лучше пойти на берег и посмотреть, годится ли набегающая зыбь для так называемого сёрфинга".

Мне трудно представить себе Рене Малеза в купальных штанах с доской под мышкой, но до этого дело не дошло, поскольку в следующую секунду пол и потолок исчезли, и только Малез так и остался стоять в дверном проеме: "Дом бросало из стороны в сторону, как корабль при сильнейшем шторме". Надо на улицу, пулей.

Я преодолел уже половину пути, когда передо мной внезапно распахнулась дверь, из нее, словно пушечным выстрелом, выбросило полную пожилую даму в одной сорочке и швырнуло в противоположную стену, где дама рухнула, словно куль. В несколько прыжков я миновал ее и очутился у лестницы, но когда, обернувшись, увидел, что она так и лежит, я устыдился, вернулся и сумел помочь ей тоже выбраться на лестницу и спуститься вниз. Объяснить, почему нас со старухой не стряхнуло с лестницы, выше моих сил.

Далее следует уникальное описание бедствий в Иокогаме и Токио — уникальное потому, что Малез изображает блуждания в аду не только как ад. В катастрофе погибли сотни тысяч людей, и Малез, находясь в эпицентре огненного шторма, видел все это — груды трупов и разрушения — своими глазами, но тем не менее он упорно выстраивает рассказ как репортаж в лучших традициях документалистики, не оставляя ни малейшей щелочки для собственного страха и отчаяния. Словно ничто не могло вывести его из равновесия. "Потом мы спокойно проспали там всю ночь, невзирая на сотрясавшие землю то сильные, то более слабые толчки, а тем временем пылающий Токио окрасил небо в кроваво-красный цвет".

Его жизнеутверждающий пафос вполне мог объясняться тем, что по пути домой он немного пообщался в Москве с Альбертом Энг-стрёмом. Теперь, когда во всей Японии не осталось пленок, возвращаться обратно на Камчатку особого смысла не имело. Кроме того, Малез пропустил последний в том году корабль. Значит, домой. Через Владивосток. Задача оказалась не из легких, поскольку у него в паспорте не хватало нужных виз. Но под конец все уладилось, вероятно потому, что никто из советских таможенников не смог устоять под натиском настырного шведа, которому, в довершение всего, еще каким-то чудом удалось заделаться дипкурьером. Бывший русский консул из какого-то японского города навязал ему перед отъездом несколько писем для передачи некоему комиссару во Владивостоке. Во все годы существования Советского Союза это был один из самых действенных способов обойти с бюрократию.

Теперь это уже довольно давняя история. Как-то раз у меня возникло дело в Каракалпакии, в Узбекистане, и в 13.25 я вылетел из аэропорта Арланда. В самолете, который ежедневно пролетает над моим островом без двадцати два, я оказался рядом с московским корреспондентом газеты "Экспрессен". Мы незамедлительно начали друг перед другом хвастать.

Мне предстояла поездка на Аральское море. Возможно, не столь завидная, но похвастаться ею все же стоило — ведь дело происходило до падения империи, а в то время никто не мог свободно путешествовать в восточном направлении. Однако на корреспондента это впечатления не произвело. Зато он выдал мне в ответ целую серию более или менее жутких историй, которые у журналистов всегда наготове, если припрет. Я попытался рассказать о своих приключениях в Северной Сибири годом раньше. Никакой реакции. Его истории теперь приобрели уже откровенно сюрреалистический характер.

Короткая пауза. Мы расстегнули привязные ремни.

Я помахал письмом к советскому министру по вопросам окружающей среды от шведского министра Биргитты Даль, которое мне через третьи руки поручили передать лично, поскольку почтовая связь доверия не вызывала. Корреспондент посмотрел на меня свысока, словно его портфель был набит гораздо более важной курьерской почтой. Через пятнадцать минут у меня в рукаве остался только один козырь.

— Кстати, я тут живу, — сказал я как бы между делом, когда под нами распростерся остров. Это подействовало. Во всяком случае, отчасти. Если человек живет в шхерах, можно предположить, что он зарабатывает много денег, а такое в журналистских кругах ценится, в общем-то, больше всего остального. Я стал затаив дыхание всматриваться в остров. Неужели сработает?

Прошло несколько секунд, ну полминуты, не больше. И тут я, слава богу, увидел сигнал к решающему удару.

— Видите, там, внизу, — сказал я, — посреди острова, по эту сторону озера что-то мигает.

Журналист перегнулся через меня, поскольку я сидел возле окна.

Разумеется, он заметил, как на берегу что-то сверкнуло, после чего я с вальяжной легкостью заядлого путешественника смог поставить точку в разговоре словами:

— Это солнечные зайчики. Мои дети, знаете ли, посылают сигналы. Зеркалом из ванной комнаты.

Журналист пересел на другое место еще до того, как мы пролетели остров Готска Сандён.

До этого момента — до ноября 1923 года — проследить жизнь Малеза довольно легко. Он путешествовал четыре года, затем вернулся обратно в Стокгольм. Но здесь он вскоре полностью исчезает из поля зрения.

Малез пишет книгу, которая выходит на следующий год, и самым простым было бы начать, как Стен Бергман, колесить по Швеции, внимая восхищению народа. В качестве лектора. В таких делах он был мастером. Однако Малез ничего подобного не предпринимает. Он уезжает обратно. Уже летом 1924 года он возвращается на свой убогий форпост на берегу Тихого океана. Почему?

Ключей к разгадке два: судя по некоторым признакам, Стен и Рене заключили своего рода соглашение о том, что всеми контактами с публикой будет заниматься Бергман. Точно я этого не знаю, но родственники Малеза дали мне понять, что в старости того не вполне удовлетворяла доставшаяся ему роль второй скрипки. Предисловие к своей книге он начинает заверениями в том, что она не является официальным описанием его участия в камчатской экспедиции, а повествует лишь о годе, который он провел там в одиночестве. Как будто писать о первых трех годах ему не разрешили. Бергман же за короткое время стал мегазвездой, которой предстояло войти в историю.

Малез уехал обратно в необитаемые места, чтобы что-то доказать?

Сбежал?

Или просто влюбился?

Второй ключ к разгадке заключается в том, что его книга посвящена на редкость яркой женщине — Эстер Бленде Нурдстрём. Той самой, которой поехать с ними в первый раз не позволил Бергман. Возможно, она и есть объяснение того обстоятельства, что Рене пробыл на родине так недолго и вскоре вернулся на Камчатку. Представить себе, что его вновь повлекли в дорогу пилильщики, я просто не могу, хотя как раз я принадлежу к людям, способным поверить почти во все что угодно, когда дело касается энтомолога. Как бы то ни было, примерно через год на Камчатку отправилась и Эстер Бленда, а во вторую годовщину японского землетрясения, 31 августа 1925 года, они там поженились.

Проследить жизнь Малеза далее, как уже говорилось, достаточно трудно, однако известно, что он пробыл на Дальнем Востоке вплоть до 1930 года, а Эстер Бленда — всего два года. Мне удалось обнаружить лишь одно письмо, написанное Малезом в декабре 1927 года и адресованное одной из его тетушек. В это время он заведовал советской соболиной фермой в деревне Елизово неподалеку от Петропавловска — "двести пятьдесят рублей в месяц при том, что от меня требуется только разгуливать, изображая начальника, и раздавать указания". Далее выясняется, что раньше они с Эстер Блендой жили в другой деревне — Ключи, вблизи самой высокой в мире восхитительно красивой Ключевской сопки. Зарабатывали на жизнь они, по-видимому, фотографированием. Теперь же Малез остался в одиночестве. Он пишет: "Не думай, что мы с Эстер Блендой расстались как-нибудь не по-доброму, напротив, я почти уверен в том, что она сюда вернется".

Но она не вернулась. В 1929 году они развелись. О каких-либо дальнейших контактах между ними ничего не известно. Биографы Нурдстрём утверждают, что их брак был фиктивным и что мужчины ее вообще не интересовали. Другие говорят, что она просто использовала доверчивого друга детства. Пусть так, но столь же вероятно, что они просто были двумя очень одинокими людьми, пустившимися в бегство и составлявшими друг другу компанию там, где мир прекрасен, жесток и вновь прекрасен. Впрочем, то, что по крайней мере Малез был влюблен, можно утверждать довольно решительно. Эстер Бленду любили все. В ней имелось что-то, против чего не могли устоять ни мужчины, ни женщины. Никому так и не удалось сформулировать, что именно в ней так притягивало, хотя многие пытались.

Она родилась в 1891 году и рано завоевала известность в стокгольмской прессе как журналист, пишущий под псевдонимом Мальчик, позднее Банзай. Ее глаза!.. По сей день можно услышать о ее глазах, загадочном шарме и невероятной противоречивости. Эстер Бленда Нурдстрём была непредсказуемой, об этом свидетельствуют все, кто ее знал; в кругу друзей она могла сверкать, как звезда, неотразимая любительница вечеринок, веселая, с отличным чувством юмора, заводная, всегда готовая под настроение сыграть на гармошке, спеть или рассказать хорошую историю. Но столь же часто она впадала в уныние и исчезала — уносилась вдаль на мотоцикле или отправлялась в долгие походы по диким местам. Она много путешествовала, часто в одиночку, иногда инкогнито. Джек Керуак еще не успел родиться, когда Эстер Бленда Нурдстрём бродяжничала по США, передвигаясь автостопом или "зайцем" на товарных поездах, в вагонах для перевозки скота.

Ее писательский дебют сразу принес успех. Книга-репортаж "Служанка среди служанок" вышла в 1914 году и была продана в количестве тридцати пяти тысяч экземпляров. Сменив одежду, она под вымышленным именем устроилась служанкой к ничего не подозревавшему фермеру в провинции Сёдерманланд и вскрыла своим острым пером целый гнойник из разного рода несправедливостей, о существовании которых ее буржуазные читатели явно успели позабыть. Разразились долгие, жесткие дебаты, имя Эстер Бленды было у всех на устах. Сама же писательница отправилась в Лапландию — работать учительницей в саамской деревне. Отсутствовала девять месяцев. Жизнь там была тяжелой, но результатом стала одна из лучших книг Нурдстрём — "Народ чумов" (1916).

Сейчас Эстер Бленду принято сравнивать с Гюнтером Вальрафом, который на тот момент тоже еще не родился. Не возражаю. Она была столь же отважной и решительной, как он, ей так же хотелось испытать себя. Сопоставим даже их успех. Однако ее книги запоминаются иным. Благодаря своим социальным репортажам Эстер Бленда остается в литературе живым именем, и специалисты по гендерным исследованиям неизменно включают ее в свои обзоры, но есть еще одна причина, по которой читатель, взявший в руки ее книгу, вскоре погружается в нее с головой. И тут мы далеко уходим от немецких журналистских расследований.

Если Эстер Бленда на кого-то и похожа, то не на Вальрафа, а на Брюса Чатвина. Никто из шведских писателей не напоминает мне его больше, чем она. Они одинаково загадочны, недостижимы и оставили у всех в памяти одинаково яркий след. Тот же беспощадный взгляд, то же непревзойденное мастерство в искусстве блистать и нравиться. Они постоянно бегут, возможно от самих себя, оставляя за собой шлейф грезящих поклонников, вопросов и нескончаемых размышлений о бисексуальности и всевозможных противоречивых страстях. Даже навязчивый интерес к кочевникам и самым бедствующим один и тот же, почти идентичный. Два исчезнувших странника. Остальное — легенды. Чатвин умер от СПИДа в сорок восемь лет; Эстер Бленда Нурдстрём скончалась после кровоизлияния в мозг в сорок пять.

Ее самая удивительная книга, и безусловно лучшая — "Деревня в тени вулкана" (1930), рассказывает о годах, проведенных на Камчатке — в "золотом краю оптимистов и лени". Девиз взят у забытого сегодня поэта Роберта Уильяма Сервиса. Он звучит так: "Lover of the Lone Trail, the Lone Trail waits for you". Книга забавная, местами безумно веселая, но в то же время поистине захватывающая и грустная. Писательница рассказывает о жизни в деревне на Камчатке, сидя дома в Швеции и оглядываясь назад с тоской, которой пронизаны все описываемые ею то забавные, то трагические человеческие судьбы.

Однако о муже она так и не написала. Ни строчки. Очевидно, он разгуливал где-то с сачком. Тем не менее именно у нее можно найти наиболее вероятное объяснение тому, почему Рене Малез задержался на Камчатке на десять лет. Мне кажется, ему там просто-напросто нравилось. Это был его край.

Ключевская сопка устремлена в небо. Она словно бы знает, что является самым большим вулканом в мире, и потому стремится подняться еще выше; будто ее раздражает привязанность к земле и она в ненасытном тщеславии прорывается через космос, желая достичь небес.